# Под пятой сталинского произвола

Натан Крулевецкий

Автор этих мемуаров, еврей-коммунист, получивший два срока в лагере за антисоветскую агитацию, рассказывает, какие издевательства он наблюдал там.

## (Титул)

Ванновка, Южный Казахстан

5 января 1963 г. 3-ий вариант

(1-ый вариант 1957 г. 2-ой — 1962 г.)

Под пятой сталинского произвола

или

Хождение по тюрьмам

(жизнеописание)


Сегодня 5 ноября 1963 года снова приступаю к пересмотру и исправлениям


Ванновка

Южный Казахстан

28 марта 1958 г.

Еврей из маленького местечка ищет правду

(Воспоминания)


Примечание составителя файла fb2. Все примечания, если не указано иное, написаны Красноярским обществом «Мемориал». Исправлены опечатки. Добавлены тире, буквы «ё», неразрывные пробелы.

Примечание. Рукопись подготовлена к печати Красноярским обществом «Мемориал». Исправлены только очевидные описки и знаки препинания. В остальном рукопись воспроизведена полностью в авторском варианте. Из 12 тетрадей две отсутствовали, этот разрыв помечен в оглавлении.

## Завещание

Завещаю свою рукопись моим дорогим племянникам. Всё что тут написано — это истинная правда. Все описанные здесь события происходили лично со мной, или я их наблюдал как очевидец. Но невзирая на всю эту правду, напечатать мне её не удалось. Мои консультанты, Бондарев, автор “Тишины”, Бакланов, автор “Июль 1941 г.” и Редколлегия журнала “Новый Мир”, заверили меня, что при моей жизни она напечатана быть не может. Вот и оставляю вам: храните её лет 20. Может наступит такое время, когда можно будет открыто рассказать о всём случившемся в наше время, с вашими отцами и дедами. Тогда привлечёте литератора для отделки и сдадите в печать.

Куйбышев, 22 августа 1972 года

Крулевецкий

## Предисловие

Ванновка 8 марта 57 г.

Собираясь уходить из жизни, мне хочется поведать будущим поколениям как жилось людям в нашу бурную эпоху, как люди искали правду жизни, какие разочарования постигали их на этом пути и каким страданиям и жестокостям они подвергались. Неслыханные жестокости, о которых я здесь поведаю, были уделом не одиночек, а десятков миллионов людей. И я не собираюсь делать какие-то оригинальные сообщения. Наоборот, я уверен, что когда мои воспоминания смогут быть напечатанными, когда люди получат возможность делиться своими переживаниями, то подобных повествований будет большое множество.

И всё же я хочу приобщить к ним и свои свидетельские показания, чтобы показать, сколько горя и страданий великие мира причинили людям стремясь якобы облагодетельствовать человечество.

Пусть моё повествование послужит предостережением, что всякое насилие над массой людей порождает только зло. Какие бы благие намерения ни имел вождь, если он насильственно навязывает их обществу, то кроме зла, он ничего не принесёт.

### Трудная судьба этих записок

Когда мне перевалило за 20 лет, я понял что моё место среди борцов за социализм. Это сознание было ещё зелёное и незрелое, но достаточное настолько, чтобы вся моя деятельность и поиски правды жизни, повернулись в сторону социализма. А когда мне исполнилось 30 лет, я завершил свои искания вступлением в коммунистическую партию. Я это понимал как вступление в новую жизнь, как полное посвящение своей жизни идеям коммунизма. Я это воспринимал очень восторженно. Этот восторг начался ещё задолго до официального вступления в партию, со дня приезда в СССР, в начале 1924 года.

Такой душевный настрой порождался духом революционности и демократичности господствовавшем в стране первые 10 — 15 лет после революции. Но уже с начала 30-х годов стали намечаться перемены, которые внушали недоумения и даже сомнения. Особенно возрос у меня внутренний протест во второй половине 30-х годов, когда произвол стал действовать открыто. Я стал подумывать, что руководство партии, и в особенности Сталин, повели страну по ложному и вредному пути. Всё это была не твёрдая уверенность, а колебания. Но чем дальше тем больше эта уверенность крепла. И окончательно упрочилась, когда я переступил порог тюрьмы и увидел обратную сторону монеты. Ещё до ареста я был подготовлен к отрицанию всякой правомерности произвола, наблюдая дела 1936 — 1937 г. г., испытав и на себе лично, как меня вдруг объявили “польским шпионом”, и целый год почти я ещё ходил по воле с этим клеймом.

В тюрьме я увидел такие “чудеса”, которые меня окончательно потрясли. И уже в первый месяц моего тюремного бытия, мне непреодолимо захотелось написать и поведать всему миру, что творят эти злодеи, прикрываясь святым именем коммунизма.

Арестован я был 21 ноября 1937 года, а 4 дек. меня перевели в “камеру ужасов” куда следователь водворил меня, как он сказал, чтобы “вразумить”, чтобы я начал “признаваться”. Пытки, которым здесь подвергались все поголовно, и я с ними, возбудили у меня главную реакцию, поведать о всём здесь происходящем — потомству. На задний план ушли физические и моральные страдания от пыток своих и чужих, одна страсть овладела мной: записать всё это. Но как, ни бумаги, ни карандаша. И я объявил голодовку, получил бумагу после двух дней голода, и в заявлении описал это, протестом на имя начальника областного МГБ. Я конечно знал, что мой протест не смягчит наше положение, но я наивно верил, что мой протест подошьют к моему делу и лет через 50 он всё таки будет обнародован.

С тех пор уже прошло больше 32 лет и всё это время во мне живёт неистребимая жажда рассказать, что сотворил тогда произвол со мной и с миллионами людей мне подобных.

10 лет я тогда пробыл в лагере, часто писал и рвал, слишком опасно было написать и никакой надежды сохранить, или обнародовать. Кратковременное пребывание на свободе, было до предела переполнено заботами и тревогами и не располагало писать подобные вещи. И только, когда я вторично оказался за решёткой, переживания ещё больше усложнились и я, пренебрегая всякой опасностью начал писать. Это не было нечто планомерное, а беспорядочная запись повседневных переживаний и раздумий. Записи были конечно смертельно опасные если б обнаружили и я им придумывал каждый день новое захоронение.

И вдруг на меня свалился дальний этап. Я рискнул передать записки малознакомой девушке, которая благополучно вручила жене. Но ту как раз настигли в этот период большие тревоги и первая моя общая тетрадь, рождённая в такой страшной опасности, была сожжена. Водворившись в далёкой непроходимой тайге, я снова стал писать, уже написал 500 страниц. Я жил отдельно и изолированно и писал ночи напролёт. И вдруг ворота свободы открылись передо мной. Я встал перед выбором: обнаружат записи и новый срок не избежать. В ночь перед вылетом из тайги сгорели мои вещи, вместе с бумагами.

На воле надо было снова построить жизнь. Я работал дни и ночи и всегда мой мозг и моё сердце, сверлили одна мысль и одно чувство: “Я должен рассказать”. И всё таки я до пера не дотянулся, пока не заболел тяжело и не слёг в больницу. На меня напал страх, что я ведь могу умереть, не успев ничего рассказать. Я тут же, на больничной койке начал лихорадочно писать. Это было в марте 1957 года. Вскоре я выздоровел, но перо из руки я уже не выпускал, пока не дописал до конца. Это длилось ровно год. Я не думал и не размышлял, а просто вёл рассказ о всём пережитом. Писал по ночам, таясь от чужого глаза, сопровождаемый жалобами и опасениями жены. Хотя уже прошёл 20-ый съезд партии, где прозвучала разоблачительная речь Хрущёва, но страх, посеянный Сталиным, ещё цепко держал нас в руках. В середине 1958 года к нам подкрались реальные тревоги и пришлось поднять половицы и закопать рукопись, где она покоилась пару лет. Потом я её вытащил и стал исправлять и переписывать, ведь она была написана экспромтом и вчерне. В это время появились в печати одно-два подобных сочинений и я начал подумывать, как бы продвинуть в печать и мои записки. Для этого я решил снова переделать их, придать им более легальный вид, т. е. стереть очень острые углы. Но и без “углов” им ходу не было. Я их направил на консультацию двум-трём писателям (Бондареву, Бакланову и др.). И Бондарев мне без обиняков написал: “Вы пишите, что хотели бы увидеть роман по Вашему материалу. Скажу Вам совершенно откровенно: это почти невозможно сейчас. Слишком страшен материал” (из письма 3 февр. 1963 г.). Тут я потерял надежду увидеть при жизни, как читают мои записки и как на их реагируют. Я ещё сделал одну попытку, послал отрывок в “Новый мир”, самого критического настроя журнал, но и там одобрили содержание а печатать отказались. И тогда я безнадёжно отложил записки в сторону. Это было в 1963 году. С тех пор, многое изменилось и атмосфера для печатания подобных вещей, стала совсем неподходящей. Записки придётся оставить в рукописи. И мне хочется в последний раз переписать всё начисто и отметить те поправки которые я внёс для легализации, т. е. зачистка “углов”.

Мне хочется поведать будущим поколениям, как жилось людям в нашу бурную эпоху, как люди искали правду жизни, какие разочарования постигли их на этом пути и каким страданиям и жестокостям они подвергались. Неслыханные жестокости, о которых я здесь поведаю подвергались миллионы людей и я уверен что подобных повествований будет большое множество. И всё же я хочу присоединить к ним и свои свидетельские показания против великих мира сего, чтобы показать, сколько горя и страданий они причинили простым людям, стремясь якобы облагодетельствовать их.

Моя повесть это не плод творчества писателя, а правдивая и бесстрастная запись очевидца, как он это пережил и воспринял.

Начинаю я свою повесть не с тех дней, когда начались грозные события, а задолго до этого. Я хочу показать на примере собственной жизни, как революция нас воспитала, внушала любовь и преданность к социализму, и как мы выросли преданными солдатами революции и народа, и как нас чудовищно было объявить нас вдруг, без всяких оснований, врагами народа.

автор.

## Родители

Родился в “черте оседлости”, где евреи жили очень скученно и в большой нужде. Было много мелких лавочников, ремесленников и люди без определённых занятий. И было очень мало покупателей и мало заказчиков у ремесленников. К производительному труду евреи не допускались, им было запрещено заниматься земледелием, а промышленность была главным образом за “чертой”, а внутри только считанные фабричонки, с ничтожным спросом на рабочие руки. И люди метались во все стороны “гнались за ветром”, чтобы добыть хоть корки хлеба. И всё было напрасно, кругом царила нужда и нищенство.

По рассказам матери, она родилась в большой семье, 10 ртов. Отец её содержал “хедер” (религиозная школа), чем занимались все учёные еврейские бедняки, которые знали толк в тайнах Библии и Талмуда. За ничтожную плату он обучал этим премудростям чужих детей, не задумываясь, что дадут им эти знания в жизни. Также он не представлял, чем будут заниматься его дети, когда они подрастут. У него была одна забота о них, чтобы они, не дай бог, не отступились от веры отцов и он зорко следил, чтобы они не приобщились к светским знаниям, это он тоже считал вероотступничеством.

Мать рассказывала, что когда они повзрослели, то она и двое других сестёр тайком наняли учителя, чтобы научиться хотя бы читать и писать по-русски. Однажды, когда они занимались в запертой комнате, они услышали приближающиеся шаги отца. Их объял страх, что он их накроет на месте преступления. Тогда они выпрыгнули в окно. Так они и выросли со скудными знаниями и тощими желудками. От отцовских заработков они бы умерли от голода, но бабушка ухитрялась выпекать бублики на продажу, и кое-что доставалось и детям.

Отец мой, в противоположность матери, родился и вырос в деревне. По какому то драконовскому закону изгнали всех евреев из деревни даже в “черте оседлости”. Были оставлены только такие, которые уже проживали здесь в десяти поколениях. К таким принадлежал и дедушка. Давным-давно помещик имения завёз сюда его прадеда и поручил ему готовить сыр из молока помещичьего стада, и мои деды стали сыроварами. В отцовской семье не голодали, была своя картошка и молоко досыта. Но с образованием обстояло не лучше чем у матери. Отец также учился в “хедере” и даже в “ежиботе”, а светского образования получил даже меньше матери.

Поженившись и перейдя к самостоятельной жизни, они не владели ни познаниями, ни имуществом и вообще никакими средствами к жизни. И всё же им было не страшно. Кругом них, в скученной еврейской массе “черты оседлости”, большинство населения состояло из таких же неимущих и бедняков. Все они жили и бедствовали и всё таки жили. Проживут и они.

Начали с того, что открыли хлебопекарню. Это занятие они позаимствовали у родителей матери. Оно им уже тем понравилось, что в доме будет постоянно свой хлеб и всегда сможешь кушать его досыта. Но оказалось, что новоявленным пекарям, торговцы мукой отказали в кредите, а наличных у молодожёнов не было.

Пришлось от пекарни отказаться и отец потянулся в деревню, там его знают и он дело знает. По примеру дедушки-сыровара отец заарендовал молоко от помещичьего стада, по соседству с дедушкой и начали изготовлять сыр.

Тем временем семья росла, каждый год прибыль, уже было трое детей, а четвёртый намечался. А доходы от сыроварни ничтожные, дело у молодых супругов не клеилось, они с большим трудом выжимали сыр из молока, а помещик без всякого труда и пощады выжимал из них все соки. Дедушка привык кланяться управляющему в ноги и целовать барину ручку, а отец заупрямился.

Это совпало как раз с новыми веяниями. Под влиянием антисемитского гнёта, который обрушил на евреев Александр III и его сатрапы, под влиянием погромов, поднялась волна эмиграции евреев из России в Америку и другие страны. Еврейская беднота убегала от нищеты и преследований, в поисках счастья за океаном.

Они там обрели политическую свободу, но не избегли жестокой эксплуатации. Только одиночкам-ловкачам удавалось выплыть на поверхность и разбогатеть. Слух об успехах этих одиночек распространялся на их старой родине, и этот успех покоя не давал беднякам. Вот и отец мой оставил нас и поехал за океан искать “счастье”.

Перевёз он нас из деревни в ближайшее крохотное местечко, поселил в землянке и уехал. Все заботы теперь легли на плечи матери. Ей было тогда всего 22 года, а на руках трое ребят (вскоре появился четвёртый). Отец оставил ей всего 50 руб. Это и был весь их капитал. Она купила на все деньги муку и начала выпекать хлеб для продажи. Сама месила, сама пекла и сама развешивала покупателям, не спуская в то же время глаз с нас. В помощь себе для надзора за нами, она взяла себе молоденькую девушку, которую она также воспитывала и обихаживала как своё родное дитя.

До сих пор дивлюсь героизму и величию этой женщины. Она просто и без всяких жалоб на судьбу, предала забвению свою молодость и личную жизнь и целиком посвятила себя своим детям. Она была простая женщина с очень скудным образованием, но обладала большим практическим умом и добрым сердцем. Она внушала нам основы человеческой морали обучала как жить среди людей.

Это не было стройной системой этических правил, которые нам регулярно преподавались, это были просто внушения, подсказываемые ей самой жизнью, на каждом шагу, на живых примерах. Всегда следовал как бы невзначай мудрый совет, справедливый упрёк, а иногда и берёзовая розга (в крайних случаях, когда мы проявляли непомерное упрямство). И всё это воспринималось нами внимательно и находило отклик в наших маленьких сердечках. Обиду мы скоро прощали матери и всегда оставались хорошими друзьями.

Перерыв в письме, болел 2 месяца.

## “Хедер”

Когда мне исполнилось семь лет, меня отвели в “хедер” учиться. Это была частная детская школа. Каждый мало-мальски учёный еврей, если у него не было более выгодного занятия, мог набрать два десятка детей и открыть “хедер” (начальную религиозную школу). Для этого не требовалось специального учительского образования. Требовалось только снискать доверие у родителей, чтобы они посылали к вам своих малышей. Обычно раввин проверял знания претендента на учителя и рекомендовал его.

В “хедере” нас наскоро обучали древнееврейскому алфавиту и приступали к изучению и чтению молитв тоже на древнем языке, с переводом на разговорный язык (“идиш”). И мы ежедневно читали в “Хедере”, вслух те же молитвы, которые взрослые читали в Синагоге про себя. И когда молитвы были хорошо усвоены, мы перешли к изучению и регулярному чтению пятикнижия Моисеева.

Таким образом мы становились маленькими “благочестивыми евреями”. Мы вели непосредственные переговоры с богом, на понятном ему языке.

Учились мы по 12-14 часов в день, часто применялась и кожаная “лапша”, чтобы внушить нам знания сзади, кому они туго давались спереди. Озираясь теперь в прошлое, мне “хедер” представляется страшным кошмаром, на который были обречены дети еврейской бедноты. Большую половину своих детских и юношеских лет еврейские мальчики вынуждены были проводить в затхлой атмосфере “хедера”. И за эту крайне дорогую цену им преподавались знания, в жизни совершенно ненужные.

Но в детстве эта “наука” нас увлекала и “хедер” нам не был в тягость. Нас очень увлекали библейские легенды, которые нам выдавались и которых мы воспринимали как действительность (много позже, через полвека, когда я возвращался к библии с новым интересом, чтобы понять почему вокруг этой древней книги ведётся такая страстная борьба: одни её восхваляют как ценнейший литературный памятник древности, а другие втаптывают её в грязь, как фальшивую и вредную книгу, как инструмент для обмана и введения в заблуждение наивных людей. И тут я познал, что в библии масса исторических фактов из жизни еврейского народа и других народов того времени, что всё это в действительности имело место. Многое из того, что нам казалось легендой и вымыслом, учёные исследователи доказали, что и тут отражены исторические события, только они завуалированы в легендарную и религиозную форму. Конечно религиозная форма затрудняет доступ к тем ценнейшим сведениям, которых сохранились на страницах этой великолепной книги. Но только круглые невежды и злопыхатели смогли целиком осудить эту книгу и сжигать её на кострах, как вы об этом узнаете из дальнейшего повествования).

Но тогда в “хедере”, увлечение библейскими легендами развивало у нас беспочвенную мечтательность, вместо приобретения практических и реальных навыков, столь необходимых в жизни. Мы были не прочь и пошалить, но мы мечтали уподобиться героям библии и встретиться с небесными ангелами, которые помогут нам осуществить наши мечты. Знания, полученные нами в детском “хедере” не удовлетворили нашу мать, которая руководила нашим образованием. Она хотели, чтобы мы научились читать и писать, и она направила нас в модернизированный “хедер”. Здесь к пятикнижию прибавлялось изучение пророков и первых томов Талмуда (свод религиозных и гражданских Законов древнего еврейского государства, а также древних обычаев еврейского народа. Их толкование учёными талмудистами разных эпох, на протяжении двух тысяч лет). Учёные споры талмудистов, заводили нас в такие дебри, откуда нелегко выбраться и взрослому а нам ведь было по 8-12 лет. Разобраться в этих устаревших спорах считалось большой доблестью.

Но в этой школе, кроме пророков и Талмуда, ещё изучали древнееврейский язык, как язык с грамматикой диктантами и сочинениями. Изучали также историю еврейского государства в древние времена, а также позднейшую историю еврейского народа в изгнании. Также изучали современную еврейскую литературу, написанную на древнееврейском языке.

Светские науки, столь необходимые в жизни каждого человека, не имели доступа и в эти школы. А если кто всё таки хотел давать своим детям светское образование, то он посылал их в русские школы, куда доступ был очень ограничен. Ограничение шло с двух сторон, со стороны царского правительства, которое стремилось сохранить невежество среди еврейских масс. С другой стороны, еврейские религиозные пастыри, внушали еврейским беднякам, что посылка еврейских детей в светские школы является богопротивным делом. Считалось что этот ученик свернёт с пути истинного, станет чуждаться религии отцов и национальному духу своего народа. А кончит переходом в чужую религию, в лагерь угнетателей своего народа.

Такого же мнения придерживался и мой дедушка, который был очень набожен, а мать считалась с его мнением. Поэтому нас и не послали в русскую школу, а пригласили учителя на дом, после окончания “хедера”. Я с братом проявили большие способности в усвоении географии, арифметике и русского языка. Учитель заверял мать, что в самый короткий срок он нас подготовит к сдаче экстерном на аттестат зрелости. Но длительное содержание учителя было матери не по карману, и наши столь успешные занятия были беспощадно прерваны. Мне уж стукнуло 14 лет, пора было начать работать.

Прошли годы, я повзрослел духовно и перебрался на жительство в Сов. Союз. Здесь я понял, как благодарны должны быть еврейские дети Окт. революции, которая уничтожила “хедер” и власть тьмы, которая освободила их от всех этих “наук”, ненужного балласта, который возлагался на горб бедного еврейского мальчика, чтобы ещё больше оттягочить его путь в жизни.

Я размечтался и заглянул в будущее. Перед моими глазами тогда, в двадцатые годы, рисовалась недалёкая перспектива торжества коммунизма, а на место людей различных национальностей вырастет новый, советский человек, с новыми идеями общности людей, а национальные особенности отступят на задний план и постепенно совсем исчезнут. Антисемитизм исчезнет, как и все пережитки рабского состояния общества, и упоминать его будут с презрением и брезгливостью, как зоологическое состояние людей.

С тех мечтательных времён минуло 40 лет и мы должны с глубоким разочарованием признаться, что наши розовые мечты о том, что победа социалистической революции раз навсегда покончит с национальной рознью и сметёт с лица земли антисемитизм.

Ничего подобного не случилось. Антисемитизм, загнанный в щель Лениным, снова ожил и расцвёл в последние пять лет господства Сталина. Получилась удивительная картина. Когда в странах капиталистического Запада антисемитизм временно пошёл на спад. Человечество устыдилось своей антисемитской идеологии, когда оно увидело, какие практические выводы сделали из этой идеологии немецкие антисемиты в Освенциме, Треблинке и сотне других мест массовых убийств евреев.

И в это время, когда антисемитизм навечно заклеймил себя позором и был осуждён в капиталистическом мире, в это время Сталин поспешил ему на выручку и приютил его в социалистическом мире. Сталин опрокинул заветы Ленина по борьбе с антисемитизмом, которые сохранили свою силу в первые три десятилетия Советской власти. И широко распахнул ворота для всяких антисемитских преследований советских евреев. Трудно сказать, до каких бы вершин добрался бы в этом грязном деле этот так называемый “вождь” мирового социализма, если бог не поспешил бы прибрать его к себе.

Последовавшие за ним руководители ни словом не осудили Сталинскую антисемитскую вакханалию и сохранили много дискриминационных законов, им заведённых. Но они прекратили клеветническую кампанию против советских евреев, какая велась при Сталине во всей печати страны. Еврей стал фигурой умолчания, слово еврей нигде не упоминалось, даже когда писали о них. Наличие антисемитизма в Сов. Союзе категорически отрицалось, не только в настоящем, но и в прошлом при Сталине.

Новое в антисемитской деятельности Советского руководства заключалось в том, что центр внимания был перенесён с еврейской общины в Сов. Союзе на весь еврейский народ во всём мире. Огонь был нацелен на сионистов, а сионистами были объявлены все евреи поголовно и даже неевреи, если они только сочувствуют евреям. Так автор статьи в Комсомольской Правде, некий Евсеев, договорился до того, что в США имеются 25 миллионов сионистов, в то время, что там всего без малого шесть миллионов евреев.

Против всемирного еврейства развернулась грязная клевета, в духе “Протоколов сионских мудрецов”. Особое место отведено борьбе с еврейским государством, борьба фактически направленная на полное уничтожение, хотя на словах это и отрицается.

Одним словом, социализм не только не устранил антисемитизм, а взял его на полное своё вооружение.

И тут мы вернёмся к вопросу о “хедере”. Исчезновение “хедера” в результате Октябрьской революции явилось большим благом для еврейских детей. Но пока жив антисемитизм, еврейские мальчик и девочка не должны терять национальную почву из под ног. Они должны знать историю своего народа и историю вечных преследований его. Когда растёшь среди людей, каждый из которых привязан к какой-нибудь национальности, потерять связь со своей нацией, или вернее расти без всякого национального чувства, это значить расти сиротой, без роду и племени. Это вредно для детей каждой национальности, тем более для еврейских детей, которые иногда встречают вражду и презрение, которых награждают презрительными кличками. Такой школьник падёт духом, если он сам ничего не будет знать о своём народе, о его величии и падении, об истории вражды к нему и её причинах. Его надо ознакомить с литературно-историческими памятниками еврейства, с великими соплеменниками, а главное с многовековой мученической историей. Знание истории своего народа будет для него защитной бронёй против всяких антисемитов, фашистов и расистов.

Конечно учебная литература “хедера” для этой цели абсолютна непригодна. Надо создать краткий исторический учебник, освободив его от всякого религиозного и мифического хлама, и в общих школах знакомить с ним еврейских детей, каким правом пользуются дети всех других национальностей.

## Скорей на работу

Учёба моя рано закончилась — когда мне стукнуло 14 лет. Отец пристроил меня с братом сортировщиком досок на лесном складе, где он и сам работал, вернее всю работу по складу переложили на наши плечи. Работали мы от зари до зари, ворочали сырые доски, во много раз превосходящие весом нас обоих. Штабелей было много, покупатели беспрерывно разбрасывали их, чтобы выбрать какую-нибудь нужную доску, а мы с трудом успевали всё заново уложить. Отец не любил, когда мы присаживались отдохнуть, и мы в течении 12 — 14-ти часов не разгибали спину. Мы были в полном подчинении у отца, зарплату он тоже получал за нас, не переставая попрекать нас дармоедами.

Так началась моя трудовая деятельность. Она непрерывно продолжалась всю жизнь, поглощая львиную долю моего времени. Учиться в стенах учебного заведения мне больше не пришлось. Но с книгой я никогда не расставался, уделяя ей то больше, то меньше внимания. Я читал и учился заочно десятки лет. А вкус к чтению я унаследовал из “хедеры”. Ещё тогда я читал не только занимательные книжки (трагические рассказы из истории евреев в Испании во времена инквизиции и истории гонений в других странах в средних веках) но и еврейские газеты на еврейском языке, которые печатались в Варшаве. Эти газеты юношеских лет запомнились мне на всю жизнь, особенно о процессе Бейлиса, этого “кровавого навета”, затеянного тогда в Киеве и прозвучавшего на весь мир, пригвоздив к позорному столу царское правительство и всех юдофобов. До сих пор живы в моей памяти “герои” этой трагедии: Веры Тчеберак, Ющинский, Пранайтис и др. Памятны пламенные речи защитника Грузенберга и погромные призывы Пранайтиса. Этот процесс был недалёким эхом недавних погромов, прокатывавшихся по городам российским в отместку за революцию 1905 года. Так уж повелось, что евреи были в ответе за всякую прогрессивную мысль и прогрессивное движение в среде тех народов, где они жили. И лозунг такой придумали черносотенцы: “бей жидов, спасай Россию”. Лозунг этот проник в толпу русского обывателя и немало горя причинил еврейскому населению. Всё это сеяло печаль и тревогу в мою юную душу, но я ещё не понимал всю глубину трагедии своего народа.

## Первая Мировая война

Случилось такое событие, которое нарушило всякое спокойствие, перевернуло жизнь вверх ногами. Буря вызванная этим событием, не улеглась до сих пор. Она продолжает разрушать и разваливать всякие устои старого общества. Она была одной из главных причин Октябрьской революции в России, революции нового типа, заразившей своим примером много стран, и разделившей мир на две непримиримые части. Лжепророки всяких мастей спешат предсказывать, в какие формы всё это отольётся и какой характер примет будущее. Это трудно предугадать, но одно ясно, к старому возврата нет. Таким я вижу это событие теперь, больше полувека спустя.

А тогда я, конечно, не понял его значение и очень внимательно прислушивался ко всяким толкам. Синагога была единственным “клубом” в нашем местечке. И там за печкой, в промежутке между двумя вечерними молитвами, горячо обсуждалась война и военные события. Большинство старалось отыскать предсказание этой войны в библии. Для этой цели использовались всякие шифры по буквам и числам. Сочли это войной Гога и Магога, за которой последует пришествие Мессии (избавителя), а затем установится вечное благоденствие и мир на земле, как предсказано древними пророками. Такое “объяснение” лучше всего устраивало еврейских бедняков.

Были любители чудес. Они каждый день придумывали новые чудеса, якобы происходящие на поле брани. И захлёбываясь, с восторгом сообщали свои выдумки легковерным слушателям, выдавая их за реальные события.

И только немногие судили более реально и практично. Среди них обыкновенно задавал толк человек, черпавший сведения из газеты, в которую ему удавалось иногда заглянуть в доме местного богача. Выписать газеты было роскошь, доступная только немногим. Этот кружок тоже распадался на два лагеря, которые спорили меж собой, кто из воюющих сторон выиграет войну.

Реально я почуял дыхание войны, когда через наше местечко хлынул поток беженцев. Русская армия при отступлении, стремясь оставить врагу опустошённый край, местами выгоняла из деревень всё крестьянское население поголовно. И последние погрузили всю семью и домашний скарб в конные упряжки и потянулись нескончаемой вереницей по всем дорогам, на восток.

Через наше местечко мимо нашего дома проходило шоссе Белосток-Минск. И всё оно до краёв было заполнено рядами телег, которые двигались шагом, то и дело останавливаясь. Смерть вклинивалась в ряды и косила на каждом шагу. Люди умирали на ходу, шли, шли, и падали замертво. Умирали сидя за трапезой, не успев донести ложку ко рту. Умирали и лёжа, не очнувшись после сна. И тут же у дороги хоронили мертвецов. Вдоль всей дороги густо вырастали холмики и кресты. Мало кто из них добрался живой до места назначения. Это было первое страшное зрелище смерти, которое тяжёлым гнётом легло мне на душу на всю жизнь.

## Казаки-грабители и еврейские “шпионы”

Наконец поток беженцев схлынул, армия поспешно отступала. Приходили дурные вести о грабежах и насилиях, творимых отступающими солдатами над еврейским населением. Особенно отличались кубанские и донские казаки, которых царское правительство развращало и использовало как палачей и усмирителей в мирное время, а во время войны они относились к своему гражданскому населению, как к населению вражеской страны, как завоеватели. Одним грабежом дело не обходилось, опозорившимся в боях царским командирам надо было чем то оправдать свои военные неудачи и позорное бегство. Надо было на кого-то свалить свою вину. “Виновники” всегда были наготове - евреи! В 1905 году виновниками революции провозгласили евреев и студентов. Это послужило поводом для отправки сотен и тысяч еврейских молодых людей в Сибирь и на виселицу через военные суды. А теперь казаки довольствовались самосудом. Ловили стариков евреев в домах и синагогах, “уличали” в шпионаже и расправлялись на месте. Были пущены в ход тысячи легенд о поражениях по вине еврейских шпионов.

Отступление последних армейских частей быстро продвигалось к нам. Страх напал на еврейское население нашего города. Мы притаились и заперлись с молитвами на упованием на Иегову. На сей раз он не обманул наши надежды, грозу пронесло мимо. Через наш город казаки отходили ночью и так спешно, что им было недосуг заглянуть в наши дома и пограбить.

Ещё задолго до рассвета, осенью 1915 года, на шоссе вдруг затихло всякое движение. Мы догадывались, что отступающие все ушли. Однако мы опасались высунуть нос на улицу, вдруг наткнёшься на казачью часть, опоздавшую с отступлением. Так, в тишине и страхе, прошло пару часов. И вдруг на шоссе опять загрохотало. Некоторые смельчаки высунулись из-за углов и убедились, что это уже немцы. Вскоре это стало известно всем, и люди высыпали на улицы. Нас угнетала неизвестность: как обойдутся с нами эти новые гости, и мы хотели скорей проверить это. С другой стороны, мы обрадовались избавлению от страха быть наверняка ограбленными, изнасилованными или повешенными казаками. Как ни странно и обидно, но враг оказался для нас на время избавителем от своих сограждан. Приходится также признать, что за три года пребывания у нас немцев, зверских злодеяний никому из наших горожан причинено не было. Уму непостижимо, как могли Гитлер и его приверженцы так глубоко растлить этих в меру смирных солдат 1914 года (правда, и тогда они не всегда и не везде были очень скромны) и превратить их в убийц и палачей через 20 лет. Правда, как я потом узнал из литературы и исторических источников, почва для такого перерождения уже давно и исподволь подготавливалась.

## Организованный гнёт оккупантов

Немецкий солдат был дисциплинирован, мародёрство и самовольные насилия от солдат редко случались. Зато армия в целом очень скоро дала населению почувствовать тяжёлую руку оккупантов. Наше местечко оказалось невдалеке от позиций и оно было превращено в осаждённую крепость. Связь с окружающими селениями была прервана, выйти за черту города нельзя было. Рынок был закрыт, а торговля приостановлена. Население было переведено на голодный паёк. А всё мужское население от 13 до 55 лет, было водворено в лагерь принудительных работ.

Если немцам понадобились материальные ценности, находящиеся во владении местных граждан они “без грабежа и шума” приезжали на автомашинах и подбирали всё подчистую, выдавая взамен липовые расписки, обещая с издёвкой, что “царь уплатит”. Так они в один прекрасный день явились к нам на лесной склад и увезли всё подчистую, до последней щепки, оставив взамен кучу бумажек.

## Первое лагерное крещение

Освободив нас от забот о лесном складе, они позаботились, чтобы мы не соскучились без дела, и всё мужское население нашей семьи было загнано в лагерь. Попал туда отец и я с братом. Нас тут же разлучили, послав в разные команды. Тут были собраны все мужчины местечка.

Что собой представлял этот лагерь, впервые мной увиденный. Судьба провела меня впоследствии через много лагерей. И этот первый был прототипом всех последующих. Всюду нары в два этажа. Нары сплошные, спать впритык, касаясь чужого тела. Бог мой, сколько бессонных ночей я провёл за свою долгую тюремную жизнь, бог как назло, создал меня крайне брезгливым. Попадёт тебе сосед грязный и вшивый, ты сжимаешь своё тело в комок, теснишься чтобы его не коснуться, а он то и дело укладывает на тебя, во сне то руку, то ногу.

Бараки, как правило, были рассчитаны минимум на сто человек. В них стоял постоянный гул, до боли в ушах. Гул и густая вонь. Первое и главное лишение, которое ты испытываешь в лагере - это отсутствие уютного жилья. Или ты ёжишься от промозглого холода, проникающего тебя насквозь, или задыхаешься от духоты и смрада. Барак всегда нагоняет на тебя безысходную тоску. В посредственной конюшне куда уютней, чем в бараке.

Лагерь всегда ограждён колючей проволокой и охраняется солдатами на вышках. Работали, как правило, от шести утра до шести вечера, с часовым перерывом на обед. Правило это часто нарушалось, и рабочий день затягивался до глубокой ночи. Работы только физические и тяжёлые. Столь хвалёная немецкая техника в лагере исключалась совсем. “Руси должен работать руками и хребтом” приговаривали немцы.

Работали мы на заводе по изготовлению железобетонных камней для постройки блиндажей. Вручную дробили камень, чтобы получить гравий для смеси. Проволоку для арматуры также резали и гнули вручную. И замесы готовились лопатой вручную. А пресс был сконструирован из тяжёлого камня, привязанного к верёвке, продетой через кольцо в потолке. На другом конце верёвки был привязан шест, за который ухватывались шестеро человек и по команде тянули верёвку, и пресс опускался и подымался. Одним словом, техника исключалась как бы принципиально.

Среди нас было очень много незрелых и слабых юношей и стариков. Ведь средний и самый сильный возраст был давно отмобилизован в армию и отступал вместе с ней. Нам эта работа была непосильна, но с этим не считались. Применялась “тренировка”, приучали к непосильному труду. Вот как проходила эта “тренировка”. На первых порах я попал на разгрузку вагонов. Мне было 17 лет, но несмотря на возраст, я был хрупкий городской мальчик, который никогда не поднимал больше 5 кило. Мне взвалили на плечи мешок овса в 50 кило. У меня подкосились ноги и я упал вместе с мешком. Наш фельдфебель нисколько не растерялся. Он подослал мне двух помощников, которым скомандовал взять меня под руки и с мешком на спине провести 10 раз от амбара до вагона. Представьте, помогло: на одиннадцатый раз я уже понёс овёс сам, правда, пошатываясь, но больше я не падал. Потом ноши всё росли весом, и я уже подымал 130 кило. Дальнейшему усовершенствованию и умножению веса помешало одно обстоятельство. От непосильных тяжестей у меня вскоре образовалось растяжение вен на ногах и лопнула вена. Ноги мои были искалечены на всю жизнь. Это, конечно, фельдфебеля не расстроило и не положило конец его экспериментам.

Питание в лагере вначале было неплохое. Немцы награбили столько скота у местного населения и всё это безвозмездно, что не знали куда его реализовать. Вот и нам попадало от этого избытка мяса. Самое интересное в этом, что они давали нам мясо обработанное по всем религиозным правилам. Вообще они проявляли уважение к религиозным обычаям. И не только в вопросах питания, но даже день отдыха предоставлялся каждой религиозной группе в соответствии с её обычаями. Они проводили политику поощрения в нас религиозного духа, чтобы мы были покорны перед богом и перед ними.

Как только иссяк запас награбленного мяса, наше питание резко ухудшилось. Кроме чёрного кофе два раза на день и постного обеда из одной брюквы, нам ничего не давали.

## Первый протест

Скудное питание, тяжёлый труд и подневольная унизительная обстановка вызывали во мне возмущение. Первое открытое проявление этого чувства мне дорого обошлось, но я всё таки кое-чего добился и это меня поощряло на дальнейшие действия.

Был в лагере среди надзирателей за работой свирепый унтер, садист и антисемит. Он терзал и мучил своих рабочих-евреев, а они были им настолько застращены, что боялись оказать малейшее сопротивление. Я же работал в соседней бригаде, и наш надзиратель был сносный. Но постоянное наблюдение, как тот унтер истязает своих людей, не давали мне покоя, и я мечтал, как бы это выразить ему своё возмущение и приободрить забитых им членов его бригады.

Подвернулся случай. В распоряжение унтера поступило для разгрузки много вагонов с тавровыми балками. Чтобы управиться с разгрузкой, он погнал и нас, членов арматурной бригады, хотя нам по предписанию врача полагалась только лёгкая работа. Я запротестовал, но он нас всё равно погнал и мы стали разгружать балки вместе с его бригадой. Подносили и бросали в кучу, следя, чтобы они плотно укладывались друг на дружке. Придраться было не к чему, но унтеру не терпелось, чтобы помучить нас и поиздеваться, так он без всякой нужды стал требовать, чтобы мы ещё несколько раз поворачивали каждую балку. Это было крайне трудно, потому что они плотно прилегали друг к другу и подобраться под них нельзя было. Когда он отдал команду перевернуть очередную балку, я тоже тихо скомандовал навалиться скопом, но не двинуть с места. Унтер заметил мою команду, схватил дубину и набросился на меня. Я закричал ему, что он не имеет права драться, а члены его постоянной бригады стали умолять меня не сопротивляться, иначе он меня убьёт. Не обращая на них внимание, я продолжал громко протестовать, а когда стало невмоготу от побоев, я подбросил в воздух свои деревянные башмаки и убежал от него. Улёгся на нары с жалобой, что унтер повредил мне кость. Дело дошло до начальства лагеря, вся бригада дала показания в мою пользу и не вышла на работу. Кончилось тем, что унтера отправили на фронт. И побои и увечья в лагере прекратились.

В другой раз нашей бригаде было приказано выйти на работу в субботу. Это было явным нарушением заведённых правил и насмешкой над нашими религиозными привычками. Я заявил, что мы не пойдём и обратился к бригаде за поддержкой. Никто не явился на работу в ту субботу, а на следующий день меня вывели из строя и послали за лагерной полицией, чтобы меня арестовали. Я, конечно, приказ не выполнил, повернулся туда-сюда и шмыгнул за ворота с очередной колонной, выходящей на работу. На следующее утро я всё равно вынужден был вернуться. Больше одного дня скрываться не удавалось. Полевая жандармерия выворачивала селение наизнанку и всегда обнаруживала беглеца.

Когда я явился, меня со всей бригадой усадили на машину и отправили на лесоразработки. Здесь нас поставили на погрузку срубленного леса на крестьянские телеги. Мы запротестовали против несправедливого наказания и против перевода на тяжёлые работы, вопреки предписанию врача, но в глухом лесу нас никто не слушал. Тогда я придумал применить итальянскую забастовку. Тогда я не знал это название, а просто предложил товарищам показывать вид, что они прилагают много усилий, но не двигать брёвна с места. Подойдёт телега, мы наваливаемся, кряхтим, возимся, а бревно ни с места, пока не подойдёт немецкий надсмотрщик и не уложит его сам.

Начальство лесоучастка решило взять нас измором. Перестали нас кормить, пока не начнём работать. Мы рассыпались по картофельному полю, где всё было выкопано, но и для нас кое-что было оставлено. Так мы продержались 15 дней, пока у лесного начальства не лопнуло терпение и однажды ночью они погнали нас обратно.

Наутро, когда мы явились в лагерь, тут уж всё было известно о нашей забастовке в лесу. Решили спасти бригаду от моего влияния. Меня тут же посадили в лагерную тюрьму. Тюрьмой служил бывший дровяной сарай, без всяких предметов обихода. Спать на земле, оправляться в угол на полу. А уж началась зима, угол замерзал, зуб на зуб не попадал. Долго мне пришлось мёрзнуть в этой дыре, пока наконец прислали приговор: отправить меня в штрафной батальон. Это была наша лесная командировка, в 50 километрах от нашего лагеря, в дремучем лесу, вдали от всякого населённого пункта. Здесь начиналась Беловежская пуща и сюда ссылали всяких штрафников и непокорных.

Неизвестно, кто построил эту лесную стоянку, но строили её с расчётом на трёхклассовое общество. Для солдат из охраны было построено очень тёплое помещение. Конюшня была похуже, но также хорошо утеплена. И только для нас, лагерников, были предоставлены не дома, а холодильники. Дома наши были сложены из неотёсанных брёвен. В щелях свободно проходила рука, а снегу задувало так много, что мы неоднократно просыпались, а наши одеяла покрыты толстым слоем снега. Вечерами мы все теснились к печке, чтобы согреться, картошку сварить и помечтать вслух: “Когда же война кончится и мы освободимся из этой каторги?”. Мы считали своё положение безысходным и не видели ему конца.

Но для меня лично конец наступил скоро. Ноги, недавно искалеченные первым фельдфебелем, дали о себе знать, открылись язвы, и я не в силах был продолжать тяжёлые работы в лесу. Ещё до конца зимы меня отправили обратно в лагерь.

## Побеги из лагеря

Между тем война продолжалась. Немцы прорвали фронт и двинулись дальше, вглубь России. Вследствие удаления передовых позиций от нашего селения, дисциплина немного ослабла. И как ни старалась местная власть оккупантов поддерживать её, им это не вполне удавалось. С отходом фронта ушла от нас и полевая жандармерия. Начались побеги из лагеря, бежали и мы с братом, и начали скрываться. Каждую ночь мы подыскивали себе новый ночлег, только не дома. Днём мы забегали домой покушать, предварительно выставляя дозор. За нами зорко следили. Часто бывало, только за стол сядешь, а дозор уж подаёт сигнал тревоги. Выскочишь из дому, а солдаты уж во дворе. Тут выручали молодые ноги, махнёшь через забор, пробежишь через огород, а там уже другая улица. Солдаты за тобой гонятся стреляют и кричат “Хальт, Хальт!” Но соседняя улица примыкала к лесу. Как заскочим в лес, тут уж мудрено нагнать нас, и погоня прекращалась. Удивительно, что наших домашних они не трогали и не заставляли держать ответ за нас, потому мы так беззаботно играли с ними в кошки-мышки. Но им эта игра всё таки надоела и они усилили слежку за нашим ночлегом, чтобы накрыть нас сонными. В одну из ночей они окружили наш сеновал и вынудили нас сдаться. Повели нас в городскую тюрьму, где мы застали несколько десятков наших лагерников, пойманных в эту ночь. Они устроили повальную облаву.

Как только тюремная дверь за мной захлопнулась, я стал думать, как снова бежать отсюда. Тюремный двор был мне хорошо знаком, я тут бывал и раньше. До рассвета план побега уже был готов. Когда утром открыли дверь на оправку, мы высыпали гурьбой. Один чем то отвлёк конвой, а товарищи подсадили меня на забор и я перемахнул через него и очутился в лесу. Больше я своим преследователям в руки не давался. Я свыкся со своим нелегальным положением и стал гораздо осторожнее.

А руки у врага становились всё короче и дисциплина всё падала. Из России приходили ошеломляющие вести. Давно свергли царя и уже свершилась Октябрьская революция. Из России хлынул поток пленных немцев. Но покинуть наш край немцы ещё не спешили. И так, до последних дней их пребывания у нас, ими поддерживались порядки, заведённые в первые дни оккупации. Так и наш лагерь продолжал существовать, хотя узники его уже наполовину разбежались.

## Новая упряжка

Оказавшись на воле, мы убедились, что дома есть нечего. Отец наш, кормилец наш, совсем руки опустил. Пришлось мне с братом взвалить на себя заботу о семье, десять ртов кушать просили. Но за что приниматься, специальности никакой нет, и вообще всякая нормальная жизнь нарушена, некуда поступить на работу. И мы хватались за всякое занятие, лишь бы заработать. На полях, кругом селения, бродили армейские лошади, брошенные частями как больные. Мы поймали двух лошадей, подкормили и подлечили их. А из брошенных на дорогах армейских телег мы собрали пару одноконных бричек и занялись извозом.

Мы не были извозчиками в привычном понятии, который выезжает открыто на стоянку и его свободно нанимают. Время было ненормальное, такого извозчика загоняли бы немецкие офицеры в бесплатных поездках. Мы были нелегальные извозчики с нелегальными пассажирами и нелегальным грузом, вроде контрабанды. Требовались большой риск и отвага в этих поездках. До лагеря у нас не хватило бы смелости на такие занятия. Но лагерь и борьба с его порядками, а также положение нелегальных беглецов нас многому научили. А главное, нужда толкала нас на “подвиги”, голодные рты ждали от нас хлеба.

Три года враждующие армии простояли под Барановичами (тогда местечко, а теперь областной центр). На позициях были построены десятки рядов окопов и блиндажей. И всё это было опутано проволочными заграждениями. Всё было сооружено прочно, ни пройти, ни проехать. А когда фронт продвинулся далеко вперёд, немцы всё-таки не хотели расставаться с этими укреплениями и продолжали охранять их. А население с обоих сторон, целых три года, искусственно оторванное, не смогло дольше терпеть эту изоляцию. Началась торговля, поток товаров хлынул туда и обратно. И всё это делалось нелегально, никаких законных норм не существовало. К нам в Барановичи приезжали люди из Белостока и Лодзи, этих мануфактурных центров Польши. Они привозили весь свой товар в небольшом чемодане. И их надо было перевозить через границу, т. е. через оставленные позиции. Выезжали на “границу” ночью, старались объехать охрану, а если натыкались на неё, то кто-нибудь слезал вести переговоры, а главное отвлекать, а тем временем подвода с чемоданами проскакала галопом. А оставшиеся люди потом догоняли, они не представляли ценности для охраны, те зарились на чемоданы. Не всегда всё это сходило гладко. Иногда охрана гналась за ускакавшей телегой и стреляла вслед, но мы пролетали как вихрь. Безусловно, всё это сходило нам с рук, потому что немцы чувствовали своё бессилие и свой близкий конец.

Вообще это была пора безвластия. Например, лес был нам всегда запрещён. За сбор ягод, грибов или хворосту всех штрафовали и избивали, а теперь лес стоял без надзора. Он стал ничейный. Мы использовали и это положение. Мы занялись поставкой дров в город. И ещё десятки занятий мы использовали в своих непосильных потугах побороть голод и нужду в семье. Я уж тогда понял, что на таких случайных заработках долго не проживёшь что надо приобресть постоянную специальность и построить жизнь на более прочных основах.

## Пошла карусель

Стабильный “порядок”, продержавшийся 3 года на штыках оккупантов, рушился. Немцы ушли, и наш край начал переходить из рук в руки, от поляков к большевикам и обратно. Вслед за немцами явились поляки, как будто саранча свалилась на наш край. Ничего похожего на регулярную армию, настоящая банда босяков и хулиганов. В несколько дней они создали атмосферу насилия и грабежа. И такая атмосфера продержалась всё время их пребывания у нас, при чём всё это носило сугубо выраженный антиеврейский характер. Началось с того, что как только они появились в городе, солдаты разбились на маленькие партии и стали обходить все еврейские дома и выгребать оттуда весь бедняцкий скарб. Пришли к нам, заставили открыть все двери а всю нашу семью усадили в один угол и не разрешали трогаться с места, под угрозой избиения и убийства. Очередная партия солдат приходила через парадный ход, всё и везде обшарила, забирала всё, что им приглянулось, и удалялась через чёрный ход. Вслед за нею входила в дом следующая партия и делала то же самое. Это длилось целые сутки, пока не растащили всё до последней тряпки.

В последующие дни они потеряли интерес к нашим, опустошённым ими, домам. Они следовали дальше на восток, а в наш город они заскакивали только во время остановки поезда. Они выбегали в город позабавиться. Ловили на улицах стариков евреев и обрезали им бороды тупым ножом, глумились над ними и избивали их. На рынке они у всех еврейских торговок опрокидывали корзины с бубликами и втаптывали их в грязь. Кувшины с молоком выливали на землю и уничтожали всё что не смогли поесть или унести с собой.

Десятки печальных приключений я пережил лично. Стою однажды у колодца, черпаю себе воду, проезжает большой крестьянский обоз. Соскакивают с телег солдаты, сопровождающие обоз, и требуют, чтобы я напоил все 50 лошадей. Если б они обратились ко мне мирно, без издевательств, я, наверно, исполнил бы их просьбу. Но меня возмутило, что они не просили, а приказывали, как невольнику. И окончательно меня взорвало, когда некоторые крестьяне подошли помочь мне, солдаты отогнали их и заявили что этот жидок сам обязан напоить всех лошадей, что они заставят его сделать это. Недолго думая, я опрокинул ведра и, захватив их, побежал во двор. Солдаты рассвирепели от такой жидовской наглости и побежали за мной. Я бросил ведра, а сам опрометью перекинулся через забор. Они открыли стрельбу по мне и матерно ругались, но поймать меня не удалось.

В другой раз они пришли с обыском и нашли мешок овса, последний корм для лошадей. Они прихватили овёс, водрузив его мне на плечи, чтобы я понёс к ним в казарму. Меня оставили ждать на улице, а сами они заскочили к нам в дом, чтобы ещё пограбить. Я стоял во дворе и меня разбирала злоба и возмущение. Они нас грабят, а я ещё должен отнести награбленное к ним домой. А в благодарность они ещё набьют мне морду, как они всегда поступали с евреями, попавшими к ним в казарму. Недолго думая, я бросил мешок и сбежал в противоположный двор, и из своего укрытия стал наблюдать за ними.

Когда они вышли из дому и увидели, что жертва улизнула, их охватило бешенство. Они выгнали из дома всех наших домочадцев, сулили им расправу, если я немедленно не вернусь. Я уж хотел выйти из своего укрытия, чтобы выручить семью. Но мать разыскала меня и запретила показаться. Грабители побесились и вынуждены были сами понести овёс.

В третий раз явились солдаты и потребовали, чтобы я отвёз их в соседний город. Обычно такие поездки кончались тем, что возчика еврея избивали, сгоняли посреди дороги, а лошадь и повозку присваивали своей воинской части. Жаловаться было некому, евреи были фактически вне закона. Зная всё это, я заранее загнал лошади в копыто гвоздь так, чтобы она захромала. Я им продемонстрировал, что лошадь хромает, но они всё равно заставили запрячь её и ввалились в телегу. Один из них уселся близко сзади меня и рукояткой револьвера всю дорогу бил меня по спине и голове, приговаривая: “но, но, скорей жид, скорей”.

Всех зверств этих дикарей не счесть. Злой двуногий зверь на выдумки пыток хитёр. Юдофобство выпирало отовсюду и проникало во все закоулки жизни. Несчастья настигали нас на каждом шагу. Всё чаще горевал я от беспомощности выручить свой многострадальный народ от постигших его бед. Я приходил в полное уныние и готов был наложить на себя руки от беспомощности и горя. Я и теперь часто недоумеваю, как может порядочный человек спокойно сесть за стол обедать с аппетитом, зная какие зверства и несправедливости совершаются в каждую данную минуту на земном шаре. Часто я слышу хулу и насмешки над понятием и чувством “мировой скорби”. А я считаю что человек, которому чужда эта “мировая скорбь”, который не болеет душой за страдания людей, находящихся даже на другом конце полушария, — такой человек неполноценный и грош цена всей его культурной мишуре.

## Спасли большевики

Спас меня тогда от отчаяния и самоубийства приход большевиков. Они пришли к нам как-то сразу торжественным маршем, а эти босяки и голодранцы, что назывались “войском панства польского”, убежали, не успев штаны подобрать. Ох и драпали эти “герои”, резаки еврейских бород.

В то время приход большевиков был большим торжеством для всех жителей нашего города. Богачей у нас было всего несколько семей, туда я не был вхож и их настроение было мне неведомо, но ремесленники и грошовые лавочники, и вся городская беднота торжествовали. Приход большевиков нас освободил не только от польской банды грабителей и антисемитов, он открыл дорогу дальнейшему расцвету всей общественной жизни. В нашем городе с начала революции объявили о своём существовании до десятка разных партий, от самых правых до крайних левых. Это были в большинстве своём партии мелкобуржуазные, дальнейшим ходом революции, были сметены с пути, но они сыграли положительную роль вначале тем, что они пробудили массы и подняли их к общественной жизни.

Каждая партия открыла свой клуб и вербовала приверженцев. Начались нескончаемые дискуссии по разнообразнейшим вопросам. Каждому был предоставлен свободный выбор, за кем идти. И если он сегодня заблудился и попал не в ту партию, то он мог свободно перейти в другую. Никто его не упрекал и не преследовал, за то что он раньше принадлежал к другой партии.

К общественной жизни были подняты самые низы, и всё это шло от души, без всякой казёнщины. Руководящим центрам партий иногда удавалось обмануть и увлечь за собой кого-нибудь. Но при такой свободе выбора и дискуссиях этот обман скоро обнаруживался, и каждый обрёл то направление, которое соответствовало его интересам. Мне как наивному новичку казалось, что наступил золотой век истинно народной демократии. Через мои розовые очки я совсем не замечал той скрытой межпартийной грызни, которая только обозначилась на первых порах, а потом противоречия разрастались и вместо доброжелательной терпимости, пришли вражда и непримиримые противоречия, которые неизбежно должны были проявиться наружу. Всё это я понял потом, а тогда я чувствовал, что присутствую на большом празднике, когда мои напуганные и забитые соплеменники вылезли из щелей, куда они прятались от погромщиков и принялись ретиво за общественные дела, т. е. за устройство свободной и человеческой жизни для себя и для всех других.

К сожалению, этот расцвет общественной жизни просуществовал очень недолго. Опять вернулись поляки и ввели военную диктатуру, а вернее сплошную анархию, бандитизм и грабежи. Но совсем задушить пробудившуюся к жизни общественную активность им не удалось. Большинство партий скрылось в подполье и продолжало свою деятельность.

## Тяга к партийности

Приход большевиков открыл и для меня новый мир. Я почуял тягу к партийной жизни. Я понял, что бунтовать в одиночку, как я действовал в немецком лагере, — это малоэффективно. Надо связаться с коллективом и привить своё возмущение многим. Сила в организации, в коллективе и в ясном понимании цели.

В какую партию вступить? Чем они отличаются одна от другой? Я был совершенно незрелый политически, чтобы решить этот вопрос. Да он даже не встал передо мной тогда. Я был взбудоражен первыми большевистскими митингами, меня поразила глубокая правда некоторых лозунгов, которые я прочёл на транспарантах. Я прочёл много популярных брошюр, которые тогда раздавались бесплатно. И я понял одну главную мысль, что все бедные люди должно объединиться для совместной борьбы против бедности, угнетения и унижения.

По своей тогдашней духовной сущности я тяготел к сионизму. Мечта о восстановлении еврейского государства на земле наших праотцев, ещё жива была во мне с дней “хедера”. Этот огонь зажгли во мне пророки и множественные легенды “Талмуда”. Поддерживали его мечтания простых еврейских людей, их упования на приход Могикана, избавителя. Религия уже начала выдыхаться из меня и я уже понимал, что лучше осуществить эту мечту практически, чем сидеть сложа руки и дожидаться божьей милости, когда он пришлёт нам спасителя.

Кроме этих мечтаний, заложенных “хедером”, во мне жило сильное национальное чувство, особенно разросшееся в дни недавнего нашествия польских антисемитов. Мне казалось ясным, что если евреи обретут экономически твёрдую почву под ногами, из кочевников с их случайными занятиями, они превратятся в оседлых тружеников, то они сравняются с другими народами, и их не посмеют так третировать и обижать.

И ещё, раз мы собираемся строить свою родину заново, так зачем её строить по капиталистическому образцу. Капитализм кругом предавался анафеме, он нужен сильным мира сего. А среди нас абсолютное большинство горемычные бедняки, нам лучше подходит социализм, будем работать сообща и так же сообща пользоваться плодами своего труда.

Вот я и примкнул к молодёжной сионистской организации. Во главе её стояли несколько студентов, из интеллигентных, но не богатых семей. Они толковали, что после социалистической революции в России “молодые сионисты перешли на социалистическую платформу и сблизились в своей программе с партией “Поалей-Цион” (в скобках социал-демократы). Какими были эти “молодые сионисты” раньше я не знал.

Мне была знакома ещё одна еврейская социалистическая партия, “Бунд” т. е. Союз еврейских рабочих социал-демократов. Их национальная окраска выражалась в том, что они требовали “культурной автономии” от того государства, на территории которого они жили. Они отрицали необходимость возрождения еврейского государства на исторической почве и переселения туда большинства евреев. Не надо уезжать, а на месте бороться за уравнение евреев в правах со всем остальным населением. Эта партия мне тогда совсем не импонировала. Я был убеждён, что всегда предпочтут “резать еврейские бороды”, чем предоставить им “культурную автономию”.

Итак я вступил в молодёжный союз сионистов. Я смотрел на это как на посвящение в орден борцов за своё дело не на жизнь, а на смерть. Я свято чтил каждое партийное задание и приходил в экстаз при его исполнении.

Партийной литературы и программы, у этой партии не было, поскольку она перешла недавно на новую, социалистическую платформу. Мы часто собирались и слушали пламенные речи наших студентов. Мы были так унижены и ущемлены в своих национальных чувствах, что каждое утешительное слово, каждая высказанная мечта, воспламеняли наши юные сердца. А сводились все речи к одной мысли: “Мы были в давние исторические времена великим народом-просветителем, мы принесли свет всему языческому миру. А теперь мы втоптаны в грязь антисемитскими варварами и мы сами тоже низко пали. Нам надо восстановить свою родину и тогда мы воспрянем к новой жизни”.

Вскоре я получил практическое партийное задание. Через наш город проходил поток, вернее небольшая струйка эмигрантов, устремившихся в “землю обетованную”. Это не были буржуа, убегающие от террора революции. Это были молодые энтузиасты сионизма, которые постоянно тянулись в Палестину но поскольку в долгие годы войны всякая эмиграция была нарушена, то теперь, когда границы открылись она возобновилась. А многие бежали от антиеврейских погромов Петлюры, Махно и др. Этим эмигрантам и надлежало организовать ночлег и всякую заботу и помощь во время их проезда через наш город.

Эта забота была возложена на меня и поскольку она поглощала всё моё время, то мне положили небольшую оплату из партийной кассы для того, чтобы я не нуждался в поисках работы на стороне. Это меня вдвойне устраивало: партии служу и работы получил. Появилась новая мечта — устроить свою жизнь.

## (Отрывок из четвёртой тетради)

Примечание. Отсутствуют две тетради. Следующая глава относится к четвёртой тетради, и действие происходит уже в СССР.

11 апреля 1970 г.

…начальника Киевского облместпрома, привела к изгнанию меня с работы. Этот начальник был закадычный друг секретаря ЦК КП(б)У. Они вместе героически вели гражданскую войну в Сибири и действительно имели огромные заслуги перед революцией. Но теперь этот начальник зазнался и считал себя безгрешным авторитетом, не подлежащим никакой критике снизу. А я, по простоте душевной уже забыл про незажившие, ещё вчера нанесённые мне удары и снова водрузился на своём коньке “критики не взирая на лица””, даже если эти лица высоко забрались. Со мной расправились совершенно бесцеремонно. Этот начальник в “мундире” позвонил в Москву редактору нашей газеты а тот был прислужлив. Услыхав окрик такой персоны, он готов был разогнать половину своих журналистов а вторую половину поставить на колени перед обиженным сатрапом. Тем более что я был в редакции новенький. Прислали ревизора с поручением: “расследовать и изгнать”.

## Взамен убежища тюрьма

Мой “грех” в газете, совпал с другим более важным событием, который облегчил расправу надо мной и вообще наложил свою печать на всю мою дальнейшую жизнь. Грозный 1937 год уже стучался в двери. На пленуме ЦК в декабре 1935 г. выступил Сталин с погромной речью, против некоторых братских компартий направив главный удар против перебежчиков и политэмигрантов, нашедших убежище в СССР. Сталин заявил что через братские компартии к нам засылаются шпионы и диверсанты в лице перебежчиков и политэмигрантов. А поскольку опознать этих замаскировавшихся шпионов, было делом нелёгким и нескорым, то под подозрение были взяты все политэмигранты и перебежчики без исключения.

Это был страшный удар по престижу революции, нарушение прав убежища. Это гуманное право существует с древних веков. И его придерживаются все страны мира. Первые годы революции и Сов. Союз был надёжным убежищем для революционеров всех стран. Нас встречали торжественно, оказывали помощь и даже материальные преимущества в сравнении с местным населением. И не только правительство, но и рядовые граждане тепло и сочувственно относились к этим пришельцам. Эти люди пожертвовали для революции всем, что было для них дорого. Они рисковали жизнью и свободой. И бежали они из своей родины только тогда, когда их страданиям наступал предел, когда приходилось спасаться от каторги и виселицы. В Сов. Союзе они обрели вторую свою родину.

Так было до выступления Сталина на декабрьском пленуме 1935 года. Это проклятое выступление послужило сигналом к святотатственному нарушению закона убежища. Политэмигранты и перебежчики, отныне были объявлены вне закона, как подозреваемые в шпионаже. Всех их похватали и запрятали в тюрьму, дали им “надёжное сталинское убежище”, где большинство из них осталось навечно. Это было самое вопиющее злодеяние Сталина. И удивительно как это получилось что при разоблачении злодеяний Сталина, его наследники скрыли от народа это величайшее преступление перед международным революционным движением.

Тюрьма была финалом для политэмигрантов, а началось вот как. Только что прошла очередная чистка партии по всей стране. Все чуждые и примазавшиеся были исключены, остались одни достойные. Выступление Сталина бросило тень на этих достойных. По его словам среди них остались сотни тысяч невыявленных шпионов. Были установлены сети-уловители, т. е. проверка партийных документов. Всех быстро проверили и пропустили, а у политэмигрантов отобрали партбилеты. Одним взмахом, в обход низовых партийных организаций и не объявляя причины исключения, которых фактически не было, почти всех поголовно оставили вне партии. Вслед за этим их согнали с ответствен. постов и подвергли другим предварительным репрессиям.

Отняли партбилет и у меня и 3 месяца он пролежал в комиссии по проверке, а я уже считался исключённым из партии. За это время я принял немало мытарств. Первым долгом меня изгнали из редакции, якобы как исключённого из партии (фактически за критическую статью). Во вторых, я уже не мог претендовать на другую ответственную работу. Пришлось вернуться к старой специальности, которую я покинул 8 лет назад во имя “хождения в народ”. За эти годы здесь произошли большие перемены. Расценки очень занизили, а нормы повысили. Все зубные техники пробавлялись частной практикой, последняя была источником пропитания для них, а на службе они работали не для заработка, а чтобы укрыться от налогов. Я же частной практики избегал принципиально и мне приходилось довольствоваться грошовой зарплатой.

Вскоре мне вышла амнистия с партбилетом. В проверочной комиссии работал приятель моего родича. Последний похлопотал за меня и мне вернули партбилет. Получилось, что не по заслугам, а по знакомству я уцелел в партии.

Получив партбилет, я стал искать лучше оплачиваемую работу. Невольно и впервые я воспринял взгляд обывателя на партбилет как на доходную книжку. А ведь я всегда смотрел на партбилет как на святой талисман, который даёт мне право членства в боевой когорте и доступ к осуществлению своих идеалов и борьбе за благо человечества.

## Новое толкование истории партии

Искать работу с партбилетом пришлось долго. Мне предложили стать лектором по истории партии, сначала в райкоме, а потом и в горкоме партии. Некоторый опыт чтения лекций был у меня, и я согласился. Между тем, тогда это было дело нелёгкое. Все существовавшие дотоле учебники по истории партии были изъяты из обращения, а их авторы объявлены врагами народа и арестованы. Изымали эти учебники потому, что их авторы описывали историю партии, как она проходила в действительности. Она рассказывала о роли всех руководителей партии и об их значении, об их ошибках и заслугах.

На всё это Сталин и его прихвостни взглянули иначе. Сталин вдруг был произведён в центральную фигуру всех исторических событий и затмил собою партию. Он же был объявлен единственным правоверным историком партии и он по новому стал толковать её события и по новому оценивать её участников. Участники эти были превращены из коммунистов с особым мнением на вопросы теории и практики коммунизма, — превращены в шпионов вредителей и врагов народа. Взгляды на историю затуманились и наступило “смутное время” в вопросах истории. Преподавателям нечем было руководствоваться. Взамен исчезнувших учебников, печатались туманные планы-конспекты Культпропа ЦК партии. А какой в них вкладывать смысл, каждый придумывал по своему. И это обходилось дорого лекторам. Ежедневно можно было слышать о провале того или иного лектора и его исключении из партии. Всех проверяли и подслушивали, а зачастую выдавали сами слушатели. За каждую неверную формулировку, или вернее, за каждую формулировку, ещё правильную вчера и совершенно неправильную сегодня, прозевавшего новую установку, исключали из партии, арестовывали и в прах превращали. Ошибок не признавали, всё считалось сознательным вредительством.

Я чуял великую опасность и зорко следил за каждым политическим ветерком и не упускал никакой новой ориентации. Лекции приходилось самому составлять. Только два дня в неделю я выходил читать лекции, остальные дни сидел дома и занимался кустарным творчеством. Выручала меня моя библиотека, куда я, в течении 12-ти лет, стаскивал все более-менее интересные названия из общественно политической литературы. По истории партии у меня было много мемуарной литературы и мне удавалось все теоретические формулы Ленина иллюстрировать фактическими данными, отчего мои лекции становились более интересными. Бывало обложу себя не менее 10 — 15 источниками, и как пчела собираю отовсюду нектар. Мои лекции были ещё занятные тем, что в них приводились факты, мало кому известные. Я их черпал из мемуарной литературы, которая была библиографической редкостью. Но это была лишь внешняя отделка лекций, а нутро было невзрачно. Меня удручало моё положение флюгера. Я чувствовал всю лживость и двойственность частых перемен исторических ориентаций. Я чувствовал как несправедливо, вчерашние кумиры истории, сегодня опрокинуты и даже преданы анафеме как враги народа и шпионы. Мне претило как все великие деяния и заслуги вчерашних деятелей революции, сегодня приписывались, совершенно случайным тогда, незаметным, или посторонним к этому делу людям. Зато теперь они были герои дня и пожинали лавры.

Так например была разработана целая система включения Сталина во все периоды истории партии. Я знал до слова десяток различных историй партии, я прочёл сотни мемуаров крупнейших деятелей партии. И нигде в них, ни словом не упоминался Сталин на заре истории партии. И вдруг из ЦК были спущены требования пристегнуть Сталина к каждой теме начального периода истории партии. В конспекте ЦК, в конце каждой темы была приписка “Осветите роль Сталина”. И никакие конкретные действия не указывались, потому что они ещё не были придуманы. Этот вопрос вносил много риску в мои лекции. Вопреки требованиям партийной дисциплины, я проходил часто мимо указаний о Сталине. Я не мог заставить себя произносить эту заведомую ложь, мне стыдно было смотреть в глаза слушателям, которые не меньше меня знали, что это ложь. Однажды я чуть не завалился на этом вопросе, выручили слушатели, которые молчаливо и инстинктивно были солидарны со мной в этом вопросе.

Так у меня назревали внутренние конфликты. Культ личности, названный открыто через 20 лет, уже тогда отталкивающе действовал на меня. Везде внедрялось единоначалие вместо коллегиальности. Общественное мнение отовсюду выталкивалось, его заменяли инструкция, указание и приказ сверху. Вся мудрость народная заменялась “мудростью” Сталина. И никто не смел ослушаться. Всё это я уже тогда видел и это мне выворачивало душу. Я даже осмеливался критиковать многие из этих действий. Но это была критика в кулак, не на улице и не перед народом, а в кругу близких родных, сестры и её мужа, молодого и очень преданного партийца. И всё же я не собирался порывать с партией и уходить из её рядов. Я всё надеялся, что это исправимо. Что это ошибки временные, но не перерождение. Я ещё очень дорожил своей партийностью.

## Надвигался страшный 1937 год

О культе личности и в частности о 1937 годе много говорилось на 20-м и 22-м партсъездах. Общая оценка им уже дана партией. А мне хочется рассказать, как их переживал рядовой член партии, кому интересы партии были дороже его собственной жизни, как эти события преломлялись в моём сознании, что я видел и переживал. 1937 год своей жестокостью и массовыми репрессиями, превзошёл все суровые годы русской истории. Мне казалось, что задуман грандиозный адский план, как обезглавить целую страну, целый народ, как изолировать всех инициативных людей, всех мало-мальски мыслящих, всех знакомых с прошлым и способных делать критические сравнения о руководстве. Также, всех побывавших заграницей и бывших иностранцев. Казалось, что кто-то вознамерился нивелировать весь народ, сделать его беспрекословно послушным и готовым подчиниться одному единственному Верховному Жрецу, Сталину.

Массовые аресты начались ещё летом 1936 года. Начались они в верхушках партии и правительства, ежедневно исчезали члены ЦК и министры. На их место пришли новые, которые вскоре тоже арестовывались и заменялись другими. Надо было верховные органы власти очистить от всех старых работников, которые могли, если не остановить то затормозить эти массовые репрессии, этот погром страны. Это уже не были соратники Ленина. Эти все почти были в ссылке, в тюрьме и расстреляны. Но это были старые кадры, поднявшиеся в первые годы революции. Их Сталин тоже опасался и отстранил от власти и загнал в ссылку. 4-ый и 5-ый состав министров и членов ЦИК, были люди абсолютно проверенные и послушные. От них уже не могло быть никакой помехи. Тогда взялись за средние и нижние этажи партии.

Для них применили метод саморазоблачения на собраниях партактива. Присутствовал я на собрании Киевского городского партактива, где происходило настоящее побоище, Варфоломеевская ночь. Такие собрания партактива проходили во всех городах страны и в сельских районах. Выступал первым руководитель городской парторганизации и призывал всех присутствующих разоблачать здесь на собрании всех кого они знали как троцкистов, бухаринцев и как виновников в любых нарушениях генеральной линии партии. Если кто чего знает и не выступит, - продолжал он, - этим самым он укроет врага народа и станет сам врагом народа.

Вот и пошли разоблачения. Выступил человек и рассказал про одного из присутствующих, что он видел его в 1923 году (тринадцать лет назад) на собрании троцкистов. Тогда поднялся с места разоблачённый и пояснил, что он присутствовал на том собрании как сторонник “большинства”, присланный специально подслушать что говорят троцкисты, а вот тот, кто теперь указывал на меня, присутствовал на этом собрании как член троцкистской группы. Он вдобавок, ещё скрыл теперь от партактива, что тогда с ним присутствовали на собрании такие-то. Таким образом круг разоблачённых всё расширялся, втягивались всё новые и новые люди и все они уже становились подозрительными. Собирались ежедневно, целыми неделями, после работы и затягивали собрания до глубокой ночи, а зачастую до утра.

Жатва НКВД была обильная. Они тут же присутствовали, в форме и в гражданском, дежурили за дверью. Некоторых уводили потихоньку прямо с собрания, а остальных поджидали у них дома. Ежедневно на собраниях не досчитывалось множество вчерашних ораторов. Рамки собрания всё сокращались, а клевета и предательство с каждым днём росли. Были подняты все старые архивы, разыскивали протоколы собраний, прошедших много лет назад, искали списки присутствовавших тогда на собрании, или фамилии выступавших тогда ораторов и кого они упоминали в своих выступлениях. Горе было тому, кто оказался однофамильцем одного из протокольных мертвецов, он впадал в несчастье. Люди, где-либо названные таким образом и попавшие под подозрение, бросали своё дело и разыскивали доказательства, что он это не тот, а совершенно другой, или что он это он, но попал тогда на собрание совершенно случайно, или из простого любопытства, или имел разногласия с участниками собрания. Ничего это не доказывало и не помогало. Разве легко отыскать доказательства по прошествии стольких лет. Да и любые доказательства всё равно шли не на пользу, а во вред. Задача была не в том чтобы отыскать виновных и наказать их, а чтобы убрать всех авторитетных и заслуженных членов партии. Вот и запутывали их. Сталин был единственным авторитетом, а если кто из его соратников выдвигался своими заслугами и становился популярным, то он становился помехой для вознесения Сталина. Таким образом был обвинён Постышев в вождизме, потому что он будучи послан на Украину, много сделал для исправления ошибочной политики своих предшественников, для улучшения украинских городов и много других дел. Этим он снискал любовь народа и они его прозвали вождём украинского народа. Когда весть об этом дошла до Сталина, Постышева тут же угнали из Украины, а потом посадили в тюрьму и расстреляли. Это был не единственный случай. Таких нелепых обвинений в вождизме были сотни и тысячи.

На разоблачительных собраниях партактива, я был человек новый и не имел ни с кем личных счетов и меня ещё вообще не заметили, поэтому не “разоблачали”. Но состояние у меня было такое, словно я попал в зачумленное общество, заражённое мелочной местью, предательством и доносительством. Это был ажиотаж доносительства, он охватил большое множество людей. Доносили от подлости, доносили от страха за свою шкуру, доносили от садизма, доносили по принуждению. И никто не сопротивлялся этой чуме, никто не протестовал, а наоборот, по виду даже упивались “чумой”. Эти последние месяцы 1936 года были страшны для меня. Я почуял ад, злые инстинкты преисподней, сам Сатана воцарился на земле. А я всё ходил и читал лекции, говорил о делах давно минувших дней о героической борьбе партии, о революционерах, томившихся в царских тюрьмах и на каторге. А о страшных событиях сегодняшних дней приходилось молчать. Нельзя было обменяться мнениями, везде подстерегали шпион предатель и доносчик.

## Кто украл мой партбилет

Вскоре такой предатель забрался ко мне в комнату и украл мой партбилет. Это было 2 января 1937 года. Накануне я никуда не ходил. Казалось что никто и нигде не праздновал Новый год. Все сидели дома с запертыми дверьми и закрытыми ставнями, в ожидании грядущего несчастья. И вот, встав утром, я спохватился, что нет партбилета в потайном кармане. Я хорошо помнил, что в последний раз, сняв одежду, я нащупал партбилет. Значит украден он был дома и моё подозрение пало на жену. Мы жили вдвоём и никто к нам не ходил. Я рассудил так, она давно выражала недовольство моей партийностью, потому что я много времени уделял партии, отрывая это время от жены. А теперь время тревожное и потеря партбилета означала потерю партийности. Заподозрил её и всё думал, неужели она способна по своей воле причинить мне такое горе. И только позже я догадался, что её вызвали в НКВД, застращали и заставили украсть, чтобы предъявить мне обвинение, что я передал свой партбилет польскому шпиону, в чём меня впоследствии обвинили. Если б она украла по своей инициативе, она смогла бы устоять перед моим отчаянием и вернула бы мне. А такие истории использования одного члена семьи для предательства остальных его членов, были тогда явлением обыденным и повседневным. Помню, был у нас в Ленинском райкоме г. Киева, очень талантливый молодой человек культпропом, вёл он дневник, где записывал ужасы 1937 года. Жена его приревновала и донесла в НКВД о чём он пишет, а там её заставили украсть этот дневник и принести в доказательство что она не клевещет, а правду говорит. Она принесла, они дневник оставили у себя, а мужа посадили в тюрьму, где он вскоре покончил с собой.

Спохватившись, что исчез мой партбилет, я пришёл в отчаяние. Хотя мой разрыв с некоторыми сторонами политики партии уже назрел, но я всё ещё не считал, что эта политика свойственна её духу, её природе. Я думал, что верхушка партии завралась, залезла в дебри, но что партия сумеет опрокинуть эту верхушку и исправит положение. Вернее будет сказать, что таких трезвых и далеко идущих анализов, ещё в моей голове тогда не было. Я осуждал политику произвола и даже отталкивался частично от партии, но не мог порвать с ней целиком, я ведь был связан с ней всей своей жизнью, всеми своими помыслами. Порвать с партией для меня было равносильно что порвать с жизнью. Три дня я жил дома безвыходно, сотни раз переворачивал все вещи, все книги, в поисках партбилета. Я даже полез в уборную, опустился в яму и шарил там, подозревая не брошен ли он туда.

## Предательство немых друзей

В те дни мы часто бросали в уборную книги и даже целые собрания сочинений. По мере арестов руководителей партии и преданию анафеме давно умерших их книги становились запрещёнными. И если у кого в библиотеке обнаруживалась такая книга, то это служило явной уликой его контрреволюционного настроения и книга вместе с её хозяином подлежала изъятию. Сжигать эти книги дома было опасно, хозяйка квартиры обратила бы внимание на неурочный огонь, заглянула бы в печку и безусловно донесла бы, что квартирант жжёт какие-то подозрительные книги. Вывозить книги за город на свалку, было вдвойне опасно. На твой пакет могли обратить внимание в трамвае и потребовать вскрыть его, тогда ты наверняка пропал, потому что ты безусловно везёшь эту запрещённую литературу для раздачи врагам народа. А если довёз бы благополучно до окраины, то при сброске на поле, мог кто-нибудь заметить и донести. Бдительность была взвинчена до крайности. Куда же девать книги? Пришлось воспользоваться выгребной ямой уборной, благо она была глубока и темна. Приходилось собственными руками святотатственно предать своих немых друзей, от которых было позаимствовано столько вдохновенных мыслей и радости, в обществе которых было проведено много ночей и праздников. Помню, когда хоронил 4 тома “Истории России” Покровского, то комок слёз подступил мне к горлу и я рыдал, как бы хоронил родного брата. Сколько было таких трагических расставаний. Лучше бы зажечь мне костёр из моих книг и самому бы сгореть в этом пламени, среди своих любимых немых друзей, которые не занимаются предательством и доносительством. Библиотека моя была огромная, жертв было много и полки редели всё больше и яма вскоре наполнилась. Куда деваться ещё? Тогда мы с женой оделись попроще, уложили книги в грязные мешки, замаскировав их тряпками, и взвалив мешки на плечи, пускались в сумерки пешеходом, на другой конец города к сестре. Она жила в отдельной квартире и печку можно было жечь в любое время, без постороннего глаза. Здесь я усаживался у печки, раскрывал каждую книгу и просматривал её в последний раз, прежде чем сжигать на костре. Вся библиотечка мемуаров лучших людей партии, собранная мною с таким трудом, — вся она сгорела в этом огне.

Даже после моего ареста уничтожение библиотеки продолжалось. Жена сама плохо разбиралась, какие книги подлежат уничтожению и она пригласила специалистов из соседней библиотеки, которые приходили раз в неделю и отбирали всё новые жертвы. Погибли редкостные библиографические экземпляры, которые я в своё время отыскивал годами. Наконец жене надоело нанимать этих специалистов и она с сестрой отобрали только художественную литературу известных им авторов, всё то, что в красивом переплёте с золотым тиснением. А всю самую ценную, научную часть литературы, стащили на чердак, разрывали и использовали как топливо для разжигания печей. Таким образом они решили обезопасить себя.

Когда я вернулся через 10 лет, после тюрьмы и стал расспрашивать жену о судьбе библиотеки, она сводила меня на чердак и указала на большую кучу бумажной макулатуры. Это были остатки моей библиотеки, которую жгли 10 лет и всё ещё не сожгли. Я уселся около этой кучи и долго перебирал и рассматривал отдельные страницы, определяя из какой книги они вырваны. Так трагически погибла моя библиотека, насчитывавшая 2000 книг и собранная долгими годами, погибла и унесла часть моей истерзанной души.

## Становлюсь шпионом

Вернёмся к партбилету. В навозе и испражнениях его не оказалось, а дольше скрывать его исчезновение нельзя. Пошёл я к секретарю парторганизации, недалёкого ума женщине, и рассказал ей о таинственном исчезновении партбилета, просил помочь мне разыскать его. С болью в душе, преодолев невероятный стыд, я рассказал ей о подозрении жены. Она мне предложила идти в НКВД, туда, мол, вызовут жену и заставят вернуть билет. К сожалению я был столь наивен, что надеялся, что там мне помогут. А меня встретили в штыки, окриком и с угрозами. Мне заявили, что им достоверно известно, что никто не украл у меня билет, а сам я отдал его польскому шпиону, потому что я и сам шпион, а теперь я хочу свалить всю вину на честную русскую женщину. От этого разговора у меня потемнело в глазах, и я насилу нашёл дорогу назад. Как я это сразу не разгадал, что всё это подстроено и я попал в хитрую ловушку. Я не мог ещё тогда так нелестно думать об НКВД. Мне ещё только предстояло по настоящему познакомиться с этой организацией.

В тот же день вечером собрали партсобрание, чтобы судить меня. Секретарь парторганизации доложил, что я передал свой партбилет шпиону, такому же как я, вернее, повторил слова, сказанные мне утром в НКВД. Постановили исключить меня из партии как польского шпиона и передать моё дело в НКВД. Утром это было предложением, а к вечеру это уже стало “установленным и проверенным фактом”. Так вот я и стал польским шпионом.

А ведь на собрании сидели люди, знавшие меня больше года, слушатели моих лекций, очень уважавшие меня. Вряд ли они поверили, но они легко подняли руки и предали меня анафеме. Винить их тоже не приходится. Их протест ни к чему не привёл бы, и чтобы протестовать в этой обстановке, нужен был героизм, а героизм ведь немногим свойственен. Ведь и я не набрался храбрости выступить на вышеописанных собраниях партактива, где царило откровенное предательство и доносы. И вовсе не из-за трусости. Одолела стихия, как будто небеса разверзлись и полился на людей ливень подлости и предательства. Все поголовно были натравлены друг на друга, ум был поражён, а чувство парализовано. Люди потеряли способность протестовать и вообще что-либо предпринимать. Перед лицом Великого Страха, все становились как-то беспомощными, как перед чумой холерой и всяких массовых бедствий. А это была настоящая политическая холера.

Это постановление, что я шпион, мне казалось настолько нелепым, что я стал апеллировать в высшие партийные инстанции. Десять месяцев я таскался из райкома в Горком, а оттуда в Обком, и везде меня заверяли, что я шпион. Главным моим лжеобличителем был тот же начальник Облместпрома, друг секретаря ЦК. Сам секретарь давно был изъят, и другу его предстояло вскоре разделить его судьбу. Но пока он ходил по воле, он везде подпирал своим авторитетом моё шпионское звание. И хотя я чувствовал, что последние дни хожу на свободе, и что игра моя проиграна, я не стерпел, чтобы не поднять протест против чудовищной клеветы моего лжеобличителя. Я подал на него в суд за клевету. Судья засмеялся над моей наивностью. Кругом все клевещут по требованию высшей власти. Клевета стала самым распространённым, честным и свободным промыслом, а я жалуюсь на такую “маленькую” клеветёнку. Суд, конечно, не состоялся. Обидчик и жалобщик без этого суда попали в тюрьму.

## От исключения до ареста

От исключения до ареста прошло 10 месяцев. Чем же я занимался? Во-первых, следует признать, что на это время меня не выбросили на улицу и не оставили без работы. Дело в том, что за последние несколько лет очень многих исключили из партии троцкистов, бухаринцев и всякого имевшего малейшее критическое мнение. Исключили в одиночку и пачками и всех с работы выгоняли, если только кто не выполнял простой физический труд. Образовалась армия безработных, в прошлом активных членов партии, они пострадали морально и материально, были озлоблены. Эту растущую враждебную силу, надо было морально обезоружить и разрознить, предоставляя каждому работу. С 1937 года эта задача решалась просто, всех исключённых сажали в тюрьму и выводили на принудительные работы. Но до этого, ещё в 1935 году была организована специальная комиссия по трудоустройству исключённых из партии. Вот почему, когда меня исключили, мне тут же предоставили работу. Правда это была самая несложная, низкооплачиваемая работа. Мой заработок снизился до одной четверти предыдущего. Работа была счётная и не предоставляла для меня никакого духовного интереса. Я никогда не любил никаких цифр, кроме статистики общественных наук, а тут мне приходилось целыми днями считать вагоны, тонны и кубометры. Я считал и путал, распутывал и перепутывал. Я старался изо всех сил, потому что мне совестно было подводить моего шефа, а он не взыскивал с меня за постоянные промахи, снисходя к моему прошлому, когда он слушал мои лекции. Тошно мне было на этой работе, и я не задерживался ни минуты лишней. Ещё звонок не обрывал свой голос, а я уже бежал вниз по лестнице, первым прыгал в трамвай и уж в 4 часа являлся домой. Постигшая меня катастрофа была так велика, что я не в силах был больше убиваться. На место горя пришло какое-то легкомыслие, ранее неведомое мне. Я почуял необычное облегчение от всяких нагрузок. Я впервые после долгих лет смог пользоваться досугом по своему усмотрению. Я гулял в поле и в парк, я стал замечать прелести природы и не мог достаточно нарадоваться ими. Ведь 12 лет моего пребывания в Сов. Союзе до исключения прошли в постоянной напряжённости и спешке. Я всегда чувствовал потребность всюду спешить и везде поспевать, как будто меня всегда кто-то подхлёстывал и подгонял. Я никогда не успевал сделать всё намеченное и никогда не мог выбрать время, чтобы остановиться и подумать, если в душу забралось сомнение.

А тут вдруг свалилась на меня такая “свобода”. Она омрачалась зияющей передо мной пропастью. Я ждал каждый день, что “архангелы” вот-вот придут за мной. Это мне нашёптывалось со всех сторон. Со мной работал ещё один перебежчик из Польши. Он жил в Киеве давно и знал многих перебежчиков. Каждое утро он мне перечислял, кого из них сегодня в ночь арестовали. С другой стороны, поступали сведения от двоюродной сестры. Её мужа, талантливого молодого хозяйственника, забрали ещё 25 декабря 1936 года. Он был звеном в другой цепочке. На Украине работал один из любимцев Сталина, Постышев, талантливый руководитель, выходец из рабочей среды. Его направили на Украину в 1933 году, когда украинская деревня переживала сильный голод. Он тогда много сделал для Украины и его прозвали вождём украинского народа (я уже упоминал об этом выше). Это его и погубило. Сталин, боясь появления всякого авторитета как возможного конкурента, приказал изъять Постышева. За ним последовали все его приверженцы и весь штат, с ним работавший.

Был в штате Обкома молодой талантливый руководитель промышленности Ратков. Он не захотел попасть в руки НКВД, не захотел подвергаться пыткам и унижениям. Он поехал в лес на машине, сошёл с дороги и застрелился. Такие выстрелы тогда часто раздавались. Собрался к примеру пленум Ц. К. КП(б)У и стали “разоблачать” председателя Совнаркома Украины Любченко, как бывшего члена партии украинских националистов. В своё время она официально объединилась с партией большевиков. А теперь Сталин решил изгнать из партии сотни тысяч выходцев из других партий и посадить их всех в тюрьму. Пока шли дебаты на пленуме, Любченко вышел, поехал домой, застрелил 3-х детей, жену и самого себя. Также поступил предсовнаркома Белоруссии и пред. ВЦСПС Томский и сотни и тысячи других. Газеты отмечали эти трагические убийства странным некрологом: “Такой то запутался в своих контрревол. делах и покончил с собой”.

Такая смерть была демонстрацией и протестом против произвола. Она страшно озлобляла Сталина и его опричников и ложилась проклятием, на всех оставшихся в живых, близких, знакомых и сотрудников по работе. Так, после самоубийства Раткова, его произвели в главу “партии постышевцев”, а всех руководящих работников киевской промышленности, объявили членами этой партии и обвинили в организации на каждом предприятии ячеек этой партии — гнездо вредителей и диверсантов, во главе с директором его заместителей, главного инженера и техников. Видимо, существовали готовые схемы обвинений и по этим образцам, выдвигались одинаковые обвинения для руководителей любого предприятия.

Мой родич, несмотря на свои 26 лет от роду, был заместителем директора крупного строительства. В одну ночь налетели и арестовали всё руководство этого строительства 13 чел. в том числе и моего родича. В тюрьме были ещё старые порядки. Ежов не успел ещё ввести каторжные правила тюремного содержания, ещё допускались свидания и передачи. И сестра часто посещала мужа, и с каждого свидания она рассказывала, что муж всё удивляется что я хожу по воле.

Все эти сигналы очень тревожили меня и всё уговаривал жену уехать из Киева, подальше от греха. Она не соглашалась, а я твёрдо не настаивал. До последней минуты я всё не допускал, что это может случиться. “Как же так, ведь я ни в чём не виновен?” спрашивал мой внутренний голос. “А как же те многие?” ответил ему второй голос. “Наверно что-то было”, вмешался совершенно чужой голос. А я хоть и знал что “ничего не было” и люди взяты понапрасну, всё ещё тлела искра надежды в моём сердце, что обойдётся.

## Нагрянули хапуны

Однако не обошлось. 21 ноября 1937 года поздно ночью явились двое ко мне на квартиру. Без приветствия, как враги, ворвались они в комнату. “Оружие есть?” задали они трафаретный вопрос, и принялись за обыск. Обыскивали недолго и нетщательно, торопились, им предстояло до рассвета обойти всю эту длинную улицу и загнать в свои сети немало дичи. Потребовали документы и предложили собраться быстро. “Брать с собой ничего не надо, скоро вернётесь”, заявили эти сволочи, заведомо зная, что уводят меня на много лет. Может, не они придумали это “утешение”, а имели такое распоряжение от главных палачей. И всё равно они соучастники этой неоправданной жестокости: помешать человеку подготовиться и захватить всё необходимое в такой долгий путь. Хотя я их словам не верил, я всё же ничего не взял с собой. Я всё ещё верил, что всё выяснится и через пару дней буду дома. Я уж так много слышал и знал, всё равно оставался “Фомой верующим”.

Я оделся как на прогулку, в хорошее пальто, захватил портфель, куда засунул пару серьёзных книг, думая воспользоваться свободным временем, чтобы повторно прочесть историю Греции и Рима. Жена вложила туда бутерброд. И я так, налегке пустился в далёкое и бесконечное странствие. Я был немного взволнован, а у жены глаза были наполнены ужасом. Когда мы вышли в сени, она в темноте припала ко мне и с горечью и сожалением упрекнула меня, что мы вечером повздорили, а теперь разлучают нас. Я только успел сказать ей пару утешительных слов, как мои провожатые стали торопить меня поскорее идти.

Мы прошли несколько домов и завернули во двор, где меня передали на руки другим. Вскоре меня усадили в легковую машину и отвезли в НКВД. Здесь меня завели в большую комнату, установили в ряд лицом к стенке. Такие ряды были расположены по всей стене, и в каждом ряду по несколько десятков, поставленные в затылок друг к другу. Приказано было глаза долу опустить, не смотреть вокруг и языком не шевелить. Все беспрекословно повиновались и, несмотря на то, что в комнату согнали несколько сот человек, здесь царила полная тишина и слышны были только окрики охраны.

В этих немых очередях не задерживали долго. То и дело хватали за рукав и уводили. Подошла и моя очередь, завели в кабинет, где велась лихорадочная “обработка”. На скорую руку опросили и записали анкетные данные и направили в “Чёрный ворон”. Это была специальная автомашина, кругом закрытая, с отделёнными кабинами для охраны сзади и спереди. В машину впихивали арестантов без счёту мест, сидя и стоя. Последних охрана с трудом вталкивала и двери насилу закрывали. И так, со спрессованными грудями, с отдавленными ногами нас помчали в тюрьму. “Чёрный ворон” имел страшную сирену и когда этот вой раздавался, все шарахались в сторону. На душе было, ровно тебя мчат на шабаш ведьм и чертей.

Так проходили аресты в городе, где сотни намеченных к аресту людей жили на одной улице. Прислали вот на нашу улицу, которая тянулась на 3 километра длины, бригаду в 7 человек и они за ночь нахватали и перевезли больше сотни арестантов. Тут было строгое разделение труда и всё двигалось как по конвейеру.

Совершенно другая методика была разработана для сельских местностей, где население было расселено на больших просторах. Силами НКВД невозможно было охватить в одну ночь такую территорию, а разделить её на несколько ночей тоже нельзя было. Заслыша о первых арестах, остальные разбегутся. Их в конце концов переловят, но это затормозило бы всю кампанию и внесло бы хаос в строго точном механизме НКВД.

Выход из этого положения нашли в том, что заставили самих арестантов арестовывать себя. Мне рассказал учитель из Чечено-Ингушетии, как это проделали в их районе, разбросанном на большие просторы.

Собрали в Райкоме партии весь районный партактив, якобы на срочное совещание. Перед ними выступил начальник НКВД и изложил задание: сегодня в ночь предстоит объехать все селения района и арестовать несколько сот человек, указанных в списках, которые будут вручены каждому из членов Райпартактива. Операция должна быть завершена в эту ночь, ранним утром все арестованные должны быть приведены и сданы в районную тюрьму. По завершении операции весь партактив должен снова собраться в здании Райкома для подведения итогов кампании.

Сказано-сделано, после доклада нач. НКВД, все немедленно выехали в район, а к утру все арестанты были доставлены в тюрьму. Теперь снова собрались в Райком и каждый по очереди докладывал как успешно прошла операция. Когда партактив был в полном сборе, работники НКВД встали у дверей и было объявлено, что все арестованы, и общим маршем направляются в тюрьму. По привычке даже начали голосовать “кто за, кто против, принято единогласно”. Собрание закрыли, всех выгнали на улицу, построили в ряды и дружно проследовали в тюрьму.

## Ночь в предварительной камере

Домчались до тюрьмы, открылась её страшная пасть и проглотила нас. Выгрузили и завели в распределительную камеру. Жутко грязный, неосвещённый хлев без скамеек. Сотни людей набиты туда как сельди, плотно прижаты друг к другу стоя, опуститься на пол невозможно, негде и затопчут. Это был улов этой ночи, который отстаивался до рассвета, когда начинали разводить по тюремным камерам, предварительно подвергнув тщательному обыску и отобрав верхнюю одежду в дезинфекцию.

Сегодня распределительная камера была особенно переселена. Обычно аресты шли по какой-то классификации. Сегодня наловят одних литовцев, т. е. бывших литовских граждан, или людей литовской национальности, которые уже давно проживают в СССР или даже родились здесь, но они подозрительны тем, что в их сердцах может появиться симпатия к своей национальности, или к родине их праотцев. Назавтра наловят латышей, эстонцев и т. под.

А теперь, вот уже несколько ночей ловили поляков. Их было много и камера была переполнена. Но к обычному улову сегодня прибавилась ещё одна деревня. Сегодня привезли оттуда 120 человек колхозников и вместе с ними их вербовщика. Вербовщиками именовали тех, которые из малодушия признавались во всех возводимых на них ложных обвинениях, и ещё соглашались назвать участниками своих якобы контрреволюционных дел всех, первыми пришедших на память, знакомых, а главное, подсказанных следователем, людей.

Чем же провинилась эта деревня? Как-то колхозники изъявили недовольство размером аванса и два дня не вышли на работу. Это случилось больше года тому назад, а потом всё уладилось. А теперь, когда искали всяких поводов для массовых репрессий, вспомнили и этот случай и объявили его контрревол. бунтом и всех колхозников посадили в тюрьму осудили тройкой и дали им по 10 лет на голову, общим счётом 1200 лет. Всё это не могло обойтись без вербовщика. Нельзя же было уговорить каждого колхозника оклеветать себя, что он восстал против Советской власти. Слишком много труда и времени потребовалось бы. А тут подобрали самого дурного, трусливого и податливого мужичка, написали ему нужную бумажку и он за всех расписался.

Не всегда следователю удавалось заставить своих жертв называть фамилии, тогда они сами сочиняли эти списки и версию какого-либо к.-р. акта, якобы содеянного этой группой, а вербовщик только ставил свою подпись под готовым протоколом.

Припоминается и другой случай. С нами сидел инструктор ЦК КП(б)У. Он постоянно разъезжал по командировкам. Когда убрали секретаря ЦК, то за ним следовал в тюрьму и весь его штат. Тогда попал и наш инструктор. Он не знал за собой никакой вины и по натуре был робок и труслив. Он умирал от страха перед возможными пытками, он был наслышан о них, ещё работая в ЦК. Потому, как только позвали его к следователю, он сразу согласился записать под диктовку следователя, самые страшные преступления, которые следователь придумает и подскажет. Наконец, когда сочинение было готово, прочли инструктору протокол и он без возражений подписал. И тогда следователь, вроде бы отдыхая и балагуря, завёл с инструктором разговор о приключениях во время командировок. Инструктор обрадовавшись, что обошлось без пыток стал очень словоохотлив. Он подробно рассказал в каких городах был, куда заезжал с кем встречался, с кем вечера проводил. Набралось 84 человека, всех их следователь включил в протокол и образовался контрревол. центр, возглавленный Инструктором ЦК. Последний признался, что он разъезжал со специальным заданием, вербовать участников для осуществления своего контрревол. задания, полученного от Секретаря ЦК. Эти все лица которых он назвал, являются участниками его группы. Этот инструктор сидел со мной рядом, всё рассказывал мне и убивался от угрызений совести и подыскивал способ покончить с собой.

## Чудеса следственной техники

Ночь, проведённая в пересыльной камере, была страшно утомительна. На утро стали распределять и разводить по различным камерам тюрьмы. Здесь оказалось немного свободнее чем в пересылке, но не очень. Раньше эта камера, куда меня привели, вмещала 13 коек для 13-ти человек, а теперь тут спали на полу 90 человек впритык друг к дружке и даже друг к параше. Так плотно была набита вся тюрьма. Рассчитанная на 2000 чел. она теперь вмещала 12000. И хотя каждые 3 дня отходил из Киева, в том числе из Лукьяновки (где я сидел), эшелон арестантов в 3,5 тысяч арестантов, в тюрьме свободнее не становилось. Взамен уходящих, каждый день ловили свежих.

В камере меня окружили и стали расспрашивать что творится на воле. Тут некоторые сидели уже по 3-4 месяца (обычно “обработка” шла быстро, но некоторые задерживались). Я рассказал о печальных событиях, которые не перестают повторяться изо дня в день. Но была в моих рассказах и нотка оптимизма, что в конце концов всё объяснится и изменится. Тюремные старожилы иронически высмеяли мой оптимизм и стали доказывать мне, что меня сюда привели не на пару дней, а на десятки лет, что невинным людям приписывают ложные обвинения и подвергают пыткам. И чтобы сломить мои скептические сомнения, мне продемонстрировали чудеса следственной техники. Подвели меня к одному перебежчику из Румынии. Это был еврейский портняжка, рабочий Киевской швейной фабрики. Ему было всего 26 лет, у него была жена и 2 детей. Он был очень слабо развит, стыдлив и скромен. Вот какую историю он мне рассказал. Жил он у Днестра, на румынской стороне. Брат у него был комсомольцем и разыскивала его Сигуранца. Однажды они пришли и предупредили портного, что если к завтрашнему утру не явится его брат-комсомолец, то они его самого арестуют. Опасаясь ареста, он в ту же ночь переплыл через Днестр. Приехав в Киев он поступил на швейную фабрику, где он проработал 10 лет честно и преданно. А теперь его посадили и обвиняют в шпионаже в пользу Румынии. Он во всём признался, хотя это сплошная ложь и выдумка. Я, вне себя от гнева, набросился на него с упрёками, как он мог признать клевету за правду. На мои упрёки он ничего не ответил, а расстегнув штаны и опустив их, он нагнулся и выставил мне свой зад. В первую минуту я принял это за хулиганскую выходку, но тут же я разглядел жуткую картину. Весь зад был исполосован, кожи на нём не виднелось, одно живое мясо, живая рана.

— Вот какой ценой добились от меня признания, — произнёс он выпрямившись и поворачиваясь ко мне лицом.

Показали мне и другие иллюстрации, одна другой страшнее. Тут сидел секретарь окружкома партии, молодой, талантливый и преданный коммунист, идеалист кристаллической чистоты. Он уже побывал на допросе, вкусил горечь из “древа познания” и стал просвещать меня. А рядом сидел работник НКВД, он ревностно оправдывал все репрессии и не допускал никакой хулы на органы. Свой же арест он объяснял недоразумением, которое должно скоро объясниться и его выпустят. С другой стороны секретаря лежал петлюровской полковник в замасленных ватных брюках и телогрейке. Он кончил свой срок в лагере и теперь возвращался домой. Он уже был почти у цели и его вернули назад, не потому что он был пойман на новом преступлении. Не было никакого допроса и никакого суда, был произвол. На всех дорогах были ловушки и всех подозрительных и неподозрительных хватали и бросали в котёл. Как раз в этот злосчастный год, летом закончили строительство канала Москва — Волга. Это было грандиозное строительство, туда согнали несколько сот тысяч заключённых. Им обещали льготы и отпущение грехов, если канал будет построен досрочно. Среди этой массы преступников было немало честных тружеников, попавших в тюрьму по ошибке или по недоразумению, или по неопытности. Услышав обещание правительства освободить досрочно за хорошую работу, они работали с большим энтузиазмом и добились досрочного окончания работ. Устроили большое торжество и 50 тысяч человек получили в награду досрочное освобождение. Но как только они стали разъезжаться по домам, правительство вероломно нарушило своё обещание и завернуло освобождённых обратно в тюрьму. Одним махом 50 тысяч человек. Некоторым удалось улизнуть из этой ловушки, но их уже поджидали дома и на всех перекрёстках и уводили обратно в тюрьму.

Вот так попал обратно в тюрьму наш сосед, петлюровский полковник. Мы его чурались, считая его врагом народа и революции, а себя продолжали считать преданными народу и революции коммунистами. Мы даже в мыслях не допускали, что нас уже тоже зачислили врагами народа и скоро обрядят в замасленные ватники и бушлаты. Не зря следователь нам твердил, что мы уже не люди, а мешок с г…ном.

В нашей камере был ещё один интересный экземпляр, старый инженер и старый коммунист. Он сидел теперь в Лукьяновской тюрьме вторично. Первый раз его арестовала царская охранка, на заре века, за участие в студенческой забастовке, т. е. за революц. а теперь арестовала его Советская охранка, якобы за контрреволюцию. На самом же деле были арестованы все те, кто ещё до революции принял участие в её подготовке. Сталин считал их опасными конкурентами за их авторитет в революции. Сталин считал их опасными своей критикой его произвола. Были разгромлены все общества старых революционеров: 1. Старых большевиков, 2. Политкаторжан, 3. Народников и т. под. Общества разогнали, а старых революционеров согнали в закрытые тюрьмы, в камеры одиночки, каждому по заслугам.

Рядом со мной валялся на полу, у самой параши, бывший директор крупного завода. Несколько лет тому назад, правительство послало его в научную командировку за границу, чтобы научился управлять заводом и варить сталь. Тогда выдвинули на руководящие посты много талантливых людей, поднятых революцией из самих низов. Они отличались беззаветной преданностью революции и природным талантом. Но они не имели никаких практических знаний в тех отраслях, во главе которых их поставили. И многих из них направили за границу на учёбу. Теперь все они попали под подозрение, что они наладили шпионскую связь в капиталистических странах, чтобы предать своё Советское отечество. Их поголовно арестовали, привешали ярлыки разных преступлений, судили заочно на десятки лет заключения и подневольной работы.

Были здесь представители другой шпионской разновидности. Командующего Красной Армией на Украине Якира, арестовали за его храбрость, огромных успехов в ратном деле, и большой популярности среди офицеров и бойцов. Так арестовали всех лучших командиров армии, навязали им какой то заговор против правительства и всех расстреляли. Сталин имел все основания опасаться, что эти смелые воины революции, могут стать поперёк его произвола и беззакония, могут повести против него, на защиту революции, верные им войска. Он и решил поэтому обезглавить армию, не считаясь с угрозой грядущей войны фашистской Германии. С Гитлером он надеялся как-то договориться, перехитрить его, а договориться с революционным руководством армии, против народа, против революции, которой они так беззаветно служили, было невозможно. Вот их и собрали в Москву и расстреляли, объявив их виновными в каком-то шпионаже и предательстве.

Мало кто поверил этой клевете среди гражданского населения, а в армии и вовсе. Офицеры так хорошо знали своих командиров и были им так преданны, что можно было опасаться, что они расскажут солдатам правду о произволе. Вот и начались массовые аресты среди офицеров Красной Армии, особенно среди тех, кто был предан своим командирам. Стайка таких офицеров из армии Якира, гнездилась и в нашей камере. Они держались как-то обособленно от гражданского населения камеры, они теснились в одном углу, шептались меж собой и ухаживали за своими товарищами, искалеченными на следствии.

Тут было в камере ещё очень много интересных людей. Но с той первой камеры прошли не один десяток лет и я успел побывать в сотне других камер и память о первой камере немного потускнела.

## Сеанс гипноза

Прошло 2 дня как меня поместили в камере, и я успел ознакомиться с её жильцами и техникой допроса, которой каждый из них подвергался, и моральными унижениями, которые они испытывали.

Я сидел мрачный и задумчивый в ожидании своей участи. И вдруг меня вызвали в коридор, заперли камеру и повели во двор. Здесь меня усадили в “Чёрный ворон” и помчали через весь город к следователю. Я предстал перед ним и увидел, в чьи руки попал, и кто мою судьбу решит. Это был ничем не примечательный человек, с жёсткими и беспощадными чертами лица. Это был вышколенный работник сыска, по национальности поляк. И хотя советский облик отпечатался на его лице, он мне очень близко напоминал того жандармского полковника, с которым я встретился 17 лет назад, в польской дефензиве, с той лишь разницей, что тот скрывал всю свою подлость под личиной доброты и отзывчивости, а этот, который теперь сидел передо мной, открыто злодействовал.

Первый допрос он устроил как сеанс гипноза. Он старался загипнотизировать меня, посадил меня на стуле около своего стола, а сам уселся на столе против меня. И без конца повторял одну и ту же фразу: “Мы будем говорить только о шпионаже” Так он пробубнил целый час, надеясь внушить мне, что я шпион, но его гипноз не сработал, я не поверил что я шпион. Тогда он перешёл к реальным действиям, дал мне прочесть бумажку, о предъявленном мне обвинении в шпионаже и антисоветской деятельности. Он подумал, что официальное обвинение покажется мне более реальным и убедительным. Но я всё равно не убедился и не стал податливей. Я держался одного, что я не шпион и о шпионаже ничего не знаю. Тогда он решил пустить в ход третий метод, наиболее убедительный. Он усадил меня на другом стуле, вплотную приставленном к стене, чтобы некуда было отступить. Он мне выпрямил ноги, отошёл несколько шагов назад и быстро повернувшись внезапно ударил мне в кость носком сапога. Мне было очень больно, но я не показал виду. Зато, когда он ударил меня вторично, я вскочил со стула и толкнул его в грудь. Он откинулся на письменный стол, сунул пальцы в рот и свистнул. На его свист прибежали двое здоровенных курсантов, схватили меня за руки и скрутили их назад, связали и усадили на стул. Потом один встал впереди меня, а другой сзади и краем ладони стали наносить мне удары на грани шеи и плеч. Помолотив меня как следует, они развязали меня и подвели к столу, где следователь снова завёл свою волынку о шпионаже. Я упорно молчал, а он уже порядочно устал и вскоре отправил меня обратно в тюремную камеру. Время уже было 4 часа, почти всю ночь я провёл на допросе.

В камере меня расспрашивали о ходе следствия и стали уговаривать, что бесполезно сопротивляться и терпеть пытки, всё равно не выдержу и сдамся и всё кончится тюрьмой. Меня разбирала досада на этих невольных помощников следовательской клеветы, и я поклялся в ту ночь никогда и ни за что не давать ложных признаний против себя и против кого бы то ни было.

Через пару дней меня снова повезли к следователю, и я остался непреклонен. Он стал начитывать мне, что я не осмыслил, что со мной произошло, что мне всё ещё кажется, что я ещё гражданин, что могу оправдаться и вырваться отсюда. Между тем, мне отсюда возврата нет, потому что будь я трижды прав, меня отсюда не выпустят, чтобы не уронить авторитет органов, чтобы никто не смел сказать, что органы тоже ошибаются. Я ещё гулял по воле, а в органах уже была решена моя судьба. Одним словом, я уже не гражданин, а мешок с г…ном.

И завершил он свои уговоры новой угрозой: “Переведу тебя в другую камеру и ты поймёшь своё положение”.

## Камера ужасов

От следователя я уже не вернулся в тюремную камеру, я попал в “камеру ужасов”, которая была тут же во дворе НКВД, под рукой, чтобы им можно было терзать нас в любой момент, когда в голову взбредёт.

Тюремные камеры можно было счесть комфортабельными жилыми комнатами по сравнению с этой камерой. Это был подвал, целиком в земле, без печей, стены покрыты инеем. Днём строго следили, чтобы никто не уснул и даже не прилёг, а все ночи напролёт, каждую минуту, тревожили камеру, поднимая то одного, то другого, на допрос к следователю. Бывало, только пробьёт отбой и люди, измученные 16-ти часовым бдением, спешили кое-как улечься, чтобы уснуть. Только успеют бывало, глаза закрыть, как раздавался громкий ржавый звук засова и все с ужасом вскакивали, каждый считал, что это за ним пришли. Входила охрана и спрашивала, чья фамилия начинается с буквы Б. (полностью фамилию не называли, чтобы не узнали что такой то сидит, если охрана попала не в ту камеру), откликался весь алфавит, потому что все находились в каком то лихорадочном ожидании и не сразу соображали, что их пока не зовут. Наконец охрана попадала на свою жертву и уводила её. Все опять укладывались спать, и снова повторялась с другим та же процедура, что с первым. И так всю ночь, до 3-4 часов, таскали людей на допросы, всё едино что на казнь. Наконец людоедская машина насытилась и начинала изрыгать свои жертвы обратно. Назад они не в силах были вернуться на своих ногах, их приносили и броском швыряли в камеру. Мы их подбирали и укладывали, истерзанных на нары. А им даже, пожаловаться нельзя было, за каждый шёпот ночью, камера строго наказывалась.

В этой камере перед моими глазами прошла целая галерея замученных в застенках, ни в чём не повинных, преданных социализму людей. Казалось, что сам дьявол задался целью посеять ненависть к социализму, у самых преданных ему людей. И только немногие возненавидели произвол и остались верными социализму. А большинство оказалось в растерянности и недоумении.

Вот ходит один по камере, еле передвигая ноги. Я узнал, что это главный инженер Киевской электростанции, член партии с 1918 года. Он мне рассказал, что его били на допросе сапогами в мошонку, и она до того распухла, что тянет его к земле, что он вынужден подвязывать её полотенцем через плечо.

А вот лежит немецкий архитектор. В своё время его искалечили в гитлеровских лагерях как коммуниста. В 1934 году товарищи помогли ему бежать и он прибыл в СССР совершенно больным. Его окружили заботой, уложили на излечение в Кремлёвскую больницу, где сам Сталин навестил его. А теперь его объявили шпионом, и до того истязали кабелем, что на теле не осталось живого места. На спине лежать он не мог, живая рана, и лежал он на животе, стонал, и чтобы не показывать силу своих страданий, он всё шутя приговаривал: “Моя бедная ж…ка”. Ему было хорошо, ему разрешали лежать, потому что он не мог сидеть.

Рядом с ним был ещё один лежачий. Это был секретарь Киевского облисполкома. Его так долго били носками сапог по берцовой кости, что ноги до того распухли, что сапоги не снимались и пришлось их разрезать.

Напротив них на нарах сидел известный артист Киевского польского театра. Этот театр объявили целиком шпионским гнездом и всех артистов посадили в тюрьму. С нами сидел один из них, очень элегантный высокий мужчина. Первый раз я с ним встретился в другом месте. У центральных ворот тюрьмы, была маленькая каморка, куда сводили всех арестантов, которых следовало отвозить на “Чёрном вороне”. Тут мы сидели в ожидании приезда машины. Я что-то шёпотом произнёс проклятие произволу и всему механизму. А этот артист набросился на меня и с пеной у рта защищал все мероприятия власти, заявляя, что произвол — это только временная ошибка. Я поддакнул ему, что это ошибка, только не временная. На этом мы тогда расстались, “Чёрный ворон” увёз нас в разные стороны. В “камере ужасов” мы снова встретились. Теперь я его с трудом узнал, после прохождения им курса пыток. Куда делась его гордая речь, он стал заикаться и сделался совершенно неразговорчивым и нелюдимым. Он сидел один в стороне и лепил из хлебного мякиша божков. Когда я к нему подошёл чтобы хоть немного развлечь его, он не поддержал разговор и только ответил на мой вопрос, что он лепит богов первобытного человека и очень хотел бы уйти из современной культуры в первобытное состояние.

## Можно ли протестовать в Сов. тюрьме

В этой камере у меня была стычка с одним хорошим и преданным коммунистом. Сидя на нарах, я надумал, объявить письменный протест против пыток, применяемых на допросах. Я был убеждён, что об истязаниях в кабинетах следователей знает всё руководство. Крики и стоны сотрясали стены здания НКВД. Они разносились на километр в окрестности. Но все молчали об этом. Я решил порвать заговор молчания и поднять протест. Я решил написать об этом официальное заявление Нач. Обл. НКВД. Неужели он не ответит, думал я себе. А если даже не ответит, то пусть такое заявление сохранится в архиве, возможно оно дойдёт до будущего историка. Иногда казалось, что мы все погибнем и никто не узнает правду о произволе и испытаниях, которые пережили предки.

Я стал требовать бумаги для заявления, но никто не собирался удовлетворить мою просьбу. Тогда я объявил голодовку. Бумага нужна была многим, для изложения всяких просьб к начальству, все её выпрашивали и никому не давали, но подняться на протест, объявить голодовку попросту боялись. И когда это сделал я, многие одобрили меня и даже поддержали тихим ворчанием, когда я изложил охране причину голодовки. Только один упрекнул меня за это. Это и была та стычка, с которой я начал рассказ о голодовке. Это был пожилой латыш, старый член партии, вчера ещё директор Киевского хлебозавода, а сегодня, как латыш, объявлен шпионом наравне со мной. Он подошёл ко мне и сказал: “Как Вам не стыдно, Вы же коммунист. Как Вы можете объявить голодовку в Советской стране, это же Вам не гитлеровская Германия?”. Мне стало больно и стыдно, и упрёк мне показался справедливым и я задумался. А потом всё таки решил продолжать забастовку: “Ведь я протестую против произвола, а он не советский, и не коммунистический, он вовсе не присущ этим системам”. Это я ему и сказал в ответ, и он огорчённо отошёл в сторону.

Дело с голодовкой кончилось в мою “пользу”. Сначала дали мне два дня поголодать, а потом принесли бумагу. Увидев что мне принесли бумагу, все потребовали её и всем выдали её без голодовки. Я написал жалобу и протест против пыток. Я передал этот протест, но какое было употребление этой бумаги мне неизвестно, мне никто не ответил а пытки тоже не прекратились. И даже теперь, по истечении 33-х лет, нельзя об этом рассказывать вслух, нельзя раскрывать этот подлый секрет, пытки могут ещё пригодиться.

Директора хлебозавода через пару дней после истории с протестом, увели на допрос, 3 дня продержали “на стойке” (человека заставляли непрерывно стоять на ногах по целым суткам. Около него дежурила охрана посменно, не давая ему ни присесть, ни уснуть). Эту пытку многие не выдерживали и соглашались подписать любую версию обвинения, придуманную следователем. Директору, хотя и было трудно “стоять”, но оболгать себя не согласился. Тогда его раздели и так долго били кабелем по всему телу пока он не обмарался от напряжения, сдерживая стоны и крики. Ничего он не подписал, но потерял сознание. В таком состоянии, обгаженного, его бросили к нам в камеру. Мы подобрали его с полу и осторожно уложили на нары. Он пришёл в себя и горько зарыдал. Я подошёл к нему, чтобы выразить ему сочувствие и хоть немного успокоить. Он затих. Но тут с нар напротив раздалось несколько голосов: “Ну как, Вы теперь полагаете, можно объявить голодовку в Советской тюрьме”. В этих голосах чувствовалась нотка торжества и злорадства. Мне стало обидно и горько за директора, за себя, за Советскую власть и за партию. Я совсем не торжествовал, а директор тоже молчал.

Злоключениям обитателей “камеры ужасов” нет числа. Нас было 36 человек из 12 национальностей и все одинаково подвергались произволу и пыткам. Уж тут было поистине “полное национальное равенство и никакой дискриминации”.

## Пидсрачный философ

Завершая воспоминания об этой ужасной камере, я хочу рассказать ещё об одном случае, который доказывает, что всегда рядом с произволом и издевательством человека над человеком, всегда проявляется чуткость и теплота между жертвами произвола, и это бодрит человека и спасает его от отчаяния. Мне хочется помянуть добрым словом одного из жильцов этой камеры, который приютил и обогрел меня, и тем самым облегчил мои страдания. Это был польский журналист и художник, такой сухопарый и тщедушный человечек, в чём только душа держалась. Когда меня впервые толкнули в эту камеру, я был одет в тоненьком пиджачке (моё пальто отобрали у меня, якобы для дезинфекции и продержали у себя всё время, пока велось “следствие”. Какие только способы давления не придумывались чтобы вынудить “признание”) холод был жуткий, зуб на зуб не попадал. Я улёгся на нары и весь скорчился, чтобы хоть как-нибудь согреться, но безуспешно. Вдруг протянулась ко мне рука и тянет меня к себе. Художник вытащил из-под себя матрасик, уложил меня на него, а под собой оставил какие-то лохмотья. Как ни отказывался я, пришлось всё же лечь. Тогда он ещё натянул на меня половину своего пальто, которым он сам укрывался. Таким образом мне удалось хоть немного согреться, но заснуть нельзя было, мой сосед бредил наяву, и всё на тему “до БС”.

Это был шифр, часто употребляемый следователем. Если ты рассказывал на следствии о своих заслугах перед революцией, или вообще, что-нибудь такое, что противоречило основной цели следователя, утопить тебя, то он ничего не записывал в протокол, а только приговаривал: “Это всё до БС” (до Большой ср-ки)”. Всё положительное шло до БС, а всё отрицательное шло на пользу следователя, а тебе на погибель.

И вот мой сосед шептал мне на ухо: Видишь напротив, во всю стену нарисована большая Ср-ка, которая всё поглощает. Идут люди, скот, вагоны, машины и все они поглощаются этой большой Ср-кой. Если только жив останусь и выберусь отсюда, то обязательно напишу большую книгу, “Трактат пидсрачной философии”.

## Секретные государственные преступники

Вскоре меня ещё раз пригласили к следователю. Он был уверен, что после моих видений в “камере ужасов” я всю его ложь и клевету подтвержу и подпишу. А я и не собирался. Он твердил своё, а я оставался при своём. И тогда он мне заявил: “Закончим следствие без тебя”. И в тот же день тройка присудила меня к 10 годам заключения за антисоветскую агитацию и по подозрению в шпионаже. Этот приговор был вынесен 4 декабря 1937 г., а узнал я его содержание только через 20 лет, в мае 1957 года.

Вечером после отбоя пошли по камерам вызывать на этап. Скоро коридор набился до отказа, всю ночь нас выкликали и сортировали, кого куда послать, а наутро погрузили в вагоны. Пока наш эшелон маневрировал на Киевской товарной станции, в тюрьме хватились, что в наш вагон попали двое из камеры, где лежал тяжело больной с подозрением на сыпной тиф. Срочно приехала медицинская комиссия, приказала отцепить наш вагон. А нас выгрузили и отвели в тюрьму на длительный карантин.

Этот случай имел для меня двойной положительный результат. Я спасся от Колымы, куда шёл наш эшелон, и я получил возможность увидеть жену, хотя бы на расстоянии. Последней возможности были лишены почти все арестанты поголовно. Нас содержали в большом секрете, как таинственных и страшных государственных преступников. Как только нас вывели из своих домов, мы канули в неизвестность для своих родных. Нигде не давали им никаких справок о нас. Мне жена потом рассказывала, что куда она ни обращалась, ей везде давали один совет — забыть меня. А когда она, невзирая на эти советы, явилась к военному прокурору во второй и третий раз, он ей пригрозил арестом, если она не прекратит поисков меня. Эту угрозу она приняла всерьёз, она знала о некоторых таких случаях, и всё-таки поиски не прекратила, только в дальнейших своих походах она носила с собой запасное белье на случай ареста. Она добралась до коменданта внутренней тюрьмы МГБ. Он, пользуясь своим положением и чужой бедой, требовал от неё взаимных услуг за выдачу тайны. Авансом он сообщил ей, что я осуждён на 10 лет (это и не было секретом, об этом, что всем дают по круглой десятке, знали многие на воле), но за что осуждён и где нахожусь в данное время, это он отказался сообщить ей.

И даже таких скудных сведений о своих близких редко кто получал. Абсолютное большинство семей безуспешно обивали пороги, чтобы узнать об их, ни в чём неповинных, отцах или детях, куда их запрятали и в чём обвиняют. Они стучались в “безжалостные” ворота тюрьмы снаружи, а мы рвались к ним изнутри. Мы требовали свиданий, передач и переписку или, хотя бы только сообщить, что мы живы и где мы. Но нам и это запрещали, по новому тюремному уставу Ежова. Нам все говорили, что это разрешается только осуждённым, а не подследственным. Они надеялись, что мы всё равно никогда не узнаем, когда нас осудят, поскольку судили заочно, поэтому им никогда не придётся удовлетворить наши требования.

Но теперь, когда нас вернули из эшелона в тюрьму, от нас больше нельзя было скрыть, что мы осуждены. И мы потребовали дать нам возможность связаться с родными письменно. Три дня водили нас за нос, пока мы, в знак протеста, не отказались от пищи всей камерой (у меня уже был опыт и я рассказал о своём случае в “камере ужасов”, все меня поддержали). На нашу голодовку тюремное начальство ответило угрозами, что нас будут судить за коллективный бунт. Мы не испугались и настаивали на своём. Через сутки нам принесли, каждому по почтовой открытке. Но тут же объявили, что запрещается сообщать о себе, что 1) осуждён, 2) насколько и 3) за что (наши тюремщики вынуждены были скрыть свои злодеяния от миллионов семей репрессированных. Это могло вызвать нежелательную реакцию). Можно только просить прислать одежду и продукты. Ни о каком свидании речи быть не может. Мы написали открытки и сдали начальству для отправки. Но они их отправили в огонь. К счастью, это было не первая наша попытка дать знать родным о постигшей нас участи. Когда наш эшелон маневрировал вдали от станции, мы бросали на дорогу записки с обращением к прохожим, чтобы они вошли в наше положение и доставили бы наши записки родным. Немного нашлось храбрецов и отзывчивых людей среди прохожих, готовых рискнуть своей головой, во имя помощи неизвестному ближнему и только немногие записки дошли до родных. Получила записку и моя жена.

## Женщина, стой, стрелять буду!

Беда, собравшая нас под одну тюремную крышу, также объединила наших жён. Обивая пороги в НКВД, у Военного прокурора, в поисках своих мужей, женщины поведали друг дружке своё горе (они узнавали друг дружку по опущенной голове и опухшим от слёз глазам) и таким образом ложные слухи переплетаясь с правдивыми сведениями, доходили до них. Так они случайно узнали, что мы сняты с эшелона и возвращены в тюрьму. Значит мы ещё живы, следовательно должны они повидать нас, должны вопреки всяким запретам.

Неподалёку от тюрьмы они установили круглосуточное дежурство. Невзирая на сильные декабрьские морозы того года, пренебрегая опасностью быть арестованными и разделить судьбу мужа, они выстаивали целыми ночами, прячась от всяких ищеек и предателей. Домой никто не уходил, все разместились здесь поблизости, чтобы по первому сигналу, бежать навстречу родным узникам.

30 декабря 1937 года, нас построили в тюремном дворе в колонну по 500 чел. и под усиленным конвоем, повели утром к вагонам, стоявшим неподалёку от тюрьмы, на тюремной ж.-д. ветке (тюрьма в то страшное время, стала значительной “отраслью народного хозяйства” и не могла обойтись без собственной ж.-д. ветки). Мы только вышли из тюремных ворот, как из близлежащего магазина, высыпала толпа женщин, и одна из них бросилась вперёд с душераздирающим криком “Натан”. Она стала догонять нас и все женщины за ней следом. Эти женщины и были жёны снятых с предыдущего эшелона на карантин, а бросилась вперёд моя жена. Наша колонна, поражённая этим криком, дрогнула, ряды смешались. Конвоиры стали подгонять нас, а начальник конвоя, выхватил револьвер из кобуры и погнался за моей женой с криком: “Остановись, стрелять буду!”. Но она не обратила внимание на погоню и продолжала бежать за нами. Вскоре мы подошли к вагонам и нам скомандовали: “На колени!”

Тогда я припал к земле и застонал как раненый зверь. Своё горе я всё время таил в себя, и никто никогда не видел моих слёз. Но при виде горя жены я зарыдал. Не выдержали наболевшие сердца всей арестантской толпы и громкие надрывные стоны и плач раздались по всей площади. Наша охрана совсем растерялась и поторопилась загнать нас в вагоны и запереть. Тогда часть охраны отделилась и пошла в наступление на наших жён, с ружьями наизготовку. С большим трудом удалось оттеснить их немного, но ненадолго. Рано утром их голоса встретили наш эшелон на товарной станции. После я узнал, что они в ту ночь разделились на две группы, одна пошла в НКВД требовать разрешения на передачу одежды и продуктов (наших почтовых открыток, как я сказал выше, им не доставили, но они всё равно приносили в тюрьму передачи наугад, а их нагло обманывали, что их родных в тюрьме нет, а теперь когда они сами увидели своих родных в колонне арестантов, им всё равно не разрешили передачу).

Вторая группа пошла караулить на товарную станцию и встретила нас с ранним приветствием.

## Толпа обездоленных родственников

На товарной станции скопилось около десятка эшелонов с арестантами. Они здесь простаивали 3-4 дня, и каждый день подходили всё новые эшелоны из Одессы, Житомира, Винницы и т. д. А на площади перед эшелонами гудела толпа в 10 тысяч человек. Это были обездоленные родственники, разыскивавшие своих бесследно исчезнувших отцов жён и детей. Они ходили вдоль эшелонов и выкрикивали имена своих отцов и мужей, а из вагонов раздавались ответы не самих родных (такая встреча случалась редко), а тех, которые с ними сидели. Большинство не получало никакого ответа и ходили сюда изо дня в день, всё не теряя надежду на встречу. Так 13-летний мальчишка обошёл все эшелоны и звал отца. Поравнявшись с нами, он нам объяснил, что матери у него нет, они жили только с отцом, а теперь отца забрали вот уж два месяца. У него остались на руках маленькие братишка и сестрёнка. Он их запирает и каждый день приходит сюда искать отца.

Старуха с трудом плетётся вдоль эшелона и с плачем зовёт: “Сёма, Сёмушка!”. Это единственный сын её, единственный кормилец. Она произносит его имя как молитву к Всевышнему, чтобы он вернул ей украденного сына.

Голоса умножаются, повышаются, над площадью стоит громкий стон, который вырывается из тысяч наболевших грудей. Кто их услышит?

Рядом с этим надрывным криком, идёт и другая перекличка, более тихая, но не менее трагичная. Перекликаются эшелоны. Встретились муж и жена и перекликаются из-за решёток. Он кричит: “10 лет Колымы”, а она ответствует “5 лет Чарджуй”. Это они сообщают друг другу, полученные сроки заключения и места назначения. Это “привилегированные” арестанты. Их судила не местная “тройка” а Московское ОСО (“особое совещание”, заочное центральное судилище при НКВД). У них был обычай, сообщать своим жертвам приговора, при отправке из тюрьмы. ОСО судило чаще всё ответственных работников, людей, занимавших ответственные общественные должности. К ним применялись репрессии, более чудовищные, чем к рядовым людям. Последних вырывали по одному или нескольких из семьи и уводили, оставив семью нетронутой. Семья арестованного потом подвергалась общественному остракизму. Детей исключали из комсомола, выгоняли из университета, жён снимали с работы, исключали из партии, или выносили приговор. Одним словом, всякие общественные организации, не имеющие никакого отношения, ни к следственной, ни к судебной, ни к репрессивной политике, старались изо всех сил доказать своё одобрение и сочувствие карательной политике правительства. Если кого наказывали, по вине, или без всякой вины, то общественные организации, где он работал и где его хорошо знали и должны бы заступиться за него, они, вместо этого расправлялись с его семьёй, желая выслужиться перед органами и доказать им своё рвение. Но всё это происходило на “свободе”. Семья оказывалась обездоленной и загнанной, после ареста одного из её членов, но продолжала существовать как семья.

Совершенно по иному поступали с ответственными должностными лицами. В данном случае, за арестом главы семьи, последовал и арест жены, независимо от того, что она никакой должности не занимала, а была обычная “домашняя хозяйка”. А детей отправляли в детдом как беспризорных. Одним словом, семьи вырывались с корнем и рассеивались по ветру, чтобы они не могли больше найти друг друга и объединиться. Такая жестокая расправа применялась Сталиным с его опричниками к людям, наиболее преданно и честно служившим в органах партии и правительства.

И вот на сборном пункте украинских арестантов, на Киевской товарной станции, иногда встречали эшелоны мужей и жён и секреты НКВД выплывали наружу, и разорванные семьи находили друг друга и обменялись адресами.

В толпу родственников, атаковавших эшелоны, попали и наши жёны, т. е. жёны арестантов, снятых с вагона на карантин. Они встали против нашего вагона и перебрасывались с нами отдельными словами. Передачу им категорически запретили, но они воспользовались маневрами эшелона, бежали за ним, и на ходу забрасывали к нам, в окошечко товарного вагона, продукты. Охрана их отгоняла, угрожала пристрелить и стреляла в воздух, но она была бессильна. Десятки раз охрана принималась очищать площадь, где была многотысячная толпа, в большинстве женщины и дети. Охрана выстраивалась в плотный ряд и с ружьями наизготовку шла в наступление на толпу. И только удавалось оттеснить немного, как толпа тут же снова возвращалась на ранее занятые позиции. В эшелонах была их жизнь, их родная кровь и вся их судьба. Разве легко оторвать людей от своей судьбы.

Здесь, на Киевской товарной станции, в арестантском эшелоне, мы и встретили печальный 1938 Новый год. Уже в тюремной камере сблизился и подружился с некоторыми учителями. Вот мы и выложили на бочке дары, полученные сегодня от жён, и устроили печальную церемонию встречи нового года. Наши жёны тоже не уходили домой всю ночь. Метрах в 200 от эшелона они зажгли костёр и всё время перекликались с нами, чтобы ощущать нашу близость и хоть немного подбодрить нас. Никто из нас не догадывался, что большинство из наших жён провожают своих мужей в последний путь, что они обречены на скорую гибель в лагере от голода, холода и непосильного труда, что это последнее наше свидание. Никто из нас не питал надежды на хорошее будущее, но никто также не представлял какие тяжёлые испытания ждут нас.

## Иллюзии вольного поселения

Ещё день мы простояли на Киевской товарной станции, пропустив ранее сформированные эшелоны, а 2 января и мы двинулись в путь.

Куда мы едем? Гадали по разному. Сложилось столько вариантов, сколько людей было в вагоне. Самым лучшим исходом для нас мы считали ссылку в дальние края, на север, или в пустыню, ссылку на вольное поселение. Этот вариант понравился большинству, и мы уже в вагоне разделились на группы, по совместному устройству новой жизни. Мы планировали как начнём строить жизнь на первых порах, как построим землянки для жилья и заберём к себе семьи. Мы никак не допускали что нас ждёт полная неволя, заключение в лагерь. За что?

В вагоне была страшная теснота и мы с ней мирились, мы спали по очереди. Продуктов у нас было много. Абсолютное большинство из нас получили передачи, а кто не получил, тому мы выделяли из своего. После полутора месяцев голодного пайка в тюрьме, мы сейчас блаженствовали (наш вагон был единственное счастливое исключение). Временное избавление от голода немного смягчило наше горькое положение. На остановках люди бегали от нашего эшелона, как от чумы. Проявление сочувствия к нам, врагам народа, граничило с опасностью попасть в наши ряды и страх вынуждал людей бежать от нас.

## Приговор не на жизнь, а на смерть

6 января 1938 года мы прибыли в Углич, древнем русском городе, знаменитом тем, что здесь был убит царевич Дмитрий. Мы уже подъехали к Угличу, но мы не знали, где мы. Мы только заметили, что наш эшелон, которого отовсюду гнали, здесь встал надолго, а нас всё держали запертыми в вагонах. Оказалось, шёл торг за наши души между начальствами эшелонов и лагеря. Последние не сразу согласились принять нас. Здесь строили на Волге плотину и гидростанцию. Нужны были крепкие люди физического труда, землекопы каменщики и бетонщики. А привезли хилых и заморенных учителей и всякую городскую интеллигенцию, вовсе непривычную к лопате, лому и кайлу. В нашем эшелоне, как я потом узнал, было всего 3,5 тыс. человек. 2,5 тысячи проследовали дальше, в Рыбинск и Ярославль, а в Угличе слезла одна тысяча человек. Среди них большая половина была с высшим образованием. Начальство лагеря бурно выражало своё недовольство, но деваться было некуда, не распускать же эту контру. Нас стали выгружать, вызывая по формулярам и сообщая нам статью и срок. Вот тут мы впервые узнали, какую статью нам всучили и на какой срок обрекли. Не сказали нам главного — за что нас судили (этого и сказать нельзя было, потому что вины за нами не было, всё было сочинено и вымышлено и нельзя было допустить никакой гласности) об этом узнал только через 20 лет, а абсолютное большинство отправилось на тот свет, так и не узнав, в чём их вина. Сроки были стандартные, из тысячи арестантов, сошедших в Угличе, только 12 чел. имели срок в 8 лет, все остальные — 10.

Все эти сроки были нереальны, никто из не выдерживал и редко кто дотянул до конца срока. Скудное питание, тяжёлый, непосильный труд и глубокая моральная подавленность, быстро подтачивали здоровье, человек слабел, выходил из строя и погибал. На общих работах редко кто выдерживал больше 2-3 лет. Фактически все эти сроки означали смертную казнь. К ней и стремились все эти творцы произвола, они намеревались истребить всех репрессированных ими людей, которых они оклеветали и без вины покарали. Вторичная встреча со своими жертвами, была для них совсем нежелательна.

Уцелеть могла только ничтожная часть, кому удалось перейти от общих работ к умственному труду. Но такой переход для политических был запрещён верховной властью. Умственный труд был разрешён только ворам и бытовикам. Но, на счастье, среди них редко удавалось найти подходящих для такой работы людей, и администрация вынуждена была, по хозяйственным соображениям, привлекать нас. А сверху не переставали требовать нашего отстранения. Некоторые цифры показывают, насколько быстро смерть косила наши ряды. Приехали мы в Углич 1000 человек киевлян, а когда мы стали освобождаться через 10 лет и стали промеж себя подсчитывать, сколько нас оказалось в живых, оказалось всего 35 человек. Допустим, что часть ускользнула из нашего поля зрения, пусть это будет даже 265 человек, а 700 человек умерли, не дожив до срока. И большинство из них умерло в первые 2-3 года. Ясно, что нас осудили не на время, а навечно, не на жизнь, а на смерть. А кто не догадался сдохнуть в первый срок, того судили вторично. Это вы увидите из дальнейшего рассказа, а пока расскажем ещё об одной разновидности судебной практики тех дней.

Была категория репрессированных, которые со дня ареста канули в вечность и никакая весточка ни разу не долетела от них до родных. И никто из них не вернулся домой, ни по истечении 10, 15 и 25 лет. А когда родные назойливо допытывались в органах: “Куда вы дели наших родных и почему они упорно молчат?” то органы отвечали: “Ваши родные находятся в лагерях без права переписки”. Таких лагерей до войны не было и никто не встречал подобных арестантов. Злые языки поговаривали, что подобные лагеря размещены на небесах, потому оттуда и не пишут. Эти “языки” поясняли, что когда шли массовые аресты, органы не управлялись с обработкой, пересылкой и размещением такой массы людей. Потому их пачками расстреливали чтобы освободить руки для последующих арестов, а родственникам сообщали, что их родня попала в лагерь без права переписки. Достоверность этих зловещих слухов трудно было доказать. Мертвецы не могут подняться, чтобы уличить своих убийц, но никакой логикой нельзя было доказать иную судьбу этой категории жертв произвола.

## Республика “Бушландия”

Построив в ряды, нас повели пешком в лагерь. Дорога была длинная и на каждом шагу встречались вывески складов, учреждений и предприятий. Меня поразило, что владельцем везде значился “Волгострой-Волголаг”. В моём понимании тюрьма всегда занимала самое ограниченное место в жизни общества, а тут она раскинулась на десятки километров и грозила проглотить весь город и все просторы за городом. Это было первое впечатление, которое, к сожалению, впоследствии подтвердилось. Лагеря действительно проглотили большие пространства страны и стали самой мощной хозяйственной организацией, в которой были заняты большинство рабочих рук страны. Массовые репрессии Сталинского произвола оторвали людей от труда в нормальных условиях и заменили трудом в условиях тюрьмы, неволи и принуждения. И, по мере нарастания волны арестов, вырастал и разбухал объём хозяйственных работ лагерей. Лагерь стал “республикой” в республике и урки очень метко назвали эту “республику” “Бушландией” (со слова бушлат, главная одежда лагерника). “Бушландия” всё ширилась и разрасталась, нагоняя страх на всю страну.

Мы добрались до лагерного посёлка. Это была огромная тюрьма, стелющаяся по земле. Мы привыкли к понятию, что тюрьма это крепость подымающаяся ввысь, это здание в несколько этажей и сотен камер, а лагерь стелется по земле. Это длинные, одноэтажные бараки, вмещающие каждый минимум сто человек. Потолки низкие. В бараках постоянный полумрак, двухэтажные нары заслоняют свет окон. Как ни чистят и скоблят эти бараки, в них всегда сырость и вонь. Грязь с полов ежедневно скребут и смывают, но её не удаляют, а оставляют здесь же внутри помещения, спуская через специально проделанные щели под пол. Бывало, по болезни останешься на день в бараке и ощущаешь, как мгла и сырость окутывают твоё тело и проникают в душу.

Это жильё, на котором нет божьего благословения, оно также проклято дьяволом. Нары иногда разделены, по два места вверху и внизу с узким промежутком, и спят по двое, что считается большим комфортом. Но чаще эти промежутки застилаются, нары сплачиваются и арестанты укладываются в большой тесноте, плотно придвинутые друг к дружке (не хватает мест). Горе тому брезгливому человеку, который не терпит запах пота чужого грязного тела и его прикосновения. Вонь окутывает тебя ночью так плотно, что дыхание затрудняется, и чтобы не задохнуться, ты вынужден соскочить с нар и выбежать на улицу подышать. Злейший бич этих жилищ — злые и въедливые клопы. Их часто морят и шпарят кипятком, а они ещё злее кусаются и ещё больше размножаются.

## Вымораживание толпы на улице

Мы приехали в лагерь 6 января 1938 года. С дороги мы отдохнули всего один день, а на другой нас погнали на работу. Работа наша сводилась к долбёжке мёрзлой земли. Надо было прорыть глубокий и узкий канал в дамбе, намытой гидропультом и промёрзшей насквозь. Мы долбили её ломом, киркой и кувалдой с клиньями, но она упорно не поддавалась, отлетала маленькими комочками. Мы её поливали потом и кровью, но она не мякла. От непосильных и непрерывных взмахов ломом, из наших грудей вылетал хриплый свист, но никто нам не верил, что мы работаем. Начальник участка выступал перед нами и разоблачал наши, якобы вредительские, махинации. Он заявил, что мы машем и машем инструментом, а земля нерушима. Он это объяснял не нашим умением или бессилием, а стремлением навредить Советской власти. Мы всячески отмахивались от обвинения во вредительстве на следствии, а тут нам снова подносили его.

Нас заставляли простаивать на ледяном ветру по 12 — 14 часов. Зима в том году выдалась на редкость суровая. С Волги дул холодный ветер, который проникал во все косточки. Мы возвращались с работы поздней ночью, с обмороженными лицами, пальцами рук и ног, а на другой день нас опять гнали на работу, смазав открытые обмороженные места вазелином.

Подъём был в 4 часа утра. Через 10 минут после сигнала по бараку бегали начальник колонны, нарядчик воспитатель и дневальный (палачи и предатели, навербованные из среды блатных арестантов), все вооружённые дрынами. Кто не успел подняться с нар, тому отсчитали порцию палок. До пяти часов надо было успеть привести себя в готовность, сбегать на кухню за утренней баландой, умыться, поесть и убрать за собой. А в 5 часов уже выгоняли на улицу, на развод. Больше часа нас строили и перестраивали колоннами и бригадами, но дольше всего нас держали просто в строю перед воротами. Холод адский, настоишься, намёрзнешься до работы. Помню, впереди была большая арка полукругом, построенная, вероятно, в честь 20-тилетия Октябрьской революции. И вот стоишь в строю в темноте, шеренга длинная, конца не видно (7 тыс. арестантов) и смотришь на освещённую вдали арку и она тебе кажется другой, замкнутой на шее этой запряжённой клячи — толпы, а погоняйло где-то далеко, вверху в Кремле. А вокруг нас бегают его присные, сыплют матерной бранью и пускают в ход кулаки. Ты чувствуешь как ты превращён из человека в животное, в зверя, хуже, в бессловесный предмет, для постоянных надругательств и втаптывания в грязь. Отчаяние сковывает твоё сердце, твои мозги. Эти мысли, эти чувства посещают тебя каждое утро. Развод (так называется вымораживание толпы арестантов на улице, на морозе толпы обряженной в отрепья, не способных согреть тело) длится полтора часа, до 6,30 минут. В 7 часов работа только начнётся, а тебя уже 3 часа продержали на ногах, на холоде. Ты приступаешь к работе уже измученный, истерзанный и замёрзший. Между прочим, рядом с нашим участком были расположены другие, там подъём был в 6 часов и они одновременно с нами приступали к работе.

## …чтобы сломить тело и согнуть дух

Такой жестокий порядок был заведён для всех вновь прибывающих, чтобы научить их “уму-разуму”. Все новые этапы, подлежащие особенно строгому обращению, направлялись сюда, для внушения, для “выучки”.

Во главе этого участка стоял не человек, а зверь лютый, из бывших лагерников, а до лагеря бывший одесский торгаш. В лагере он начал свою карьеру с дневального барака. Он старательно помогал выгонять людей на проверку и на работу. Никто, как он, не был так способен отыскать спрятавшихся от мороза доходяг. И никто, как он, умел устроить такую утончённую расправу над пойманным. Его усердие было замечено и его всё повышали в чинах. И чем выше он забирался, тем жесточе он становился.

К прибытию нашего этапа, он уже дослужился до власти над десятками тысяч арестантов, и он из кожи лез, чтобы доказать свою беспощадность к нижестоящим рабам и свою собачью преданность к высшему начальству. Он имел неограниченную власть над нами и издевался как хотел, а пожаловаться никто не смел. Жалобщика всегда выдавали с головой этому палачу, и он всегда доводил жертву до полной гибели. И жалоба всегда была безрезультатна, потому что зверство начальника никогда не подлежало ограничению, а наоборот, поощрялось. Ведь он подавлял “врагов народа”, а их следовало извести. Его имя с проклятием произносилось сотнями тысяч арестантов, прошедших его “выучку”.

Возьмём, к примеру, “рабочий день”. Официально полагалось работать 10 часов, на 2 часа дольше рабочего для вольных граждан, чтобы мы чувствовали что мы ниже и дешевле вольного человека. Но 10 часов была норма официальная, никто в неё не укладывался, ни один участок, а наш тем более. Мы работали до 7 часов вечера, т. е. 11 часов (час на обед), но чаще до 9 вечера и даже до 12 часов ночи (рабочий день растягивался до 13 и 16 часов). А план часто всё-таки часто не выполнялся, люди были голодные и холодные и изнурены до предела. Чтобы подтянуть план, нас оставляли на морозе, на рабочем месте на всю ночь. А утром, после бессонной ночи, начинался новый план. Зачастую оставляли на производстве круглосуточно, на целую неделю. Всё время на морозе не попадая в барак, в наказание за невыполнение плана, который был не под силу здоровому и сытому человеку, а не только голодному, измождённому арестанту. После такой недели люди слабли, выходили из строя и погибали.

Были и другие способы умерщвления. Была построена тюремная землянка, промёрзшая насквозь. За провинность и просто так туда сажали людей на ночь. Днём на работу в штрафной бригаде, а с работы, не дав обогреться и забежать в барак, человека встречали на вахте и тащили в эту тюрьмочку. При входе снимали всю верхнюю “тёплую” одежду и оставляли на ночь полураздетым, в гимнастёрке и штанах. Из питания человек получал 300 гр. хлеба вместо обычных 600 гр. и 800 гр., и кружку воды вместо лагерной баланды. Срок обычно назначался минимум на 15 дней, но редко кто выдерживал. Или увезут в лазарет с воспалением лёгких, или отощает до предела и превращается в доходягу.

С работы мы возвращались в 10 ч. вечера, если даже кончали в семь. Раньше не открывали ворота и мы простаивали под воротами, на морозе несколько часов. Однажды этот начальник-палач подкатил в санках на рысаке к воротам и увидел, что мы там толпимся раньше назначенного им времени, он выхватил револьвер и начал стрелять и кричать: “Фашисты, враги народа, вы что и сюда приехали обратно вредить, немедленно отправляйтесь обратно на производство”. Мы в панике побежали назад. Расстояние было пять километров. Пока мы добрались обратно, работать уже было поздно и мы поплелись назад.

В зону мы приходили обычно в 10 часов вечера. Тогда нам давали обед (за целый день, с 4-х утра до 10-ти вечера ничего не давали), и мы успевали ложиться спать в 11, 11,5 часов ночи, а в 4 снова подъём.

## Церковь-ловушка

От этой адской пытки я вскоре избавился. В санчасти работал врач с нашего этапа. Ещё в тюремной бане он видел мои больные ноги и знал, как пагубна для них земляная работа. При комиссовке больных он настоял о переводе меня в команду “слабосильных”, т. е. команду ослабленных. Это избавление ввергло меня в новое несчастье. Слабкоманду увозили с рабочего участка и держали совершенно обособленно, чтобы она своим бездельем не разлагала работяг. В одни из дней собрали всех нас, слабых, и увезли в недалёкое село. Там была церквушка, вмещавшая всю эту голытьбу. Когда нас запускали в ворота, один из охраны сделал мне замечание по поводу часов у меня на руках: “У тебя их отнимут”. Я спросил: “А вы зачем здесь, разве не для охраны порядка?” “Мы здесь только стережём вас, чтобы вы не убежали, а то, что вы там между собой натворите, нас это не касается”. Мне от этого разговора стало не по себе. Значит нас бросили на растерзание в это звериное логово, а помощи нам ждать неоткуда.

Но самое страшное раскрылось моим глазам и сердцу, когда нас ввели в эту церковь. Нас, политических было всего 9 человек, а остальные 300 были из тех “кто пляшет и поёт, и весело живёт”, т. е. урки мелкого калибра, совсем опустившиеся и потерявшие последние черты человеческого облика. Это были отбросы из отбросов, отбросы лагерного “общества”. Они были оборваны, истощены и голодны. Днём и ночью шла непрерывная игра в карты, играли на всё, на пайку хлеба, на порцию баланды, на трусы, на голову начальника. В бараке стоял страшный гвалт, новый человек мог оглохнуть.

Церковь была просторна, а нары построены не только вдоль стен, а и посреди помещения, в 5-ти рядах. Урки, завидев наши чемоданы и мешки, уложили нас на нарах посреди барака, чтобы повести на нас наступление со всех сторон. Если мы уложили вещи в головах, то им легко вытащить, а в ногах они тоже ничем не защищены. В первую же ночь они налетели на нас с ножами и забрали всё до нитки. Этот грабёж сопровождался избиениями и издевательством.

На другой день посетила нас комиссия. Это не было связано ни с нашим ограблением, ни с нашей жалобой, которую мы ещё не успели написать. Это был у них какой то очередной визит, по каким-то их соображениям. О нашем ограблении они и слушать не хотели. Они не собирались наводить порядка в своей тюрьме. Наоборот, они были рады, когда урки досаждали “врагам народа”. И кроме всего, этот антагонизм между заключёнными был им на руку. Если какая из враждующих сторон затеет побег или бунт, то противная сторона обязательно донесёт. И вообще легче управлять невольниками, если они грызутся меж собой. “Разделяй и властвуй”.

Я обратился к этой комиссии с заявлением, что я готов на любую работу невзирая на болезнь, лишь бы выбраться из этого звериного логова, куда они меня заслали. Узнав что я медик, они решили убрать меня отсюда для работы по специальности. И через 10 дней меня увезли в центральный лазарет, чтобы я организовал там зубопротезный кабинет.

## Тайное свидание с женой

Накануне отъезда в лазарет, перед вечером, зашёл ко мне бесконвойный арестант, который по пропуску выходил из лагеря для исполнения работ за зоной. Он сообщил мне, что ко мне приехала жена. Можно представить себе, как я был поражён. Несколько наших жён, самые смелые, самые предприимчивые, решили проследовать за нами в лагерь, чтобы повидаться и узнать про нашу судьбу. Но, несмотря на то, что они приехали за 1200 километров, им в свидании отказали. Широкими правами на свидания с родными, в лагере пользовались только воры и убийцы, а политическим давали свидания очень ограниченно, и то только впоследствии, а первые несколько лет нас окружили такой тайной, что никого к нам не допускали. Нас держали в такой строгой изоляции не из-за величины наших преступлений, а чтобы скрыть чудовищную преступность правительства, совершённую над нами.

Целый день наши жёны простояли около управления лагеря, в надежде выпросить пропуск на свидание. Они обратили на себя внимание своим столичным видом, к ним подходили расспрашивать, откуда и зачем приехали. Тут случился и завхоз лазарета, куда я был назначен на работу. Узнав от моей жены, к кому она приехала, он ей рассказал, что завтра меня привезут к ним и он нам поможет повидаться. Но жене не терпелось ждать завтрашнего дня, и она направилась в деревню, где я содержался в слабкоманде.

Узнав от бесконвойного что она приехала и стоит у ворот, я, очертя голову, побежал к воротам. Нам на счастье, в это время к воротам подходил начальник конвоя. Мы оба стали просить его, с разных сторон ворот. Мы были очень взволнованы и это его растрогало и он не мог устоять перед нашей просьбой. Это был молодой человек с добрым лицом. Он забыл на минуту все строгие запреты и разрешил нам зайти на вахту, спрятаться в тёмном углу за печкой и поговорить 10-15 минут. Велико было наше горе, когда мы поведали друг другу о пережитом, со дня ареста, но от слёз и рыданий мы сумели удержаться. Мы уговорились о завтрашней встрече и по настоянию охраны, с трудом оторвались друг от друга.

Назавтра меня увезли в лазарет и там предоставили в моё распоряжение отдельную кабинку для жилья. Завхоз своё слово сдержал и на другой день, по его просьбе, вахта пропустила ко мне жену. Она прошла ко мне в кабинку и мы остались вдвоём, с глазу на глаз. Но спокойно поговорить нам почему-то не дали. Завхоз который так любезно вызвался устроить нам свидание, вскоре прислал человека с предложением жене немедленно удалиться. Мы не спешили, тогда появился второй и третий гонец. Меня удивило это странное поведение завхоза, но настоящий смысл я понял гораздо позже.

## Завхоз-провокатор

В ту же ночь, после дневного свидания с женой, ко мне явились с обыском из третьего отдела. Причина этого посещения была для меня совершенно непонятна. И только после ареста, последовавшего через 20 дней и после некоторых знакомств в новой тюрьме, я понял в чём дело.

Оказалось что завхоз был столь любезен и услужлив, потому что он был провокатором (опыт последующих лет заключения, научил меня понимать, что чрезмерная любезность и услужливость в суровых условиях лагеря, были первейшим и вернейшим признаком провокатора и сексота). Как таковой, он толкал каждого на нарушение лагерного режима, или провоцировал предосудительные разговоры, чтобы иметь возможность доносить и доказать тюремным властям свою преданность и готовность служить им. Он это делал не бескорыстно. Взамен ему делали всякие поблажки и на его преступления и нарушения лагерного режима, смотрели сквозь пальцы. А когда через его “сети” прошло множество жертв, его окончательно признали “своим человеком”, досрочно освободили и наградили большими чинами.

Он устроил нам свидание по собственной инициативе и тут же пошёл с доносом на нас в третий отдел, приукрасив наше нарушение режима тяжким преступлением, будто мы дали взятку вахтёру, чтобы он пропустил жену. А чтобы целиком отвести от себя вину, что он содействовал свиданию, он посылал людей чтобы выгнать жену из зоны. Это он подготовил будущих свидетелей в своё оправдание. Ему во всём поверили и пришли с обыском.

Ничего преступного при обыске не было обнаружено. Нашли и изъяли только мою автобиографию, напечатанную на пишущей машинке. Вокруг неё снова “заварилась каша” и “пошла писать губерния”. Свою биографию я изложил на 8 стр. и приложил её к каждому заявлению. А заявления я решил направить во все концы, и чтобы не копировать каждый раз биографию от руки, я послал последнюю жене, чтобы она сняла с неё десяток копий и привезла бы мне, что она и сделала.

## Сталин прячется от ответственности

Множество заявлений писали тогда все грамотные люди, прибывшие в нашем этапе. Это была заявленческая лихорадка и эта поспешность имела свои причины. Во первых, в тюрьме мы были парализованы отсутствием бумаги, и только попав в лагерь, мы получили возможность жаловаться. Во вторых, мы всё ещё наивно верили, что приключившееся с нами совершилось не по заранее придуманному плану массового террора и репрессий, а в результате печального случая и недоразумения и, стоит только объясниться, и всё встанет на прежнее место. В третьих, основной и главной причиной, массовых заявлений, было январское постановление пленума ЦК партии от 1938 года. Сталин убедившись, что массовые аресты, создали очень подавленное настроение в стране, и желая показать народу, что не он внушил это зло, а виноваты клеветники и перегибщики, он решил издать такое постановление, где осуждались аресты невиновных, благодаря клевете и перегибам. Сталин в этом постановлении осудил на словах все те злодеяния, которые осуществлялись на деле по его указаниям. А свою вину за великие несчастья, которые он навлёк на весь народ, он постарался в этом постановлении свалить на клеветников и перегибщиков. А последних разве не он расплодил своими бесконечными требованиями о бдительности и разоблачении. В конечном итоге получилось, что обвинили исполнителей, а вдохновители остались в тени. Так все великие убийцы в истории, обагрённые человеческой кровью с головы до ног, чуя что невинно пролитая кровь отомстит за себя в будущих поколениях, стараются при жизни замести следы и обелить себя.

Совершая эту чудовищную фальсификацию, они никогда не думают исправить ошибки и восстановить попранные права людей. Вместо себя они выставляют виновниками других, чтобы в их лице обресть новых жертв и новых объектов для арестов и репрессий.

Когда январское постановление дошло до лагеря, оно вызвало восторг у многих легковерных, не искушённых в политике людей. Но были и скептики, которые предостерегали не верить этой фальшивке, что она направлена только на успокоение умов, а не на исправление ошибок, что если б оно было принято всерьёз, то уже сейчас срочно были бы направлены в лагеря такие же тройки для массовой реабилитации, какие были созданы в 1937 году для массовых осуждений и обвинений. Я тоже принадлежал к лагерю скептиков и всё таки считал, что писать надо, потому что, в связи с постановлением, всё-таки кое-кого отпустят, чтобы создать иллюзию, что дела пересматриваются, менее виновных освобождают, а кого не освободили, тот действительно виновен.

## Попалась “крупная дичь”

Когда моя биография попала в руки 3-го отдела, они решили вписать туда и свою страницу. Они прикинулись, якобы к ним в сети попала крупная дичь, и они заимеют огромную заслугу, если они меня снова “поймают и разоблачат”. К тому ещё совпадение такое вышло, как раз в это время в лагере проходила запоздалая кампания вылавливания всяких иностранцев, осуждённых за воровство, мошенничество и т. под. Их срочно перерядили в шпионов. Требовалось создать иллюзию массового шпионажа. К сожалению, проходили по этим делам мелкие воришки и шпана, и никак не получалось солидного шпионского дела. Чтобы подкрасить эту серую шпионскую массу, они решили и меня подмешать туда. Всё таки “дважды польский шпион” это звучит солидно. А то, что меня всего 3 м-ца тому судили за шпионаж, это их не смущало. Можно объявить что я возобновил свою шпионскую деятельность в лагере. И фашистско-троцкистскую организацию я создал, сами завербованные свидетельствуют. В органах всегда имеются списки людей, готовых всё засвидетельствовать.

Итак дело было состряпано, конвою послужили факты из моей биографии, а на этой канве следователь стал вышивать всякие узоры. Главным свидетелем был завхоз, а подручными его собутыльники, которых он угощал лазаретным спиртом. Обо всех их я узнал через полтора года после начала следствия, когда следователь вынужден был вытаскивать их из мрака и представить мне на очных ставках. Вначале всё велось инкогнито, без суда и свидетелей, как в 1937 году. Но когда дело затянулось, а Ежова обвинили во всех нарушениях правосудия, то для вида восстановили все нормы законности, продолжая, однако, прежнюю практику клеветы и обвинения ни в чём неповинных людей. А про завхоза я сразу узнал, что он провокатор. По недоразумению я попал на одну ночь в камеру, где сидели жертвы его предыдущей провокации. Они мне раскрыли глаза на все его действия, и я понял что я попал в сети ловкого провокатора.

## Нависла вторая судимость

21 марта 1938 года, через 2,5 месяца после моего приезда в лагерь, через 20 дней после моего появления в лазарете, меня снова арестовали из тюрьмы в тюрьмочку, и предъявили обвинение в шпионаже, троцкистской агитации и организации фашистской группы, которыми я занимался и преуспевал за 20 дней моего пребывания в лазарете. Оказалось, что я проявил такую лихорадочную деятельность, что имел огромный успех и что я был настолько изворотлив, что крошечный лазарет стал для меня широким полем деятельности.

Как ни смехотворно было всё это обвинение, горе моё было неописуемо. Ведь я только начал писать и хлопотать о реабилитации по первому делу, а тут уже подготовлено второе. Если и его мне навяжут, то я погиб навеки и тогда уж мне никак не оправдаться.

Фабрика изготовления шпионов разместилась в небольшом деревянном здании наверху, а под ним в подвале, были нагорожены мельчайшие клетушечки, где хранились эти шпионы. Попав в такую камерочку, я нашёл подтверждение своим печальным мыслям. Я здесь встретил одних повторников и свежеиспечённых шпионов.

Рядом со мной в углу лежал благообразный старичок, бывший дьякон. Он уже кончил свои шесть лет за какую-то выдуманную антисоветскую агитацию, а в действительности как бывший служитель культа. Именно бывший. Церковь, где он подпевал священнику, давно была разрушена, прихожане рассеяны, а сам он преобразился в бухгалтера с первых дней революции. Воинствующим религиозником он никогда не был, а в дьяконы попал из-за любви к религиозному пению. Ещё с 8-ми лет его определили в церковный хор из-за прекрасного баритона. А как только прикрыли церковь, он смирно перешёл на другую работу, не думая ни о каком сопротивлении и ни о каких поисках новой церкви. Он решительно поставил крест на свою церковную деятельность. Но ему не хотели простить его прошлую связь с церковью. Его сделали врагом народа, дали статью и срок. Дожил старичок до конца срока (по старости он проработал на лёгкой работе весь срок). А теперь он мечтал, как он вернётся в Смоленск к своей древней старушке и снова заживёт “тихохонько и смирнёхонько”.

Так он тихо и искренне поведал мне о себе и своей прошлой судьбе.

— Но кого интересуют мечты бедного старика, — продолжал он, — его готовность к смирению и тишине. — Подоспел грозный 1937 год, от органов требовалась продукция, побольше разоблачать и выявлять врагов народа. Вот поэтому старик снова попал в мясорубку. Он работал в лазарете статистиком и завхоз лазарета оформил его врагом народа в два счёта. Вместе со следователем они придумали версию какого-то антисоветского разговора и приписали его дьякону. Завхоз написал заявление как якобы участник этого разговора и это заявление легло в основу обвинения старика и второй срок был готов.

Был в камере ещё немец средних лет, аферист и шулер по специальности. Он отсиживал 5-ый срок за разные аферы, а теперь решили переквалифицировать его в шпиона и диверсанта. Поскольку он привык ко всяким аферам, то он и этой афере не предавал особого значения. Он всё время шутил и балагурил, в противоположность старику, который бесконечно стонал и охал, заканчивая свои стоны поговоркой “охо-хо-нюшко, тяжело Афонушке на чужой сторонушке”.

Вся камера имела квадратную площадь площадью 1,5 на 2 метра и вмещала только нары. На нарах мы ели, пили и спали, а спустить ноги никуда было кроме как в двери, когда их открывали. Завидуя нашему комфорту, нам подбросили ещё двоих, румына, который всю жизнь был карманным вором, а теперь следователь превратил его в шпиона. А второй — польский жулик, а теперь тоже шпион. Вот и всё общество: 4 шпиона и дьякон.

Встретив здесь это шпионское сообщество, я понял, что опять попал в очередную кампанию фабрикации массовых обвинений и что не так просто уйти мне из рук этих фабрикантов. Я стал подыскивать выступ, на котором можно повиснуть и стал пробовать прочность простынь, выдержат ли они моё тело. Меня только смущало, что придётся встать на колени, иначе петля не затянется, потому что потолок низкий, даже “протянуть свои ноги” нельзя. В таких мрачных настроениях (размышлениях) я проводил ночи напролёт, пока не придумал новое решение вопроса. Чем “умирать на коленях”, таясь от людей, не лучше ли умирать громко, с протестом, лучше объявить смертельную голодовку, с ультимативным требованием пересмотреть моё дело. Ультиматум направить на имя Ежова и Вышинского, наркому Внутрен. дел и генерального прокурора.

## Жена как ангел-спаситель

Однажды, стоя у окна камеры и обдумывая, как и когда осуществить план голодовки, вдруг промелькнула в щели козырька фигура, похожая на мою жену. От неожиданности я вскрикнул и назвал её имя. Она незаметно обернулась и пошла дальше. Я подумал, что это мне просто померещилось, ведь она жила за много сот километров отсюда. И всё таки оказалось, что это действительно была она.

С этих пор я замечал, что каждый раз, когда меня охватывало полное отчаяние, и когда, бывало, окончательно приготовлюсь совершить прыжок в небытие, она вдруг появляется, как ангел-хранитель. Получалось по поговорке: “сердце сердцу весть подаёт”, видимо по “беспроволочному телеграфу”.

Своим появлением она снова бодрила меня и звала к жизни. Одно только чувство что я не всеми покинут и позабыт, возвращало мне желание жить и переживать.

Жена теперь уже не проживала в Киеве, её оттуда выгнали, как жену врага народа, в 24 часа. Она вернулась к себе на родину, в нескольких стах километров от моей новой подневольной родины. Она вернулась домой и явилась в клинику, где она раньше работала. Её очень тепло встретили и стали оформлять на работу, но когда узнали о моём аресте, все от неё отвернулись и в работе отказали. Долго она обивала пороги других учреждений и везде отказ.

Придя в отчаяние, она собрала свои вещи в небольшой чемоданчик и явилась к местному прокурору. Она уселась в его кабинете и заявила, что она отсюда не уйдёт, пока он ей не поможет получить работу, или сесть в тюрьму. Вот у неё вещи с собой и она готова в дорогу. Прокурор позвонил и её приняли на работу. Что им руководило? Вероятно, выше указанное постановление ЦК партии от января 1938 г. “О перегибах”.

Хотя она жила теперь ближе ко мне, изолированность по-старому оставалась непроницаемой. Сидя в тюрьме, мы были совершенно оторваны от внешнего мира. Мы видели только солдат, которые строго нас охраняли. Им внушили и они поверили, что мы очень опасные враги для народа, что всякое соприкосновение с нами чревато всякими бедствиями. Они и сами относились к нам с пренебрежением почитая нас вроде скота, а себя вроде людей, высшей более достойной породы. Ни о какой связи с родными через охрану (как это делалось во все времена и при всех режимах) речи быть не могло. И несмотря на такую полную изоляцию, приезды жены всегда совпадали с моментами наивысшего отчаяния у меня.

Вскоре после промелькнувшего в щели козырька силуэта жены, мне сообщили, что она приехала и привезла мне передачу. Свидания нам не разрешили, да и передача эта была последняя. Чтобы сломить нашу волю и заставить подписать всякий вымысел и клевету про себя, нас брали измором и содержали на строгом тюремном пайке не позволяли никаких покупок и передач. Я очень обрадовался приезду жены, я убедился, что она цела и невредима. Дело в том, что когда она от меня ушла после злополучного свидания в лазарете, я очень беспокоился, не арестовали ли её, при уходе от меня. Я послал узнавать прошла ли она благополучно. Мой посланец оказался “сотрудником” завхоза. Он вернулся и заявил мне что жену поймали и посадили. Я был тогда в страшном горе и с тем ушёл в тюрьму. Следователь также поддерживал во мне это заблуждение. Для чего это нужно было моим врагам и врагам человеческим? Чтобы нагнать на меня побольше смятения и сломить мой дух, чтобы сделать меня мягче и податливей в моих ответах на следствии.

И вдруг жена явилась. Я понял что меня обманули, чтобы морально задушить. Сознание, что она цела и невредима, меня так обрадовало, что я решил отложить на время голодовку.

## “Смертельная” голодовка

Прошло несколько дней, жена уехала, волнение улеглось, а сознание безысходности тяжёлым камнем давило моё сердце. Я отказался от пищи и потребовал бумагу. На сей раз бумагу дали без всяких задержек и даже отвели в отдельную комнату, чтобы я мог писать без помех. Такая милость постигла меня по указанию местного начальника 3-го отдела. Он проявлял ко мне, в ряде случаев, более-менее человеческое отношение, вопреки воле моего следователя, который не терпел меня за мои дерзкие заявления о нём прокурору, которые шли через его руки и содержали немало нелестных эпитетов о нём самом. Между начальником и следователем была и раньше неприязнь, а с моим появлением она усилилась в связи с разным подходом ко мне. И дело не только в этой неприязни. От этого человека веяло сочувствием к жертвам произвола и какое-то чувство своей неправоты.

Правда, вскоре этого милостивого начальника за “поблажки” сделанные мне, сняли с работы. Но это случилось потом, а пока, благодаря его милостям, вернее человеческой отзывчивости, я сидел в особом кабинете и изливал на бумаге горечь своей души. Я писал заявление Ежову и Вышинскому, что объявляю смертельную голодовку. Я исписал 6 листов большого формата. Начал с краткой биографической справки, рассказал как и почему оказался в Сов. Союзе потом перешёл к аресту и нарисовал картину пыток, которым подвергался я и многие другие, картину лжи и фальсификаций, которыми окутывало нас следствие, а в заключение написал, что недалёк тот день, когда партия и народ осудят Ежова и Вышинского за их произвол и злодеяния, как подлинных врагов народа.

Как только я закончил писать, нач. 3-го отдела принялся читать написанное мною, и вскоре вызвал меня и целую ночь уговаривал меня не голодать, уговаривал по человечески, доказывая бесплодность этой затеи. Потом, когда он убедился, что его уговоры ни к чему не приведут, он перешёл к обсуждению других сторон заявления. Я без стеснения рассказал ему, что я думаю о всех этих насилиях над невинными людьми. Я почувствовал, что у моего собеседника что-то дрогнуло и он потерял твёрдость в защите произвола органов. Он поспешно оборвал разговор и отослал меня в камеру, пообещав создать мне хорошие условия для голодовки. И он сдержал своё обещание. Меня перевели в одиночку, чтобы избавить меня от страданий, при виде чужой трапезы. Также он мне прислал книг, о чём я его просил. Я их прочёл и перечитывал по несколько раз. Он также разрешил мне двухчасовую прогулку, вместо положенных 15 минут. На этих прогулках я проводил время наедине с часовым и рассказал ему, что есть более интересные и полезные занятия для молодых людей, чем охранять ни в чём неповинных и безопасных стариков. Я вёл эти разговоры без всякого злого умысла, а как всегда призывал молодых людей к ратным подвигам, к героическим профессиям. Но в этом бессовестном учреждении разучились понимать слова, в их обычном смысле, а всегда усматривали какой-нибудь скрытый смысл, или злой умысел. Поступил донос на меня. Мой покровитель вызвал меня и начал отечески журить: “Ведь я могут предать Вас военному суду за разложение войск НКВД. Одну судимость Вы уже имеете, другая над Вами висит а на третью Вы сами напрашиваетесь. Я Вас пощажу, но ведь может кто-нибудь другой услышать Ваши разговоры и тогда пеняйте на себя”.

Я поблагодарил его и вышел.

Голодать было трудно первую пару дней, а потом притерпелось. На третий день голодовки меня вызвали к прокурору, он спросил, почему объявил голодовку, а когда я стал объяснять, он отказался слушать и потребовал, чтобы я сначала поел. Я отказался кушать, пока не будут выполнены мои требования. Прокурор вернул меня в камеру, не выслушав меня и больше не вызывал. Все заняли такую позицию: “голодай сколько хочешь и даже подыхай, нам до этого дела нет”. Никакие наши протесты никого из наших тюремщиков не огорчали, наоборот даже забавляли. Это породило во мне разочарование в действенности голодовки. Между тем голодовка уже перевалила за восьмой день, я ослаб. И чем слабее я становился, тем больше вырастала у меня привязанность к жизни. Убедившись окончательно, что мои заявления и протесты оставлены без всякого внимания, я понял, что наши тюремщики возвели беспощадность в главный смысл своей деятельности, а справедливость и гуманизм они предали забвению. И смешно бороться с этими людьми голодовкой. И я прекратил голодовку.

И тут я опять почувствовал заботу того же начальника 3-го отдела. Он позвонил в столовую и потребовал обеспечить меня больничным питанием. Проследив через пару дней и узнав, что меня уж перевели на общий стол, он вызвал к себе в кабинет зав. столовой и обязал его лично приносить мне в изолятор 3 раза в день такие блюда, какие закажу. Я конечно не воспользовался этой привилегией, и всё равно стал понемногу набирать сил и приходить в себя.

## Новые тюрьмы, новые страдания

Когда я немного оправился, меня вдруг вызвали и отправили в местную тюрьму. Мой следователь побоялся оставаться со мной лишний день, как бы я ещё чего не выкинул и, воспользовавшись временной отлучкой моего покровителя, он сразу отправил меня в местную тюрьму. Оказалось, что моё следствие давно закончено и отправлено в Москву в ОСО. Это та судебная инстанция, которая судила заочно и не требовала никаких следственных формальностей, которые обычно гарантируются законом. Поэтому меня не ознакомили со свидетельскими показаниями и даже не сообщили, что таковые имеются. Также не дали прочесть следственный материал и не разрешили изложить заключительное слово. Одним словом всё делалось с полным соблюдением “сталинского правосудия”.

Следователю всё это было на руку, он ведь знал, что всё у него шито белыми нитками, и что я не оставил бы камня на камне от его здания лжи и клеветы. Поэтому решили “не затруднять” меня, а камни следствия оставить на месте.

В городской тюрьме, в том же Угличе, меня поместили в одиночную камеру, очень богатую клопами и мышами. Как стемнело, из угла из отверстия в полу, начинали взбираться мыши и наполнять всю камеру. Они лезли на меня и я с ужасом чувствовал их прикосновение через тонкое одеяло. Я укрывался с головой, но не мог уснуть от ужаса и брезгливости. Они залезали по гладкой стене, высоко на полки и роняли оттуда всё съедобное и таскали в свой угол.

Потом я догадался оставлять им львиную долю своего голодного пайка и всё это подкладывал к ним в угол на ночь, чтобы они меня оставили в покое. Они меня поняли и не так упорно стали посещать мою кровать.

От начальника новой тюрьмы я опять потребовал книг, но он даже не захотел выслушать меня. И я наутро отказался от пищи. После двух дней голодовки мне прислали вместе с очередным хлебом и книгу. А ещё через два дня книгу отобрали, надеясь что я вторично не объявлю голодовку.

## Дорога лесом

Оно и не пришлось. За мной приехали из Рыбинска, тамошняя тюрьма скучала обо мне. В Рыбинске находилось Главное Управление Волголага. Это был центр управления стотысячной армией арестантов, лагеря которых были раскинуты на квадрат в 200 километров. Большинство из них не были преступниками, а просто жертвы произвола. Они честно работали, чтобы доказать свою преданность социализму, они все надеялись, что разберутся и вернут их назад.

На Волге и всех её притоках, они сооружали десятки плотин, шлюзов и гидроэлектростанций. Они копали землю, закладывали бетон и умирали. Умирали тысячами, десятками тысяч. Умирали от непосильной работы и плохого питания, от грязи и скученности, а больше всего от моральной подавленности. Умирали с немым вопросом на губах. За что?

Дорога от Углича до Рыбинска пролегает через лес и тянется на 80 километров. Ехали в июне 1938 года. День был погожий, солнечный. Я был один на открытой грузовой машине, и даже не замечал своего часового, так исполнилась душа радостью от общения с природой, после восьми месяцев вонючей камеры, отсутствия солнышка и зелени. Я радовался каждому деревцу, каждой травинке. Моей радости и восторгу не было предела. Часовой даже заподозрил, что я рехнулся. Я позабыл все свои невзгоды, полной грудью вдыхал свежий воздух и лесной аромат. Впервые в жизни я понял, как близка связь между живым существом и растительным миром, как близки и родственны мне каждое дерево и каждое растение. Только теперь я разглядел все прелести природы.

## Из тюрем тюрьмочка

Торжество моё, как и следовало ожидать, кончилось очень печально. Меня привезли и поместили в “Центральном Следственном изоляторе” лагеря, изо всех тюрем тюрьма, хуже всех предыдущих. Последние помещались в зданиях постоянного типа, а это был дощатый барак, разгороженный на маленькие клетушки, а в клетушках двойные нары, сплошная темнота и духота. На каждый квадратный метр нар вмещались 2-3 человека и миллион клопов. Я залезал в матрасную наволочку, которую таскал за собой, завязывался с головой, оставляя свободным только рот и нос. Но и эта защита меня не совсем спасала, каждое утро я обнаруживал два десятка, проникших в наволочку, клопов. И всё таки я был самый счастливый. Мои соседи, не имевшие “спальных мешков” не засыпали всю ночь и развлекались убийством клопов, насчитывая за ночь до 1000 жертв. Томила нас ещё духота. То и дело слышим шум и возню в коридоре, это стучат из очередной камеры там от духоты случился обморок.

Всех содержали строго на пайке, не разрешая никаких покупок и передач. Жена два раза приезжала ко мне в эту тюрьму с передачей, но мне об этом даже не сказали, не разрешалось ни свиданий, ни записок ни продуктов. Можно было передать только носовой платок или полотенце. По этим платкам я и узнавал о её приезде. Они издавали домашний аромат, и вносили свежую струю во всё провонявшее тюрьмой.

Два раза меня вызывали из этого “Следствен. изолятора” к следователю. И здесь я убедился, что моё заявление о голодовке спокойно лежит себе и не отправлено адресату. Везде в лагерях висели ящики для жалоб Наркому, прокурору и другому начальству. Арестанту разрешалось вести личный диалог с любым начальством. Но всё это была показуха, ложь и обман. Я сидел и голодал, ожидая ответ на моё заявление, а оно валялось в папке, у моих же стервятников.

Хуже того, моё заявление решили использовать как обвинительный акт против меня. К моим прежним обвинениям прибавили ещё два: 1) дискредитация органов госбезопасности оглашением тайны о пытках и 2) непочтительное отношение к членам правительства, Ежову и Вышинскому.

Природа этого учреждения стала для меня предельно ясна. Это была банда преступников, задававшихся целью очернить и оклеветать побольше честных людей и нагнать страх на всё население. Я понял, что совершенно бесполезно искать у этих преступников правду и справедливость. И всё равно я не мог отделаться от потребности искать везде правду, заведомо зная, что вокруг меня сплошная ложь и фальсификация.

Сознавая свою полную беззащитность и обречённость, мы сидели в изоляторе в страшном нервном возбуждении. Мы были готовы ко всяким неожиданностям, даже что нас могут в любой час вывести и пустить в расход. Вот например собирали нас в баню, а мы были уверены что на расстрел везут. Обычно возили в баню ночью. Всё было окружено таинственностью и конспирацией. Среди глубокой ночи вдруг раскрывалась камера и за пару минут нам приказали одеться и выйти во двор. Всё это было внезапно, без предупреждения. Шёпотом нам сказали, что за малейший шорох и звук мы будем наказаны. Во дворе было плотное оцепление солдат, в окружении которых мы оказывались. Подсчитав нас десятки раз, наконец усадили в “чёрный ворон” и куда-то повезли, не иначе как на расстрел, думали мы. Куда-то подвезли, остановились и стали выгружать нас опять в оцепенении. Наконец завели в баню. Мы всё ещё не знаем зачем, наверное прикончат, иначе зачем столько солдат и такая таинственность. Наконец нам раздали тазы с водой, и мы поняли что спасены. Рассказ как будто очень комичный, но сколько трагизма в судьбе людей, доведённых до такого состояния. И каждый раз, когда нас потом возили в баню, мы не могли отделаться от тяжёлого гнёта, который лёг на душу в первый раз.

Изолятор всё больше наполнялся, мясорубка интенсивно работала, сажать стало некуда. Поэтому решили всех у кого кончилось следствие перевести в запасной изолятор. А у меня ведь следствие давно кончилось, ещё в Угличе. Здесь было добавление и опять кончилось. Решили и меня перевести.

Запасной изолятор был расположен в 25 километрах от Рыбинска, в ЮГЕ. Там в лесу, вдали от всякого человеческого жилья, на голой поляне, построили бревенчатый сарай, разделили на клетушки и получилась тюрьма. Камеры были строго изолированы друг от дружки, но изолятор не был отделён от улицы. Среди брёвен были просветы, куда проникали свет и ветер, а зимой нас засыпало снегом. Печей не было, помещение обогревалось только нашими телами, но нас набили туда так плотно, что мы холода не ощущали. Мы были как на даче, через щели к нам проникал лесной воздух но его перебивал более острый запах параши, постоянно присутствовавшей в камере и полной испражнениями.

## Впервые в дворянском обществе

Дворяне жили в моём воображении, как герои художественных произведений классической литературы. Но живых дворян я впервые встретил в тюрьме, в этом запасном изоляторе Юги. Они попали в заключение ещё в 1928 — 30 г. г., по делу промпартии и кондратьевцев. Они уж тогда не были активными противниками революции, острая борьба гражданской войны улеглась, но революция им была не по нутру и это привело их в заключение. Первую арестантскую школу они прошли на строительстве Бебека (Беломорско балтийского канала). Закончив срок, их не отпускали на все четыре стороны, а превратили в крепостных Н. К. В. Д., т. е. имеет право работать только в этой системе, в лагерях. Вот их и перегнали с Бебека в Волголаг. Здесь их поставили во главе руководства строительством. Были среди них опытные специалисты, которые вели весь комплекс сложного строительства, были и малоценные работники, которые содержались благодаря покровительству высокопоставленных собратьев. Все они работали как вольнонаёмные и формально имели право перейти на другую работу и даже переехать на новое местожительства, но фактически они были связаны невидимыми узами с НКВД и никто их на работу не принимал. Волей неволей они смирились со своей судьбой и работали.

Но грянул 1937 год. На воле пошли в ход массовые разоблачения во вредительстве людей совершенно невинных, честных и преданных коммунистов. Чекисты лагеря позавидовали успехам и лаврам чекистов на воле. Последние разоблачили столько врагов-вредителей и имеют такие огромные заслуги перед партией и правительством. А у чекистов лагеря разве притупилась бдительность? У них имеются готовые вредители и поймать их легко. Они ещё докажут партии на что они способны.

В лагере это было просто. Здесь органы имели дело с людьми с замаранным прошлым и недовольных своей судьбой, своим арестом, а недовольство это уже преступление и подлежит наказанию. Таким образом наши дворяне снова сели в следственную тюрьму и снова по обвинению во вредительстве, на сей раз абсолютно мифическим.

Настоящие специалисты с тоской думали надолго ли их оторвали от любимого дела. Они сидели печальные и малоразговорчивые. Зато пустомели и настоящие враги не сидели спокойно и не молчали.

Рядом со мной на нарах лежал потомственный дворянин Контокузин, индюк надутый. Он кичился своим происхождением и доказывал, что он прямой потомок Византийских императоров. Может он и правду говорил насчёт императоров, но сам он был фигурой пустой и никчёмной.

Другой потомственный дворянин был Муромцев, племянник председателя первой государственной Думы. Это был человек явно враждебный революции, но более интересный экземпляр. В первые годы Сов. власти, после гражданской войны, он работал юрисконсультом буржуазного акционерного общества “Лена-Гольдфилс”. Общество было ликвидировано в 1928 году, а Муромцев был привлечён по обвинению в шпионаже, в котором подозревалось, или было поймано с поличным всё общество. Признался ли он в 1928, не знаю, но когда он сидел со мной в камере, его часто вызывали на допрос и подолгу держали. Приезжая с допроса в перерыв, он рассказывал, что он подвергался там разным пыткам. Одной “стойки” он выдержал 9 дней, а на десятый свалился. Это был железный человек. Такой дозы стойки никто не выдержал. Следствие длилось у него полтора года.

Я слушал его и с горечью думал, что одной и той же меркой органы подходят к этому матёрому врагу Сов. власти и к кровно своим людям, душой и телом преданным революции и коммунизму. Без сомнения, наши товарищи, сидящие в органах, совсем потеряли революционное чутьё. Эти страшные мысли больнее было переносить чем сами пытки.

Были у нас также дворяне не титулованные и не потомственные. Они внушали уважение широтой своей культуры и глубиной познаний. Один из них знал 13 языков, он давал мне уроки по французскому.

В камере были не одни политические, к нам подсадили и уголовный элемент, настоящих убийц и грабителей. Уголовников всегда подмешивали к политическим, чтобы они их постоянно беспокоили воровством, матом и всякими другими ущемлениями. Кроме того, начальство всегда полагалось на уголовников, что они помешают единодушному протесту и всяким согласованным действиям против произвола тюремщиков. Это незаконное сожительство с уголовниками было для нас не меньшим злом и наказанием, чем сама тюрьма. Они нас всячески терроризировали. Помню, дневалил по камере бывш. нач. штаба армии, он сделал замечание одному из убийц, а тот вспылил: “Как это посмели сделать ему замечание”, подошёл к параше и опрокинул её. Нечистоты разлились по камере и дневальный, нач. штаба, молча ходил с тряпкой и подбирал всё это обратно в парашу.

## Новая голодовка и новый план освобождения

Посадили меня в изолятор 21 марта 1938 года. Это было зимой. Теперь надвигалась вторая зима, а я всё ещё в изоляторе, нет никакой ясности, никакого просвета. Опять стало душить отчаяние, и я решил проводить частичную голодовку, без объявления, просто чтобы заморить себя. Я отказался от супов и перешёл на 300 гр. хлеба в день. На 17 день я совершенно ослаб и чувствовал что конец мой приближается. И опять, как всегда, в самый критический момент, жена приехала. Пришли и сообщили, что мне передали зимнюю одежду. Значит, жена приехала. Я не смог с нар подняться, пришёл начальник, и я попросил разрешить пятиминутное свидание, ведь умру и не увидимся, но он не внял моей просьбе.

Как бичом он хлестнул мне по лицу своим отказом, во мне закипела злоба и ненависть к нашим тюремщикам и мелькнула мысль: “Не умирать молча надо а выжить, для разоблачения, для протеста. И ещё чтобы увидеть жену и отблагодарить её за благородство и за её удивительную заботу и преданность”.

Так вот, это посещение опять вернуло меня к жизни. Видимо инстинкт самосохранения настолько изощрён, что он каждый раз подыскивает какой-нибудь повод, чтобы снова зацепиться за жизнь. Я опять “зацепился” и стал подыскивать новых путей освобождения.

В нашей камере сидел бывший анархист. Он рассказывал, что “в царское время он просидел 4 года в Орловском Централе. Теперь он работал кладовщиком в лагере и попал под следствие за какую-то неточность при снятии остатков в его кладовой. Суд безусловно разберётся и оправдает его”. Он так убедительно всё рассказывал, что все ему верили и были уверены, что из зала суда он будет освобождён и пойдёт домой. Многие решили воспользоваться этим случаем и отослать с ним домой весточку и все надавали ему письма.

Вот тут и возник у меня новый план освобождения. В Москве проживал известный академик-философ, Деборин. Он был родом из Вильно, мой земляк. Когда я уезжал из Вильно, чтобы пробраться через границу, один известный общественный деятель, Литвак, мой консультант по политическому самообразованию, дал мне рекомендательное письмо к этому академику. Получив это письмо, он тоже оказал мне помощь в самообразовании и знал меня в течении пары лет. Вот я и решил обратиться к нему, чтобы он зашёл к Ежову, поручился бы за меня и похлопотал бы, чтобы меня освободили. Но поскольку, последний раз я встретился с академиком 10 лет тому назад то следовало напомнить ему обо мне. Это должна была сделать моя жена, поехав к нему в Москву. Но жена тоже не была в курсе подробностей моего знакомства с академиком, пришлось обо всём этом рассказать ей в подробном письме. Это письмо анархист брался доставить ей, как только он вернётся домой. Он обещал вызвать её телеграммой, вручить ей письмо и на словах рассказать об остальном. На словах он должен был передать то, что я опасался доверить даже этому конспиративному письму. В письме я указал жене, чтобы она академику напомнила о рекомендательном письме, которое я привёз ему в 1926 году. А откуда и от кого привёз я в письме не указал, потому что в тогдашней обстановке, это бросило бы тень на политическую репутацию академика, могло послужить причиной его ареста. Об этом я рассказал анархисту на словах, а он должен был устно передать это жене. Письмо я написал чернильным карандашом на носовом платке и вшил в рукав его зимнего пиджака. В условиях камеры, где было 30 арестантов и каждое твоё движение было на виду у всех, это было не так просто сделать, чтобы никто, кроме нас двоих, об этом не знал.

Наконец настал день, когда анархист ушёл на суд. Мы все с ним тепло попрощались и стали ждать действие наших писем. Я уже прикидывал сколько дней потребуется жене на поездку в Москву и академику на посещение Ежова. Наконец прошёл предполагаемый срок освобождения, а никаких вестей не поступало, я уже начал волноваться.

## Кажется, иду на свободу

…и вдруг однажды ночью, когда мы уже все спали, к нам в камеру ворвалось человек 10 ищеек, подняли меня и начали обыскивать место, на котором я лежал. А я лежал отдельно у пристенка. Они разобрали мои нары и пристенок, разобрали по досточкам, и каждую кололи, нет ли внутри чего. Поиски были “успешны”, обнаружили рукописный словарь французского языка, который я составил при изучении этого языка и вписал в книжечку папиросной бумаги. Они очень обрадовались этой находке, их заинтересовали письмена на иностранном языке. Кончили обыск и увезли меня в главное управление ЧК лагеря. Здесь меня оставили у входа, под охраной дежурного.

Вскоре явилась смена караула, и я услышал как вновь пришедший, спрашивал, показывая на меня: “Это тот который освобождается?” Что ему ответили, я не слышал, но эта фраза, показалось мне, касается меня и только меня. И я возвысился до небес и стал строить воздушные замки. Я “догадался”, что моё письмо в Москву, попало в руки адресата, а теперь меня везут не иначе как на свободу. Вскоре меня отвезли в Центральный изолятор. Старый знакомый, но теперь он мне не страшен, ещё пару дней и я буду на свободе.

Долго тянулась эта пара дней, как целая вечность. Наконец пришли за мной и повезли к поезду. Сопровождал меня какой-то чекистский начальник и мы сели в мягком купированном вагоне. Мой спутник шепнул мне на ухо, чтобы я не подавал виду, что я арестант, и добавил на всякий случай, что если я вздумаю прыгнуть в окно, он мне всадит пулю в спину. Это предупреждение я пропустил мимо ушей, мной владела одна мысль, что я еду на свободу, а всё что этому противоречило я не замечал. Ведь не зря меня везут в мягком вагоне и просят не выдавать себя арестантом.

Приехали мы в Ярославль, где меня ждал на вокзале “чёрный ворон”. Отвезли и сдали во “Внутреннюю тюрьму” Госбезопасности. Не заводя в камеру меня повели на допрос. Допрашивал зам. начальника областного управления М. Г. Б. По ходу допроса я чувствовал, что следователь ведёт подробную запись моих ответов биографического характера, причём в отличие от предыдущих допросов он подробно записывал все положительные моменты. Это ещё раз убедило меня, что допрос специально ведётся в таком духе, чтобы доказать мою невиновность и оправдать меня. Между прочими вопросами, в конце, следователь как бы невзначай спросил меня: “От кого я привёз письмо академику Деборину, не от Литвака ли из Вильно”. Я, не думая, ответил утвердительно.

Таким образом я подтвердил, то что счёл нужным скрыть в письме, то что я считал тогда опасным и компрометирующим для академика. А теперь я это подтвердил, потому что был уверен что сам академик сказал об этом в беседе с Ежовым, когда хлопотал за меня (иначе, откуда это стало известно следователю) и я подтвердил сказанное академиком.

На этом моём подтверждении допрос оборвался и следователь пригласил меня выпить с ним чай с пирожными. Я согласился на чай и сказал при этом, что я ещё ни разу ничего не принимал от рук следователя, считая это опасным и вредным. На сей раз я делаю исключение, потому что этот допрос сулит мне свободу. И всё-таки, когда мы кончили чай пить, то я свою благодарность закончил с оговоркой “как бы мне этот хлеб-соль боком не вышел”.

## Дворец и крепость

После чая меня отвели в тюрьму. Это была железобетонная крепость, построенная для предстоящего “1937 г.”. Всё было предвидено и предусмотрено заранее, и всё было запланировано. В 1934 году, одновременно во всех областных центрах и крупных городах были сооружены колоссальные дворцы НКВД, с колоннами и со всякими украшениями. Всегда, когда я проходил мимо них, ещё будучи на свободе, я любовался красотой и колоссальностью этих зданий. И только в 1939 году, я на своей шкуре испытал, что кроется за этими великолепными фасадами с этой колоннадой. Этот фасад скрывал огромную тюрьму, построенную внутри двора. Именно поэтому дворцы эти строились на углах двух улиц, чтобы скрыть внутренность двора. Поэтому их окрестили именем “Внутренней тюрьмы”. Тюрьма куда меня теперь привели, имела 5 этажей и в каждом этаже по 40 одиночных камер. Она была рассчитана только на политических арестантов, а их чаще всего сажали по одиночке, чтобы оказать моральное давление одиночеством. На всякий случай в каждом этаже имелись по одной массовой камере на 50 человек.

Когда меня завели в тюрьму, в коридоре царила мёртвая тишина. Охрана передвигалась на цыпочках по толстым дорожкам, которые заглушали звук шагов. Узник в одиночке не должен слышать шаги приближающейся охраны. Последняя добирается до глазка камеры неожиданно и застаёт узника врасплох. Попав в коридор, я имел несчастье кашлянуть. Об этом немедленно доложили начальнику тюрьмы. Он меня вызвал к себе и стал допрашивать: “Почему я кашлянул и кому сигнал подавал”. Увидев моё недоумённое лицо, он видимо поверил, что я ни для кого не кашлял. Он обещал на сей раз оставить мой проступок без наказания, но сделал мне грозное внушение, что если подобное случится со мной ещё раз, то мне несдобровать.

Когда меня наконец завели в отведённую мне камеру, то у меня отобрали последний кусок хлеба. Оказалось, что никаких продуктовых запасов нельзя вносить с собой в камеру. Твои мучители должны иметь точный контроль, сколько ты съел и насколько ты голодал, и можно ли, усилив твой голод, заставить тебя оговорить себя или других. А если у тебя запасы, то все их счёты запутаются. Это было особенно чудовищное правило, которое я встретил в первой тюрьме. Я уже жил 9 месяцев на одной пайке и никаких запасов у меня не было, я всегда был голоден. А сегодня мне как раз повезло. Оставшись на вокзале под охраной молодого солдата, я набрался храбрости и попросил прошедшего мимо нас пассажира, чтобы он купил мне буханку хлеба. Конвой замахал на меня руками, но пассажир принёс хлеб и конвой растерялся, он вынужден был разрешить мне это перед лицом вокзальной публики. Теперь у меня отняли этот хлеб, невзирая на мои протесты.

Запрещали также кутаться от холода. В камере было сыро и холодно. Центральное отопление почти не действовало. Стены промёрзли насквозь и были покрыты инеем. В таком морозильнике, я не решался снять с себя полушубок, недавно привезённый женой и шапку-ушанку. В своей этой мужицкой одежде я нарушал “приличный” вид тюрьмы. Охранник в первое же утро стал требовать: “Неприлично сидеть в помещении в верхней одежде и головном уборе, раздевайся немедленно”. Я категорически отказался подчиниться. Тогда явился нач. тюрьмы и грозил карцером, если я не разденусь через полчаса. Вся эта история, утончённое издевательство, готовность заморозить людей, лишь бы соблюсти “хороший тон”, тюремные “приличия”, настолько возмутили меня и вывели из равновесия, что когда нач. тюрьмы явился вторично и повторил своё требование, раздеться я оголил руку по локоть, протянул ему и крикнул: “На готентот, ешь меня”. Он отпрянул от глазка и больше не являлся, не знаю почему. Или совесть заговорила, или он счёл меня сумасшедшим. С тех пор меня оставили одетым на всё время пребывания у них и больше к этому не придирались.

## Как хотели сделать из меня предателя

После первого ночного допроса прошло два дня, а меня никто и никуда не вызывал. Это забвение меня и жуткая обстановка в тюрьме заставили меня задуматься, не ошибся ли я насчёт моего освобождения. Особо странным мне стал казаться последний вопрос следователя о происхождении письма и то, что он оборвал на этом месте допрос. Я пришёл в ужас, что я наделал? И как исправить положение? На третий день утром, после очень тревожной ночи, я потребовал бумагу. На сей раз мне дали бумагу без задержки, надеялись, что я сообщу большие тайны, раз я так легко попал в сети. Какое же разочарование им пришлось пережить, когда они прочли, что я написал.

Моя задача была отвести опасность от Деборина, больше ничто меня не интересовало. Своё стремление освободиться я отодвинул на задний план. Я знал, что Сталин всегда был недоволен этим академиком. В то время, когда кругом трубили о философском величии Ленина и Сталина, от Деборина никак нельзя было добиться публичного признания их философами, особенно последнего. За это своё упрямство он всегда находился в опасности и только подыскивали ключ, чтобы добраться до него. Он пользовался широкой популярностью за границей, в кругах философских и социалистических. Убрать его без всякого повода было не так просто. Я и должен был послужить этим ключом к академику. И хотя то рекомендательное письмо ничего политического не содержало, но то что, оно пришло из-за границы и вдобавок от бундовца, было достаточно, чтобы скомпрометировать Деборина и объявить его членом шпионской группы.

Я написал в своём заявлении, как я был всё время под впечатлением освобождения по ходатайству Деборина и как это впечатление усилилось на допросе. Поэтому, когда меня спросили: “Действительно ли от Литвака из Вильно, я привёз письмо Деборину”, я понял что Деборин напутал. И если я теперь стану утверждать, что письмо не оттуда привезено, то опять пошлют запрос в Москву, и дело снова затянется, и мне придётся продолжать сидеть в тюрьме. Стремясь скорей на свободу, я не стал возражать против показаний Деборина о происхождении письма, не придавая значения ошибочности его показаний. На самом же деле я привёз письмо Деборину не из Вильно, а из Харькова, от какого-то моего консультанта, имя которого я уже забыл, по прошествии 12 лет.

Таким заявлением я сразу отвёл вину от Деборина и аннулировал свои прежние показания. Тогда я ещё не знал, как дошли сюда сведения о письме, я только понял что меня хотят использовать против Деборина, но как они проникли в эту тайну? Впоследствии я имел очную ставку с анархистом и получил сведения из другого источника. И я понял, что благодаря своей доверчивости анархисту, который, может, никогда анархистом не был и в Централе не сиживал, я влип в новую историю. Только я прибыл в лагерь из Киева, как мне уже навязывали второе лагерное дело, а тут уже создавалось 3-тье, камерное дело.

Оказалось, что когда привезли анархиста в суд, и он увидел по ходу дела, что дело клонится к его обвинению, тогда он решил откупиться предательством. В ходе судебного следствия он попросил председателя Военного трибунала очистить зал от публики, ибо он имеет очень важное сообщение. Когда всех вывели он поднялся и торжественно заявил: “Со мной в тюрьме сидел дважды польский шпион. За шпионаж на воле он недавно получил 10 лет, а теперь он под следствием за шпионаж в лагере. Этот матёрый шпион имеет ставку в Москве, он перевозил письма от известного меньшевика в Вильне академику Деборину в Москве. Этот академик является участником польской шпионской организации. Своё заявление могу подтвердить вещественными доказательствами, на стене висит мой бушлат, распорите правый рукав выше локтя, и вы обнаружите носовой платок-письмо. В этом письме, которого мне вшил сам шпион, вы найдёте подтверждение моего заявления.

После этого и завертелись колеса МГБ и пошла писать губерния. Теперь я своим заявлением затормозил это движение.

## Голод за книги

Меня по поводу этого заявления никуда не вызывали, решили предоставить дело времени: “посидит побольше, станет помягче”. Я тоже приготовился терпеливо ждать, я понял что дело пахнет одним-двумя годами, что мне дадут длительную выдержку. Это меня не страшило, но как же рассудок сохранить? При таких жутких условиях в тюрьме трудно сохранить самообладание, требуется огромное напряжение всех моральных сил. Главное, это отвлечься от дум над своим положением. Для этого нужны книги. И я решил потребовать книги при помощи голодовки. Я изложил своё требование в заявлении, что у культурного человека потребность в печатном слове не меньше потребности хлеба насущного, что мне одинаково трудно жить без хлеба, как без книги. Над моим заявлением, наверно, посмеялись, но никак не откликнулись. Только тюремный врач стал ежедневно заходить и щупать пульс. Шесть дней я голодал и последние 4 дня отказался даже от воды. К концу шестого дня появилась высокая температура и кровь в моче. Врач быстро вышел и привёл солдат. Меня подхватили под руки и поволокли по лестнице вниз. Вставать на ноги я о ступеньки. Внизу меня уложили в “Чёрный ворон” и отвезли в больницу. Там мою койку окружили врачи и сёстры уселись на руки и ноги, чтобы я не оказал сопротивление, и влили в меня 500 гр. физиологического раствора под кожу. А я не только не мог оказать сопротивление, я не в силах был шевельнуть ни рукой ни ногой. Утром пришёл ко мне главврач больницы и стал доказывать мне абсолютную безрезультатность моей голодовки, уговаривал принять пищу и не вынуждать их проделывать принудительное питание. Опять я уступил. Я убедился что даже смерть моя не заставит моих палачей уступить мне и дать книги. И кроме того, я настолько ослаб, что даже возражение в разговоре мне было не под силу, тем более я не смог сопротивляться принудительному питанию. И я согласился прекратить голодовку при условии, что меня не выпишут из больницы, пока я не встану на ноги. Это обещание он не выполнил. Через 5 дней мои палачи потребовали вернуть меня в тюрьму и меня, ещё совершенно больного, отдали им на расправу.

## Голод без книг

Эта голодовка окончательно подкосила моё здоровье. Я уже целый год сидел в изоляторе, питался очень скудно и постоянно ощущал голод. Плюс к этому голодовки, всё это довело меня до полного истощения ещё до Внутренней тюрьмы. И когда после всего этого я ещё прошёл голодовку из-за книг, я очнулся после неё, как после сыпного тифа. Я ощущал постоянный голод. Мне снилось по ночам, что у меня полный рот хлеба, и я старался поскорее, не прожёвывая, наглотаться кусков, чтобы насытиться. И как велико было моё разочарование, когда я просыпался с пустым ртом и ощущением ноющей боли в пустом желудке. Утром, вместо хлеба, я получал комок недопеченного теста. Я всячески изощрялся распределить эту порцию на весь день, но ничего не выходило, я съедал её сразу и всё оставался голодным. В обед давали суп меньше обычной полтарелки. У меня не хватало терпения донести до места и достать ложку. Тут же у дверей я, дрожащими руками подносил тарелку ко рту и опрокидывал суп в себя. Давали ещё одну ложку овсяной каши. После такого обеда, я приходил в страшное раздражение и громко вслух проклинал своих палачей. Я сравнивал эту пытку голодом с сжиганием на кострах в средние века. Там пытка длилась 15 минут и человек задыхался, а здесь его пытают днями и месяцами.

Мои палачи пронюхали про мои голодные муки и они постарались усугубить положение. Вдруг меня вызвал следователь и спросил: “Вы, наверно, хотите, чтобы Вам разрешили покупку, посмотрите на себя, как Вы истощены”.

Я, конечно, ответил, что я не против покупки, но как это осуществить. “Очень просто, если у Вас имеются деньги на лицевом счету”, — заявил следователь. Деньги были, и следователь составлял подробный список, что покупать. Список он подавал солдату, чтобы тот сбегал за покупками а сам поворачивался ко мне, раскрывал следственное дело и спрашивал,

“На чём мы остановились при последнем допросе”. Тут мне сразу становилась понятной “доброта” моего следователя и я, не задумываясь, отвечал,

“На чём остановились, на том и стоять будем”. Он вознегодовал и обозвал меня всякими негодными женскими именами. И тут же позвал солдата (последний оказывался за дверью и никуда не собирался уходить, вся эта покупка была инсценировкой), при нём разразился ещё более хлёсткими ругательствами и насмешками в мой адрес,

“Белого хлеба, сахару и маслица захотел, не бывать, заморим голодом…”

Через некоторое время, подобным концертом угощал меня тюремный врач. Этот был молодой человек, недавно окончивший университет, этот был не исцелитель, а сыскное отделение МГБ. Он подходил к больному не с точки зрения человеколюбия и медицины, а с точки зрения политики. С каждым днём он констатировал всё более возрастающее истощение у меня, но ничего не предписывал. Как-то у меня пальцы скрючились и не разгибались. Я очень обеспокоился, что могу потерять трудоспособность на будущее. Он мне объяснил, что это произошло от истощения и хорошо бы попить рыбий жир. Я прикинулся наивным и спросил, почему же он мне не выписывает рыбий жир. А он без околичностей заявил,

“Вы будете устраивать забастовки против Сов. власти, а я буду Вам помогать”.

Полгода я просидел в этой тюрьме в одиночке, и всё время жестоко голодал. Я пришёл к выводу, что пытка голодом не уступает пытке битьём, огнём и водой. Последние очень мучительны, но быстро преходящи, а последняя не оставляет тебя ни на минуту, всё время за душу тянет.

## Как сохранить рассудок

Ещё мучительней голода было опасение потери рассудка. В книгах мне отказали, пришлось занять мозги чем-то устным и воображаемым, чтобы отвлечься от дум над своим положением. Я решил перебрать в памяти всё прошлое. И каждое утро я себе придумывал умственное занятие для сегодняшнего дня или нескольких дней. И тут мне пригодились воспоминания золотой поры в Москве, которую я называл выше “Школой искусства”. Это было в 20-х годах, когда я работал недалеко от Москвы и каждые 3-4 месяца ездил на месяц в Москву, в музеи театры и к букинистам.

С той поры мне запомнились два десятка Московских театров и 96 спектаклей, которые я там увидел. И теперь всё это мысленно проходило перед моими глазами. Я душевно содрогался от страшной правды в пьесе Горького “На дне”, в постановках МХАТа с Лукой-Москвиным и Бароном-Качаловым. Я умилялся благодушием и наивностью главных героев “Горячего сердца”, весёлым и добрым самодуром помещиком-Москвиным. А “Ревизор” увиденный мной в Малом театре, смешил меня даже в этой камере-гробнице. А “Любовь Яровая” в Малом театре “Шторм” и “Цемент” в театре Моссовета, и “Бронепоезд” во МХАТе, заставляли меня задуматься: “за что боролись люди, для чего загорались энтузиазмом и сгорали в пламени революции, ведь совсем не для того, чтобы строить эти склепы и кладбища и заживо хоронить в них миллионы людей, ни в чём неповинных и очень преданных революции”.

Вспоминал я и десятки других пьес, виденных в Москве. Одним словом, Московские театры и музей запечатлелись мне на всю жизнь. И теперь в камере особо пригодились.

Из музеев особенно вспоминалась “Третьяковка”. Я в ней был, без преувеличения, 50 раз и каждый раз не менее 3-4 часов, а то и целый день до закрытия. И знал я в ней только считанные картины, перед которыми я просиживал часами. И при каждом новом посещении все они привлекали моё внимание и я не уставал смотреть на них. В большом зале Репина меня увлекали “Убийство Иоанна Грозного”, и “Письмо Турецкому Султану”. Страшная жестокость этого царя-зверя и ужас охвативший его от собственной жестокости, приводили меня в содрогание и внушали странное чувство, что зло так же величаво, как и добро. А Запорожцы с их нравами и взглядами на жизнь совершенно чужды мне и неприятны. Но мне прекрасно понятен стиль их письма и смысл каждой фразы, подсказываемой некоторыми персонажами сочинителю письма. “Бурлаки” напоминали мне обездоленное в прошлом положение простого русского человека и его мертвящая покорность ярму, наряду со стихийным бунтарством.

А в зале Сурикова та же страшная правда, ожесточённая покорность, которое сеет уныние в каждой пламенной душе, готовой к борьбе с насилием. Стрельцы в белых рубахах с покорной поникшей головой, со свечой в руках, вызывающей жуткое впечатление, подымаются на эшафот и покорно подставляют голову палачу. А их родные и зрители покорно наблюдают эту картину, как у них отнимают их кормильцев. И над всеми возвышается фигура царя-насильника, который учинил эту расправу за то, что посмели прекословить ему. Та же покорность и в окружающих “Боярыню Морозову”: покорно молчат и не содрогаются, что она нагрянет завтра к ним. В залах Шишкина и Левитана глаз отдыхал на природе, невзирая эти человеческие трагедии. Правда, и природа у Левитана какая-то печальная, зато утончённо нежная.

От театра и музеев я перешёл к восстановлению библейского языка. Изучал я его в детстве, и всё преподавание в хедере проходило на этом языке. Я так хорошо овладел им, что даже научную литературу читал на этом языке. Но за последние 20 лет мною так завладели другие языки и познания, что родной язык школы я совершенно забыл. И вот стал я извлекать его со дна памяти по одному слову. Слова эти предстали передо мной со страниц библии, начертанных в моей памяти. Дальше я вспоминал их соседей по фразам и я стал складывать целые фразы.

## О причинах “1937” года

Но больше всего я думал над причинами, приведшими меня в тюрьму. И тут пришлось поломать всех идолов, так уютно расположившихся в моём сознании, очистить голову от всего этого хлама и создать новое мировоззрение. Я проследил, как это страна, после такой шумной революции, так быстро перешла к диктатуре и единоличию. Во-первых, потому, что вся политическая власть теоретически и практически основывалась на сплошном насилии и подавлении личности. Последовательное применение такого насилия должно привести к окончательному подавлению всех личностей и воцарению, единственную, одержавшую верх над всеми.

Но такое сплошное насилие возможно применить только в стране рабов. Формально Россия давно опрокинула крепостное право и татарское иго, но это внешне, а внутри каждого россиянина осталось родимое пятно этого недавнего рабства. Наличие собственного достоинства является здесь качеством очень редким, а потому так терпеливо переносилось всякое попрание этого достоинства. Долготерпение и низкопоклонство, часто переходящее в подхалимство, это два вредных качества русского человека. Им сопутствует всяческое преклонение перед авторитетом. Всё это базируется на низком культурном и материальном уровне.

Дальше я последил, может ли революция, базирующаяся на сплошном насилии, привести к коммунизму?

Но тут встал и другой, побочный вопрос, стоит ли игра свеч? Если для того, чтобы принести счастье человечеству, надо уничтожить самыми коварными методами половину этого человечества. А ведь и эта половина жить хочет и имеет такое же равное право на жизнь. Не лучше ли всему человечеству жить на ступеньке ниже, чем одной половине подыматься к “счастью” по трупам своих родных и себе подобных. Это с морально-этической стороны.

Но вернёмся к основному вопросу. Это невозможно, потому, что коммунизм это общественный строй справедливости и полной свободы личности. Такой свободой может пользоваться личность высоконравственная, живущая по принципам: “не делай другому, что тебе не любо”, личность, проникнутая любовью к обществу и себе подобным. Но, чтобы люди пришли к коммунизму таковыми, их надо воспитывать в таком духе. Переделка общественной экономики должна сопровождаться “переделкой” человеческой породы. Одной совершенной техники и материального благоденствия недостаточно для коммунизма. Ведь не машинам и вещам жить между собой. Ведь общественные отношения совершаются между людьми, а человек как был, так и остался человеком-волком. Его порода не улучшилась, а даже ухудшилась под действием революции, сделавшей своим главным лозунгом: бдительность, бдительность и ещё раз бдительность. Следи и выслеживай за товарищем и другом, за отцом и братом, доноси на них, если они не разделяют трафаретную мысль. Революция раздавила личность, лишила её всяческой самостоятельной мысли и воли, заставляет лгать и лицемерить, учить вражде и беспощадности к себе подобным. Воровство и взятки получили самое широкое распространение.

Отсюда вывод: грязными руками доброе дело не сделаешь, только замараешь его. Насильственными методами не достигнешь истинного прогресса, насильно людей в рай не загонишь. Только добрым словом терпеливым разъяснением и тихими шагами удастся склонить всё больше людей на сторону коммунизма, и если они придут к нему добровольно, это будет прочно и верно.

В таких размышлениях я провёл много дней и ночей, много ценностей я переоценил и вышел из этой тюрьмы с совершенно новыми понятиями.

В этой же тюрьме у меня возродилось национальное чувство, совершенно уснувшее за последние 15 лет. И мне сильно захотелось снова взять в руки еврейскую книгу, в частности и библию. Если в 20-х годах, первые годы моего пребывания в России, мне казалось, что пройдут два-три десятка лет и всяческие грани между национальностями сотрутся и образуется единый Советский народ, а теперь я понял, что пройдут ещё века и века пока эта идея осуществится. А до этого… мне снова захотелось сблизиться со своим народом, с его культурой. Он мне показался лучше уже потому, что у него нет тюрем и он никого не сажает, а сам по тюрьмам везде сидит.

Правда, с тех пор как мне эти мысли пришли в голову, до настоящего времени, прошло 30 с лишком лет. Евреи успели обзавестись своим государством и своими тюрьмами, где сидят политические противники из арабов. Но мне кажется, что как только кончится арабо-израильская война, то политических арестантов не станет, или будут сведены на нет.

## Следствие закончено, следствие продолжается

В мае 1938 года, после большого перерыва, меня снова вызвали к следователю и решили ознакомить меня с делом. Оказалось, что мой следственный материал уже побывал в Москве в Особом Совещании, и в Калинине в Военном Трибунале, т. е. в тех инстанциях, где судили заочно и без свидетелей. Но этот материал, эта фальшивка, была так сляпана, что даже эти искушённые мастера фальшивых дел отказались принять его к судопроизводству. Теперь следовало всё провести через “законный” суд, с соблюдением всех формальностей и процедур. И первым условием было ознакомление меня со следственным материалом и предоставление права изложения письменно своих возражений. Но следователю было не по нутру такое новшество и он тормозил сколь только мог. Когда он меня вызвал и положил передо мной папку моего дела, разросшегося в несколько сот страниц, я полистал и потребовал бумагу и карандаш для заметок. Мне отказали. Тогда я поднялся и заявил: “Без бумаги мне тут у вас делать нечего, ведите обратно в камеру”. Два дня прошли в препирательствах, пока не дали бумагу. Наконец я всё прочёл и сделал нужные заметки. И снова я попросил бумаги для изложения своих возражений и снова мне отказали. Следователь предложил чтобы я изложил устно, а он запишет. Не видя конца торговле, я согласился пересказать, чтобы он с моих слов записывал. Но как только началась запись, как между нами завязался спор за каждую фразу, за каждую строчку. Он старался все мои доказательства смазать и стереть острые углы. А я настаивал на точную запись моих формулировок. Следователь кипятился и возмущался, что я ничтожный арестант, заставляю его, сверхчеловека, сотрудника МГБ, писать под мою диктовку. Но я не уступал и он вынужден был вести более-менее точную запись.

Как только протокол следствия был завершён, меня срочно перебросили в другую тюрьму. Провокация с академиком и анархистом провалилась. Надежда следователя, что они измором заставят меня помочь им очернить академика, не оправдалась. И Ярославское Областное Управление госбезопасности потеряло ко мне всякий интерес. Решили вернуть меня в исходное положение, в лагерное управление ЧК. Это было в июне 1938 г. Полгода пили мою кровь, а в результате вынуждены были зачеркнуть это “дело”.

Сначала я попал в Ярославскую пересыльную тюрьму, именуемую “Коровниками”. Это была старая царская тюрьма, знаменитый пересыльный пункт на пути следования в Сибирь и на каторгу. Попав сюда, мне показалось, что здесь сохранились старые правила, настолько здесь режим был мягче против Внутренней тюрьмы ГБ. Царское правительство побаивалось политических арестантов, и опасалось завести в тюрьме строгие порядки, чтобы не вызвать протест со стороны арестантов и поддержки их с воли. Сталинский режим не постеснялся объявить всех политических “врагами народа” и установить в тюрьме каторжный режим. За “врагов народа” никто не посмеет заступиться или протестовать.

В “Коровниках” были многие, пришедшие из Внутренней тюрьмы. Они меня окружили вниманием и сочувствием. За ужином 7 человек подставили мне свои миски с баландой, я все опорожнил. И ещё три кило хлеба мне поднесли и я их съел. Я ощущал в желудке страшную тяжесть, но не чувствовал себя сытым.

Из “Коровников” меня вскоре отправили в Рыбинск, в Центр. изолятор лагеря. Здесь мне снова учинили допрос и новый следователь, уже пятый по счёту, со времени вторичного ареста. При недавнем допросе, во Внутр. тюрьме, я в последнем слове, по ст. 206, камня на камне не оставил от всей постройки следствия. Они трудились 15 месяцев, возводили ложь за ложью и построили своё фальшивое здание. Но они даже не догадались согласовать между собой показания призванных ими лжесвидетелей. Эту несогласованность я избрал точкой прицела и доказал, как свидетели опровергают друг друга.

В результате прокурор не санкционировал следственный материал и вернул на переследствие, требуя исправления указанных мною дефектов (вообще надо сказать, что дело было так поставлено, что как бы подследственный не доказал свою правоту и беспочвенность обвинения, то это никогда не приводило к его оправданию. Это только служило к подсказыванию следователю, как исправить слабые места следствия. Прокурор возвращает на переследствие, следователь соскабливает и заплатки накладывает, вернее более старательно замаскировывает свою ложь и выдумки и снова направляет на утверждение прокурора). Так и моё дело, вследствии моих настойчивых доказательств и отрицаний, пять раз путешествовало от прокурора к следователю и обратно (кроме того что оно побывало в ОСО и Военном Трибунале). И несмотря на то, что всем им было очевидно, что это нелепо состряпанная фальшивка, они всё таки отправили её в суд. И только на предварительном заседании суда, когда судья ознакомился со всеми вариантами моих опровержений, он убедился, что полтора года стряпали и не могли толком ничего состряпать, он и вынужден был постановить: “за отсутствием данных дело прекратить”.

Судья не мог иначе поступить, это совпало во времени с кампанией на временное снижение Ежовского террора. И самого Ежова уже убрали. Надо хоть немного успокоить умы после страшного Варфоломеевского 1937 года.

## Очная ставка со лжесвидетелями

Постановление о прекращении дела, было вынесено в ноябре 1938 года, а до этого мне пришлось выдержать не одно состязание. Пятый следователь решил дать мне очную ставку с моими лжесвидетелями. Первым явился завхоз лазарета (см. выше), сидевший за скупку облигаций. За то время, что жертвы его клеветы томились по застенкам лагерного ЧК, этот клеветник, за свои заслуги предательства, был досрочно освобождён из лагеря. Его не только освободили, но дали ответственную должность. Он явился на очную ставку во всём параде. И когда я стал доказывать всю лживость его показаний и дал ему нелестную характеристику как предателя, требуя всё это дословно записать в протоколе, следователь заступился за него, заявив с насмешкой: “Кому нам верить, тебе арестанту и контре, или этому достойному человеку, которому партия и правительство доверили высокий пост”. И всё-таки и следователь вынужден был записать всё по моему требованию, иначе я отказался подписать протокол. Этот предатель весь искривился, когда следователь вторично прочёл протокол и повторил данную мной характеристику.

Он доносил, что в разговоре с ним я сказал, что Великая Французская Революция привела к термидору и перерождению. И что также наша революция переживает свой термидор. И много подобных мыслей он приводил. А как же мне было опровергать? Он привёл целую кучу якобы моих мыслей, а я мог противопоставить им только одно “нет”. Далеко недостаточно. Тогда я придумал другой метод оправдания. Рассказав как он, в первый день знакомства, устроил мне с женой свидание, а когда она зашла в Зону, он стал посылать гонцов, чтобы она немедленно ушла. И в тот же день донёс об этом свидании в Чека. Так что его поведение с этим свиданием мне сразу показалось подозрительным и подорвало во мне всякое доверие к нему. Как же мог я после этого вести с ним доверительные разговоры на такие опасные политические темы.

Так все свои оправдания я вынужден был вести по методу доказательства от противного. Доказать можно то, что было, а как же доказать того, чего не было. Приходится прибегнуть к постороннему факту и при его помощи доказать невозможность появления основного факта.

Когда мне привели второго свидетеля, который заявил, что я его вербовал в члены фашистской организации, я убедился, что я его вообще никогда в глаза не видел. Он настаивал, что мы с ним встретились, когда я ему сдал вещи на хранение, а я доказал, что я хранил свои вещи у себя в кабинке и никогда никому не сдавал. Ясно, что этот свидетель запутался в своей лжи, но следователь пришёл ему на выручку и не стал вовсе записывать мои разоблачения. Мне пришлось потребовать перерыва хода следствия. Вообще я чувствовал себя настолько слабым, что я не мог оставаться чуть подольше в кабинете следователя. Особенно когда начинались препирательства, что записать и чего нет. Я чувствовал, что от малейшего напряжения моя воля слабнет и я не в силах оказывать нужное сопротивление. Следователь, заметив моё состояние, старался использовать его, но когда я чувствовал наступление критического момента, я категорически отказывался продолжать и требовал увода в камеру.

Отдохнув немного, меня снова водили на “заклание”, снова перечитывали протоколы и снова я добивался поправок и подписывал. Нельзя сказать, что мне удавалось во всём настоять на правильной записи, слишком неравны были силы, следователь был свеж и румян, а я был беден и бледен. Он сидел вылощенный и чистенький, а я сидел в рубище, пропахшем вонючей камерой, а тело искусано клопами, а душа двуногими паразитами. Ценой последних усилий мне удавалось только кое-что протащить в протокол в свою пользу, а в основном запись очных ставок велась так тенденциозно, что мне оставалось на всё махнуть рукой. К счастью мне удавалось в этих “чистеньких” показаниях делать такие вставки, которые создавали шероховатости и давали мне основание в моём последнем слове расстроить все следовательские козни.

В своём последнем слове на сей раз (у пятого следователя), я целиком ополчился на первого следователя. Исходя из полного сходства показаний шести свидетелей, с которыми мне дали очную ставку, я сделал вывод, что все эти показания построены по шпаргалке, выданной первым следователем всем свидетелям. Следовательно моё обвинение придумано следователем. Второй тезис я построил на показаниях 7-го свидетеля. Среди стольких подлецов нашёлся один порядочный. Он давно освободился и широко использовать его показания я не мог. Но присланное им заочно очень короткое показание, меня здорово выручило. Следователь, наоборот, не придал значения этой паре строк и оставил их в протоколе нетронутыми. Я их широко использовал в свою защиту.

Дело в том, что когда меня привезли в лазарет, то меня поместили в кабинке вдвоём с шофёром больницы. Когда же меня арестовали, то его вызвали для дачи показаний против меня, что я якобы вёл с ним контрреволюц. разговоры, когда мы одни оставались в кабинке. Особенно упирали на мои отзывы о радиопередаче по поводу процесса над Бухариным и Рыковым. Но следователь получил полное разочарование. Этот простой русский человек не захотел обагрить свои руки в моей крови и заявил, что ни разу я с ним не заводил разговоров на политическую тему.

Вот на этом лаконичном ответе шофёра я и сыграл. “Живя с человеком вместе, я с ним не заводил разговоров, а других свидетелей, с которыми мне даже негде было встретиться наедине, я специально посвящал в свои разговоры?!”.

Моё дело, по окончании этого очередного следствия, опять направилось к прокурору и опять безуспешно. Но прежде чем перейти к следующему следствию, мне хочется рассказать о других событиях, предшествовавших ему.

## Подлое обращение органов с нашими жёнами

Моя жена, истомившись вконец, не зная где я и что со мною, взяла специально отпуск на работе и поехала искать меня. Приехав в запасной изолятор в Юге, где она была у меня в последний раз, её оттуда направили в Ярославль. Здесь, во Внутрен. Тюрьме, её обманули и заявили, что меня здесь нет, следует искать в Калинине, куда направлено моё дело в Воен. трибунал. Там, возможно, знают, где я. Из Калинина её направили обратно в Ярославль, заверив, что меня никуда не увозили из Внутренней тюрьмы. Пока она так разъезжала туда и обратно, меня действительно увезли из Ярославля в Рыбинск. Тогда она последовала за мной в Рыбинск и явилась к лагерному прокурору с воплями и требованием чтобы меня немедленно выпустили в лагерь, если за мной нет вины, или судили бы, если виновен. Она поучала прокурора, что “не может быть такое длительное следствие, что они не имеют права так долго содержать меня под следствием”. На это заявление жены прокурор не нашёл лучшего объяснения, как пригрозить ей арестом, если она немедленно не уедет домой. “Я не тронусь с места, пока мужа не выпустите”, заявила жена и уселась поудобнее, как бы собираясь тут заночевать.

Наконец прокурор признал, что следствие действительно затянулось и согласился перевести меня из лагерной тюрьмы в лагерную пересылку. А чтобы избавиться от жены, он ей выдал пропуск на свидание со мной в изоляторе. Она поспешила в изолятор, но как только она покинула кабинет, прокурор позвонил в изолятор, чтобы меня срочно перевели в лагерь, с тем, чтобы жена уже не застала меня и чтобы свидание не состоялось. Но не тут то было. Когда жена добежала до изолятора и предъявила пропуск на свидание, ей заявили, что по приказу прокурора меня только что увели. Она поняла что её ведут за нос, и немедля вернулась к прокурору, и подняла такой скандал, что он дал ей новый пропуск, на свидание в лагере, через 2 дня. Тогда она засела в частном доме у окна против ворот лагеря и караулила и выжидала, пока наступит срок свидания.

## Воровство — страшный бич для лагерника

Пока жена дожидалась свидания, у меня события развёртывались своим чередом.

Лагерь — это самое беспорядочное из всех беспорядков, существующих в стране, а пересылка — это лагерный беспорядок в квадрате. В лагере арестант всё-таки нужный объект для работы. И начальство, с которого требуют продвижение этой работы, вынуждено создать работяге минимальные условия спокойствия и безопасности, хотя бы формально (фактически и вор, бандит и убийца, всему хозяева в лагере и начальство редко ограничивает их произвол, а чаще всего делит с ними барыши с ограбления арестантов работяг. Мы приехали в лагерь в начале 1938 г. приехали в лагерь Углича, на левом берегу Волги. Нас поместили в отдельный городок, чтобы уберечь нас от воровства и грабежа, господствовавших во всём лагере (среди нас воров не было одни политические). И не смотря на такое бережение, каждый день и ночь исчезала одежда у нескольких наших этапников. Одежда наша была вольная, и в Угличе на рынке её охотно покупали и взамен слали в лагерь водку. Через полгода всех тысячу человек нашего этапа обокрали и обрядили в лагерное тряпьё.

Лагерная почта находилась в 100 шагах от нашего городка, а чтобы принести оттуда посылку вечером, нам приходилось собираться человек по 15-20. И несмотря на эту предосторожность, на нас налетали и одну-две посылки похищали у нас. И даже когда посылки уже лежали у нашего изголовья, их ночью вытаскивали, если человек крепко уснул после изнурительного дневного труда, или вышел во двор по надобности.

Администрация лагеря мало беспокоилась этим нашим горем. Она только знала, как выжимать из нас последнюю каплю крови на работе. У неё был один лозунг: “подавай нам план и сверх плана”. А питание мы получали самое скудное и люди выбивались из сил и тянули лямку. Но чтобы совсем не упасть, они обращались к своим родным на воле. Те, узнав о таком бедственном положении своего отца, мужа, брата или сестры, собирали все крохи, оказывали себе в самом необходимом, лишь бы послать что-нибудь своему погибающему родственнику. Получив такую посылку и зная какой ценой она собрана, мы с великим бережением расходовали каждый грамм жира, каждый кусочек сахара, чтобы подольше иметь подспорье к лагерному, обезжиренному и безвкусному питанию. Можно представить себе какое великое горе постигало нас, если, при попустительстве начальства, у нас вытаскивали посылку из под головы, на другой день получения её из почты.

Со стороны начальства это было не только попустительством, а коварно продуманной системой издевательства. Вполне можно было отделить политических от уголовников, но их специально селили с нами, чтобы нам не было “ни дна, ни покрышки”. Аппарат пыток и мучительства должен был работать безостановочно. На работе нас доконали погонщики, а на отдыхе уголовники.

Они ещё потому селили с нами воров, потому что им было не под силу управиться с ними, и они нами откупались, отдавая им нас на съедение, чтобы они этим хоть немного удовлетворились и перестали бы беспокоить начальство своими претензиями. Этим смешением ещё преследовалась цель, посеять рознь между заключёнными, чтобы они не смогли объединиться для протеста и единого действия.

Эта бесчеловечная система смешения была продумана и проводилась с центра, с ведома всех “гуманных” деятелей, трезвонивших на всех перекрёстках, что они явились спасать человечество и цивилизацию, этих новоявленных христов-спасителей.

Выше я описал, как жилось с ворами в лагере, а на пересылках все эти мерзости множились в квадрате и кубе. Это был настоящий бедлам. Несколько десятков воров проживало здесь постоянно. Их никто не осмеливался трогать, им удавалось откупиться от всяких этапов. Здесь они вели роскошную жизнь, они обирали всех пришельцев, которые менялись каждый день. Им хватало на водку, карты и план (такой вид опиума). Как зайдёшь в барак сразу бросалось в глаза, как они сидят в почётном углу и играют в карты. Ты только появлялся, а они уже разыгрывали твою одежду, кому она достанется.

Из изолятора я вышел с большой матрацной наволочкой, наполненной одеждой. Жена в каждый приезд привозила всё новую и новую одежду. Она мне вовсе не нужна была, но я не мог сказать об этом жене, нам не разрешали никакого общения, ни лично, ни письменно. Выбросить эту одежду я не мог, зная что жена, тратит на неё последние свои копейки, переживая нужду. Вот я и носился с мечтой отправить одежду обратно, а пока пришлось тащить на себе непосильную ношу. Придя в пересыльный барак первой моей заботой было отобрать часть одежды и отнести на почту. Всё остальное я сложил в мешок и оставил на попечение дневального, как оказалось, первому сообщнику воров. Пока я ходил на почту, оставленных вещей не стало, а на мои претензии ответили угрозой набить морду. Обычно такая угроза хорошо действовала. Пострадавший обычно умолкал и отходил в сторону. А я пошёл к коменданту участка. Он предложил оставить заявление, что я и сделал. Но я знал что он не заинтересован разыскивать мою пропажу. Он с ворами делит добычу. Он и сейчас был пьян за счёт вчерашней пропажи, а завтра ему поднесут за счёт украденных у меня вещей. Больше тут жаловаться некому.

Я остался в чём был одет. День был жаркий, июль месяц и я остался в майке, хлопчатобумажных штанах и тапочках. Ушла к ворам постель, зимняя одежда и всякая специальная обувь. По настоящему я ощутил эту пропажу зимой, когда меня почти голого гнали на работу.

Но этой обиды было мало, прокурор постарался ещё от себя прибавить. Как сказано выше, он выдал жене пропуск вторично, но, не желая чтобы свидание состоялось и на сей раз, он распорядился, чтобы меня вывели в этап, до наступления срока свидания, который он указал через 2 дня. Жена из своей засады в окне увидела, что собирают этап и тут же прибежала к воротам и сквозь заграждения увидела меня. Опять пришлось бежать к прокурору. Будучи пойман вторично на обмане, этот хранитель закона, вынужден был позвонить, чтобы задержали этап, а меня повели бы на свидание с женой.

Страшно было ей смотреть на меня, обросший, грязный и полуодетый. Я увидел ужас в её глазах и не посмел приблизиться чтобы обнять её. Она сама кинулась мне на шею, зарыдала и стала повествовать с какими мытарствами она меня разыскала. Долго разговаривать нам не дали. Начальник конвоя этапа, то и дело забегал и торопил нас. Меня ждали 200 человек, я вынужден был оторваться от жены и уйти.

## Особый надзор — к смерти приговор

На участке куда мы прибыли, Рыбинск, правый берег Волги, добрые люди, узнавшие о постигшей меня краже, сводили меня в каптёрку, где сидел сердобольный арестант украинец, и меня одели во всё новое лагерного образца.

На другой день, 15 июля 1939 года меня выгнали на земляные работы. Я еле сам держался на ногах, а тут мне преподнесли лопату и приказали: “Хватай побольше и кидай подальше”. От каждого взмаха лопатой я задыхался, сердце у меня рвалось наружу, вот-вот выскочит. Но больше всего я пострадал от ожогов. Ведь я полтора года пробыл в тёмных подвалах, не видел солнышка, а тут я вдруг оказался на самом солнцепёке. Я обливался потом и снял с себя всю немудрую одежонку, оставшись в трусах. К вечеру на всём теле оказались ожоги с волдырями, а ноги невероятно распухли. Я еле передвигался и пошёл в амбулаторию. Но там мои распухшие ноги и ожоги не произвели никакого эффекта. Врач заглянул в формуляр, а там написано что я состою под особым надзором лагерного ЧК и могу быть использован только на общих конвойных. Врач мне заявил, что с работы освободить он меня не может, “хотя, возможно, что я больной”. “Подставлять за меня свою голову он не собирается”, прибавил он мне шёпотом на ухо. И я вынужден был выходить на работу, хотя с трудом даже ноги передвигал. Человек, попавший под опалу 3-го отдела, был обречён на верную гибель. Вступилась за меня сама бригада и все работяги пошли со скандалом в санчасть. Им было невыгодно работать со мной. Они видели мою немощь и что я не могу справиться со своей частью работы, а работать за меня им не было расчёта. Но не это было главное. Они не могли равнодушно наблюдать мои мучения, у этих мелких преступников (это были бытовики) было больше отзывчивости, чем у всей лагерной администрации. После их скандала в санчасти, меня поставили на мотор для откачки из котлованов грунтовых вод. Моё дело сводилось лишь к тому, чтобы вовремя включить и выключить насосную систему.

## Я всё больше становлюсь оборванцем

Новая работа была по мне, я здесь сидел и отдыхал и заявления писал. Вскоре моя моторная будка превратилась в юридическую консультацию. Тут рядом работали тысячи строителей политзаключённых. Они все обращались, чтобы я им писал жалобы на ложные и нелепые обвинения. Сколько жутких трагедий открылось передо мной. Страшно было выслушивать эти простые рассказы простых и безвинных тружеников, как им фабриковали фальшивые обвинения. Было трагично и нелепо слушать, что немого обвинили в агитации а рабочего, родившегося в Климовичах и с юных лет работавшего там всё время на одном и том же предприятии, обвинили в отсутствии постоянного места жительства и определённых занятий, и дали ему 10 лет сроку. Так приходилось выслушивать одно обвинение абсурднее другого. Можно категорически утверждать, что эти трудяги на 95% своей численности были абсолютно ни в чём неповинны, если подходить к ним даже с самой суровой меркой пролетарской диктатуры. А остаток в 5% были виноваты… в том, что осмелились своё мнение иметь, но не посмели даже вслух об этом сказать, а только шёпотом поделились с родными и друзьями. А среди последних, как всегда, нашёлся “ревностно-бдительный” и донёс куда следует.

Это моё мирное житие в будке моториста было нарушено товарищами по бригаде. Дело в том, что теперь я находился в бригаде воров и мелких преступников. Это была бригада лёгкого труда для больных и отощавших воров. Политическим лёгкая работа была запрещена из центра, они должны были тянуть лямку до последнего издыхания. Я попал в такую бригаду случайно, по распоряжению местного начальника который не знал, куда определить меня после того, как бригада демонстративно отказалась работать с таким дохлым.

Зато в воровской бригаде я подвергался стольким мелким ущемлениям, что не рад был лёгкой работе. Первым долгом меня заставили переселиться в воровской барак, а точнее меня отдали им на растерзание. Сначала стащили мои постельные принадлежности. Им было дико смотреть, что я лежу на простынях и под одеялом, они свои давно продали, или в карты проиграли. Уже во вторую ночь я застал свою постель оголённой. За обедом у меня из под носу украли миску и ложку. И даже пайку хлеба утаскивали, что было дикостью даже по их понятиям. Они следили за мной и на производстве и однажды всю мою одежду стащили. Выскочила пробка из насоса и меня всего обдало жидкой грязью. Я всё снял с себя, выстирал, повесил за будкой сушить, а сам, совершенно голый спрятался в будке. Через час я выглянул и увидел, что исчезла верёвка вместе с одеждой. Как же мне теперь вернуться в зону? Голышом? Благо добрые люди выручили, сняли с себя и подарили мне майку и трусы. И я полуголый явился в зону. В каптёрке каптёр ворчал, что пора мне понять, что я не на курорт приехал и что некому здесь за мной нянчиться. И одежду он мне выдал не новую, а ношенную и заплатанную, чтобы воров не соблазнять. Таким образом, я всё больше становился оборванцем и перестал выделяться из общей массы зека.

## Переигрывать не будем

Вскоре меня опять погнали в этап из Рыбинска в Углич, к исходной Чекистской точке, где меня впервые сфабриковали, как повторного политического преступника. Третья дополнительная судимость, как члена шпионской шайки академика Деборина, сфабрикованная против меня в камере, — эта третья судимость провалилась с треском. Зашаталась и вторая судимость, как шпиона в лазарете. Надо было спешить подкрепить её новыми подпорками. Вот почему меня снова пригнали в Углич. Но нельзя было вернуть меня к первому моему следователю, которого я крепко охаял в своём последнем слове по ст. 206 и доказал, что он смастерил моё дело из лжи клеветы и выдумки. Вот мне и назначили нового следователя, который должен был новым следствием подтвердить все старые фальшивки. При первой же встрече с ним, мы обменялись “любезностями”. Он заверил меня “не питать никаких иллюзий насчёт отмены старых обвинений”, на что я и ответил, что хорошо помню поговорку, что “ворон ворону глаз не клюнет”. Он понял что переигрывать игру не стоит, что я не стал податливей. И на этом следствие закончилось. Правда он меня вызывал ещё несколько раз, для подписи каких то протоколов и вскоре меня выпустили в Угличский лагерь.

## Палачи и погонщики

Люди смотрели на меня как на явившегося с того света. Во первых, я таки был похож на привидение, а во вторых, после моего ареста, Чека распустило слух на участке, будто я бежал из лагеря, был пойман и умер от побоев, нанесённых мне преследователями. Такие слухи часто выпускались органами, когда им хотелось почему-то законспирировать арест.

Положение моё на участке было не из блестящих. Своей борьбой с первым следователем и иронически-едкими замечаниями, высказанными в лицо другим следователям, я восстановил против себя работников местного ЧеКа и они меня взяли под особое наблюдение. А в их руках была наша жизнь и смерть, не дай бог, если они на кого зуб заимеют, со света сживут. А на меня они оскалили всю пасть. Были отданы строгие указания на участок, не давать мне никакого снисхождения. И меня опять погнали на земляные работы, невзирая на мои больные ноги и совсем ослабевшее здоровье.

Несть числа тем обидам и унижениям, которых мне пришлось выносить за свою слабость и неприспособленность к тяжёлой физической работе. Все помыкают тобой и топчут в грязь твоё человеческое достоинство.

Чтобы держать в повиновении такую армию бесправных рабов, надо создать целую систему погонщиков. И все они кричат в один голос: “Давай, давай”, скверно ругаются и прибегают часто к мордобитию. Эти погонщики вербуются из среды самих арестантов, из отъявленных негодяев, способных на всякую пакость по отношению к своему брату арестанту, лишь бы её ценой купить какую-нибудь поблажку для себя. Чем злее они были к арестантам, чем больше труда они с них выколачивали, тем лучше их поощряли. И так повелось, что вся масса терпеливо выслушивала всякую брань и подчинялась всяким повелениям. Я же иногда не выдерживал и огрызался. Это мне дорого обходилось, они строили мне всякие козни, ставили на самые трудные работы и выписывали самую маленькую пайку хлеба.

## Вопрос хлеба

Между тем, вопрос хлеба стоял для меня очень остро. Чтобы насытить свой отощалый желудок, мне требовались горы пищи. В пять часов утра нас будили (здесь работы начинались позже, чем на том участке, куда мы вначале прибыли), я чувствовал себя избитым и всё тело ломило от вчерашней работы, я не мог двигать ни одним членом. Но надо скорей бежать на кухню, чтобы получить черпак этой бурды, которая звалась на официальном языке арестантским завтраком, которая не имела никакого вкуса и не содержала никакой питательности. Её способны были проглотить только люди, доведённые до крайнего голода. Она хоть на время заглушала непрекращающийся голод, который испытывали люди на тяжёлых работах при мизерном лагерном питании. (Я не хочу сказать, что все поголовно голодали, был небольшой контингент, который всякими правдами и неправдами добывали себе питание. (В ходу была такая волчья мораль: “умри ты сегодня, а я завтра”), но абсолютная масса из тех, которые “месили глину, делали кирпич и строили Хеопсовы пирамиды”, эти годами не переставали ощущать постоянный голод).

Одного черпака этой бурды было мало для моей голодной утробы. Я покупал тут же на “рынке” ещё талон и брал 2 черпака. Эту баланду (так звали эту пищу на арестантском языке) я съедал быстро, вдобавок с 500 гр. хлеба, которые предназначались мне на весь день. Вслед за баландой я пил чай с продуктами, полученными в посылке из дому. (Жена успела разведать, что меня наконец выпустили в лагерь из следственной тюрьмы и она прислала несколько посылок подряд, чтобы хоть немножко подкрепить моё здоровье. По этому случаю я роскошествовал несколько недель). Чай я пил с сухариками и вареньем. И всё это заедал шоколадом и конфетами. Казалось, невероятный объём пищи, но уже в 8 утра я был очень голоден и снова ел бутерброды (хлеб уже купленный) и заедал сахаром. А в 11 часов я снова съедал такую же порцию. В два часа бывал перерыв на обед и я пускался на поиски каши за 2-3 километра. Её привозили для продажи, каждый день в разные места. Каша эта варилась из овсяной или ячменной крупы на воде без жиринки, она не отличалась особым вкусом, но я всегда был рад, когда она мне доставалась (очереди были огромные) я её отхватывал два литра, клал туда масло и съедал всю сразу. До ужина оставалось ещё 6 часов и я бы ещё два раза покушал, но не было никакой возможности достать. Вечером, придя в зону, я ещё съедал двойную порцию баланды без хлеба.

После ужина я не ложился отдыхать, а бегал по баракам — может кто продаст хлеба или булочек. Ни того, ни другого не было. Хлеб был предметом поощрения за работу, его начисляли по количеству процентов выполненных работ. За 100% нормы 500 гр. хлеба, а по мере перевыполнения добавляли 100, 200 и больше грамм в разное время по разному. У некоторых был излишек хлеба, за счёт недовешивания и других воровских манёвров в хлеборезке и на пекарне. Этот, у нас же украденный хлеб, продавался нам нелегально. Иной раз продавал хлеб тот, кто получил хорошую посылку из дому и временно обходился без лагерной пищи. А иной нуждался в пару рублей для расхода и он отказывал себе день-два в хлебе, несмотря на страшный голод, чтобы получить необходимые деньги. Таким образом и образовался арестантский “рынок”, где продавали из-под полы пайку хлеба, талон на обед и селёдки хвост.

Не всегда мне удавалось купить хлеба, а вскоре я был не в состоянии покупать его. Пайка-кило стоила 10 рублей (за воротами тюрьмы она продавалась свободно и за полтора рубля, но получалось хуже, чем в известной поговорке: “за воротами телушка полушка, а перевозу нет), её мне мало было на день, но если даже я обошёлся одной пайкой, то мне пришлось бы испрашивать из дому 300 рублей в месяц. А жена ровно столько зарабатывала, разве могла мне посылать все, ей ведь тоже жить надо. А кроме хлеба, мне ещё нужны были жиры и сахар. Пришлось крепко задуматься и немало поголодать, пока не выручила новая беда.

## Не все врачи боятся…

Непосильная работа вскоре сказалась. На обоих ногах, вследствие расширения вен, образовались трофические язвы, величиною с небольшое блюдце. Ноги к вечеру распухали как колоды, и язвы причиняли невероятную боль. Утром я кое-как пробирался на работу, а к вечеру меня водили под руки с работы. При нормальных условиях с такими ногами не только работать нельзя, но необходимо лежать, предоставляя ногам абсолютный покой. Мне же в амбулатории накладывали повязку и направляли обратно на работу. Врачи всегда помнили указания местного ЧеКа: “не давать никаких поблажек”. Такого человека нельзя было освобождать с работы при любой болезни. Иначе врач рискует своим положением.

Я скрежетал зубами от невыносимой боли, но ходил и работал, пока однажды не попал случайно на приём к сердобольной женщине, вольнонаёмному врачу. Увидев мои ноги, она ужаснулась и дивилась, как я смог переносить такую адскую боль, как я двигался и работал. Она предупредила всех врачей Чека, что я её больной, и чтобы никто без её ведома не направлял бы меня на работу. Наступил для меня бесконечный отдых, лежу на нарах и полёживаю, только боль в ногах меня мучает. Но от всего пережитого и от мерзкой обстановки в бараке мгла, сырость вонь, клопы и вши, от всего этого я впал в состояние полной прострации, на меня напала апатия и я потерял… аппетит. Этой последней потерей я был спасён! Уже стояла вторая посылка, а первая нетронута. Наконец я избавился от постоянных поисков хлеба.

За этот период меня вызвали в лагерное Чека. Это было в ноябре 1939 года. Здесь мне дали прочесть и подписать постановление предварительного заседания суда: “за отсутствием данных, дело аннулировать”. Окончательно рухнуло сооружение лжи и клеветы.

## Работа по специальности

Прозябая по болезни в бараке, я послал заявление Начальнику всего строительства, с просьбой использовать меня по специальности. Меня услышали и 5 февраля 1940 года меня повели сдавать испытание. Привели меня в кабинет, который был создан без меня, но по составленной мною смете ещё в начале 1938 года, перед арестом.

Меня отвезли в подвал Чека, а тут пришло выписанное мной оборудование. Разыскали другого зубного техника на лесоразработках. Теперь он уже работал здесь полтора года и должен был меня экзаменовать. От него целиком зависела моя дальнейшая судьба, и он бы обязательно помешал мне встать на работу с ним рядом. При первой встрече в лагере, люди боялись друг друга, как бы не предал? Как бы не отнял? Люди долго приглядывались и принюхивались друг к другу, прежде чем довериться или подружиться. А мой будущий спутник был особенно мнителен и подозрителен.

На помощь мне пришло случайное обстоятельство. Из двух видов протезирования: съёмного и несъёмного, мой будущий спутник знал хорошо только один. До зарезу нужен был знаток второго вида, а я знал оба вида. Это меня и выручило. Вот он и предложил мне выполнить незнакомую ему работу. Я её сделал. Правда против обычных 5-ти минут, которые требуются на такую работу, я провозился целый час, мои руки огрубели и тряслись. И всё таки я испытание выдержал и остался здесь работать. С этим новым спутником своим мне пришлось проработать весь остальной срок, т. е. ещё восемь лет. Вот и хочу рассказать что он из себя представлял. Должен оговориться. Он был большой страдалец и наверно, погиб в лагере, и мне не хотелось бы рассказать что дурное о нём. Но с другой стороны нежелательно отклониться от правды. И пусть его тень простит моему перу.

## История моего спутника

Родом он был из Белоруссии, из маленького местечка. Образование у него низшее, но он много читал, а ещё больше повидал. В 1914, году желая избежать войны, он убежал в Америку. Там он бродил по стране и нанимался на разные работы. Там он примкнул к анархистской партии “Рабочие Мира”. Но упрочить своё положение в этом Новом Мире он не сумел, тянуло обратно на родину. И когда в России свершилась революция, он вернулся. Это было в 1922 году. К себе в местечко он не мог попасть и, как сошёл с парохода в Петрограде, так и застрял там. Вскоре он сошёлся с женщиной, зубным врачом, и она его научила зубы делать.

Всё шло хорошо до убийства Кирова в 1934 году. Сталин в закрытом письме ЦК партии призывал к массовому мщению. Не знаю, может для того и был убит Киров, чтобы создать повод к началу большой и длительной кампании массовых репрессий. Факт, что после убийства Кирова Ленинград подвергся тщательной чистке и в один приём выслали сто тысяч человек. Среди высланных оказался и мой спутник. За что? За какое преступление? Да ни за какое. Просто за необычную биографию. Был в Америке, бродяжничал, к анархистам примыкал. Кто его знает, о чём он думает и какое преступление способен совершить? Выслали его в неуютный городок северного Казахстана. Там он не смог пристроиться, ничего не делал и жил на средства, присылаемые женой.

Ясно, что он был недоволен своей ссылкой, роптал на судьбу среди близких знакомых, сожалел, что уехал из свободной Америки в Россию, где его ни за что выслали из Ленинграда.

В своих сетованиях мой спутник часто вспоминал слова своего друга, американского еврея, социал-демократа, который всё отсоветовал ему возвращаться в Россию. “Куда ты едешь — говорил он — не забудь, что там диктатура, что уже само по себе страшно, что означает произвол и потерю своей воли, беспрекословное подчинение диктатору. К тому ещё диктатура пролетариата, т. е. класса, только что освободившегося от рабства, способного применять самые жестокие методы диктатуры. И плюс к тому — диктатура пролетариата в России, в этой дикой отсталой стране, которой не так легко расстаться с рабским наследием прошлого”. Тогда в Америке он не был согласен с такой характеристикой Октябрьской революции, а теперь он часто задумывался над словами своего бывшего друга.

Это недовольство и ропот моего спутника дошли до ушей ЧеКа, благо эти уши оказались близко и наготове подхватить всякое недовольство и представить его как агитацию и стремление подорвать устои. На сей раз свидетелем оказался князь Вяземский, который также был выслан и, невзирая на своё княжеское звание, оказался рьяным холопом теперешних господ. Да разве в нём дело, не он, так другой донёс бы. Доносчиков было много, потому что большой спрос на этот товар и хорошее поощрение. Мало того, доносчики были расставлены как дозоры, чтобы следить за благомыслием каждого живущего на этой земле. И если им не о чём доносить, то они сочиняют и клевещут.

По доносу Вяземского моего спутника в 1937 году приговорили к 10 годам заключения. И не только его. Большинство высланных вместе с ним оказались в 1937 году в лагере.

Забегу вперёд, чтобы до конца изложить историю моего спутника. Отбыв 10 лет в лагере, он освободился и уехал на поселение под Ленинград, а в апреле 1949 года его вторично арестовали. С тех пор я его потерял из виду. Поскольку он был на 13 лет старше меня и больной сердцем, считаю, что он не выдержал второе заключение и умер в лагере.

Помимо той трагедии, общей у него со многими сотнями тысяч, он переживал и большую личную трагедию. Когда он убежал в 1914 г. из своего местечка, он оставил нелюбимую жену. Он к ней не стремился, но узнав, ещё будучи в Америке, что она ему родила дочь, он всю жизнь стремился повидать свою дочь. Он всё время поддерживал с ней письменную связь и посылал подарки. А будучи в лагере, он все годы экономил и копил мечтая при встрече подарить всё это своей дочери и её пяти сыновьям, с каждым из которых он также переписывался и знал как кто из них учится и какие у кого отметки. И как он ни стремился увидеть свою плоть и кровь, ему всё таки пришлось умереть одиноким и заброшенным в лагере. Когда он вернулся в Россию, между ним и дочерью существовала государственная граница, которую нельзя было пройти. Он жил в России, а она в Польше. В 1939 г. граница между ним и дочерью открылась и можно было свободно поехать, но он уже был лишён свободы и сидел в лагере. Пришлось отложить встречу ещё на 8 лет. Когда он освободился в 1947 году, он вернулся в Ленинград и не застал приличной одежды, а ему хотелось показаться дочери и внукам во всём блеске. Он решил отложить поездку ещё на год, чтобы много поработать, одеться и повезти внукам богатые подарки. Так он мне писал в Марте 1949 года, в своём последнем письме, что теперь он совершенно готов к поездке и надеется в мае осуществить свою мечту, которую он лелеял с 1915 года. Но не суждено было этому осуществиться. В апреле 1949 года, он был арестован и увезён в проклятый Нарымский край. Я уверен что там он погиб, иначе он дал бы мне знать о себе.

## Сытый голодного не разумеет

Говорят, что страдания смягчают характер человека, делают его более добрым и общительным. А бывает и наоборот. Мой спутник, чем более страдал, тем эгоистичней и замкнутей он становился. Как ёж, он забронировался в колючий панцирь, и не было доступа к нему. Он не хотел знать чужую нужду и неспособен был к сочувствию. Самым вредным качеством его характера была невероятная мнительность. Его столько раз обманули и предали, что он никому не верил. Он всегда сомневался в моих поступках и подозревал в нечестности, что увеличило его вражду ко мне и создавало постоянное напряжение в наших отношениях.

Я пришёл работать в лабораторию, испытывая огромную материальную нужду. Мне необходимо было срочно отказаться от посылок жены. Она сама нуждалась в помощи. Как я уже выше рассказал, ей предложили убраться из Киева в 24 часа, и она вынуждена была распродать наше имущество за бесценок. Моя библиотека почти целиком погибла. А накоплений у нас вообще не было, откуда им быть у советского служащего, который еле-еле сводит концы с концами. Долго она не могла получить работу, нас и наших родных чурались как прокажённых. И когда, под давлением прокурора, ей всё таки дали работу, то её зарплаты не хватало даже для одной помощи мне. Вот почему её посылки причиняли мне большое горе. И когда я увидел в майской посылке вложенным её мизерный сахарный паёк, полученный ею на праздник, я больше не выдержал и написал, чтобы больше ни одной посылки не послала. Но жить же надо, и мой спутник предложил мне, кроме работы по плану, сделать одну-две работы сверхсрочно для своего прокормления. Я на это не претендовал, я был счастлив что буду работать не на морозе, а в тепле под крышей, не ломом и кайлом, а шпаделем и пинцетом. Я принёс с собой мешок сухарей, которых я насушил во время болезни, когда аппетит пропал, повесил сухари на стене и радовался что у меня всё таки есть запас, если опять заголодаю.

А когда спутник предложил мне поработать для личных нужд, меня это очень устраивало. Прошёл первый месяц, я работал день и ночь, и смог уже купить немного жиру и сахара, и я уже начал забывать голод. А мой спутник во всём этом не нуждался. Его жена осталась на месте, в Ленинграде. Имела огромную частную практику и забросала его посылками со всякими продуктами и деликатесами.

В один прекрасный день он мне заявил, что передумал и потребовал прекратить внеурочную работу, он боится, как бы его не наказали за это. А до моей нужды ему дела нет.

Я конечно не мог согласиться и предложил ему работать раздельно и тогда он не будет подвержен никакой опасности. Но он и на это не согласился, мотивируя, что его накажут за недонос. Тогда я перестал обращать на него внимание и продолжал работать по старому. Он же затаил на меня злобу и ждал подходящий момент, чтобы предать меня в руки Чека. Такой момент впоследствии подошёл и он меня предал, но об этом после.

## Когда началась война

Наступила середина 1941 года. Началась война…, но разве она не тогда началась, когда в августе 1939 года был заключён договор о сотрудничестве между двумя диктаторами, или вернее, договор “свободных рук”, чтобы не мешать друг другу уничтожать свободу и независимость соседних народов? Разве мы ещё в 1939 году не стали свидетелями Четвёртого раздела Польши? Разве не велась позорная война в Финляндии, которая началась, по официальному признанию Сов. Правительства, из-за того, что финны отказались отодвинуть свою границу вглубь страны. Эта война была ещё позорней по неравенству сил: колосс в 200 миллионов обрушился на странёнку с 2,5 млн. населения, на каждого финского воина напали 75 — 100 доблестных русских солдат. Самый великий позор мы претерпели в ходе войны, когда этот маленький народ проявил невиданный героизм в защите своего правого дела. Каждый финн дрался как лев, и даже бог пришёл им на помощь, сама природа встала на их сторону, поразив нас невиданным морозом, от которого погибло не меньше солдат, чем от финских пуль.

Но и это ещё нельзя считать началом войны. По настоящему началась она в 1937 году. В официальных документах, было неоднократно признано, что в 1937 году разгромили 5-ую колонну (т. е. внутренних врагов) и тем самым подготовили победу во второй мировой войне. Но если обратиться от официальной лживой терминологии к действительности, то картина представляется совершенно иной. Во первых, главной целью разгула произвола в 1937 году было упрочение личной диктаторской власти Сталина, для чего пришлось убрать всех возможных претендентов и критиков, а также нагнать страх на всё население, чтобы “слушали и дрожали”.

Что же касается подготовки к войне, то в определённом смысле её и не было. Сталин надеялся обмануть и перехитрить противника, и таким образом избежать войну. Результатом этой недальновидной политики были огромные жертвы и поражения, которые терпела страна в первые годы войны.

Если же война всё таки разразится, то он рассчитывал вести её диктаторскими методами, чтобы все беспрекословно повиновались и шли на войну по мановению только его единой руки. Для этого потребовалось произвести расчистку и убрать всех инициативных, самостоятельно мыслящих и авторитетных людей, чтобы устранить опасность проявления самостоятельной мысли и инициативу ещё кого-нибудь кроме диктатора.

Он ещё хотел продвинуть “калмыцкий социализм” (выражение Розы Люксембург) в Европу, “пустить Дуньку в Европу”. И продвинуть огнём и мечом. Он предвидел, что против такого “продвижения”, могут подняться возражения, следовательно “надо убрать”. Все эти “убрать” выросли в грандиозную подготовительную атаку войны. Была спущена с цепи миллионная армия “синего околыша”, вооружённая до зубов, и она набросилась своей хищной пастью на мирных граждан, самых толковых и добросовестных работников, единственной виной которых была способность к самостоятельному мышлению, инициатива к самостоятельному действию, могущих встать во главе народа в силу своего авторитета. Это были качества потенциальные, вся опасность которых заключалась в том, что они могут в нужный момент превратиться в действие (в действие на пользу народа). Вот за эту “возможность превращения”, были схвачены миллионы людей, самые лучшие самые способные, была обезглавлена вся страна. Ловля шла во всех городах и сёлах, на всех улицах и во всех домах, хватали били допрашивали и в тюрьму сажали, и пачками расстреливали. Никакое нашествие внешнего врага не способно было погубить столько людей, тем более не способно было отобрать самых лучших людей для расправы. В эту первую атаку 1937 года, пало не меньше 25% всех жертв войны. Это и было настоящим началом войны.

## Война принесла новые невзгоды

Большой бедой вторглась война в жизнь арестантов. Кроме переживаний за родных, ушедших на войну, за эвакуированных из родных мест и сотню подобных бедствий, которых принесла война, она постигла нас непосредственно. Сразу была нарушена связь с родными, полностью прекратилось поступление посылок и всякой помощи. Мы были предоставлены исключительно лагерному питанию, что повлекло за собой быстрое истощение.

Москва также позаботилась, чтобы ещё больше ухудшить наше положение. Была проявлена строжайшая бдительность. Приказали всех политических снять с лёгких работ и работ по специальности и перевести только на земляные работы. Также выселить всю “контру” с общих участков, где они жили совместно с бытовиками, дабы они не развратили последних т. е. воров, бандитов и убийц. В одну ночь собрали всех с нашего участка, всех 8 тысяч человек и рано утром выгнали за ворота. Осталось только нас трое медработников, которые должны были лечить эту шпану. Всех погнали на строительство аэродрома. Через 2 м-ца их вернулось оттуда только половина, остальные выбыли из строя, переведены были в слабкоманду и до того ослабли, что уже не смогли вернуться пешком. Пришлось мобилизовать транспорт, чтобы привезти их. Арестант казённое добро, нельзя бросать, придётся отчитываться. С ужасом я наблюдал какая перемена в них произошла, это были полумертвецы. Именем закона военного времени их заставили работать круглые сутки, а кормили только сухарями с водой. Скоро по приезде их стали направлять пачками в лазарет, а оттуда каждое утро выходил из ворот большой транспорт с санями, полных гробов, по 12 штук на каждых санях. Заморенный арестант не много весит.

Так тихо безропотно уходили из жизни лучшие люди страны. Они, наверно, роптали, но никто их не услышал. Никто их не оплакивал и не проводил в последний путь. Пусть отсохнет рука историка, который обойдёт молчанием эти массовые уничтожения людей, ни в чём неповинных перед обществом и страной этих жертв сталинского террора.

## Беда за бедой

В моё положение начало войны также внесло немало изменений. Во-первых, вольный человек, у кого хранились мои пищевые и денежные запасы, спешно эвакуировался и прихватил всё моё. С женой также была прервана связь. Так что я сразу всего лишился. Во-вторых, с началом войны нас часто гнали на рытье защитных окоп. Я до того дорылся, что у меня снова появились трофические язвы на обоих ногах, с чем я слёг в лазарет, где пролежал 3 с половиной месяца. В третьих, на работу к нам прислали ещё двух зубных техников и одного зубного врача. Это были польские евреи, они бежали от Гитлера, а у нас их упрятали в тюрьму. К нам их привезли из тюрьмы целый эшелон. Они очень бедствовали. Я их принял очень тепло, охотно поделил с ними всё то что у меня было. Среди них один оказался предателем. Когда я узнал, что он посещает ЧеКа и даёт “сведения” о своих земляках, я не преминул выразить ему своё презрение и нарушил с ним связь. Это было благородно, но не дипломатично (хотя я об этом не жалею и точно так же поступил бы и сейчас, при аналогичных условиях). Он сразу перешёл на сторону моего спутника и они составили заговор, как бы выжить меня из лаборатории. А это было очень просто — в ЧеКа хорошо помнили все мои обиды, нанесённые мной следователям во время следствия. Мою едкую иронию и эпитеты данные каждому из них. Стоило только дать им малейший повод, и они бы съели меня с потрохами. А грехи за мной были. Самый великий грех для арестанта, это стремление выжить. Арестант обязан блюсти правила лагеря, а это приведёт его прямым сообщением в гроб. Одно желание выжить — это уже грех, а заработать на жизнь — великое преступление. А мой спутник сообщил зубврачу-предателю о всех моих внеурочных работах, а тот донёс куда следует. В результате пришло распоряжение начальнику санчасти не допустить меня к работе, по выходе из больницы.

Я ничего не знал, с трудом выбрался из больницы на костылях и поплёлся в санчасть. Там я узнал о своём несчастье. За всю свою жизнь я ни разу не очутился в таком бедственном положении. Поскольку я ещё передвигался на костылях, меня направили в инвалидный барак.

## Инвалидный барак

Жуткое зрелище, скопище стариков, хромых и слепых, обречённых на смерть в лагере. Воров и бандитов при хронической болезни и потери трудоспособности часто актировали и отпускали на волю. Политические же не подлежали ни актировке ни отпуску. Лазареты были забиты больными, которые не поднимались с койки по 3-4 года. На формулярах были надписи: “В условиях лагеря неизлечим”. Их задерживали до тех пор, пока они не передохнут. Но попасть в лазарет считалось счастьем, здесь было питание получше и уход. А те которые хоть немного передвигались, жили в отдельных бараках грязно и скученно. Им не выдавали ни одежды, ни постелей. Пайку хлеба самую маленькую и варево самое худшее. Одним словом, здесь по настоящему чувствовалось, какой “почёт у нас старикам”.

В бараке стоял постоянный гомон и брань. То спорили за место на печке, где бы чай сварить. То принёс один картофельные очистки, собранные на помойке и стал их перебирать на нарах. Сосед ругается, он в претензии за грязь, а может и завидует, что не он нашёл. Второй принёс кишки от зарезанного барана и так с содержимым погрузил в котелок и поставил варить, распространяя вонь на весь барак. Просто люди были доведены до последней грани голода и они были не в полном разуме. Рядом со мной лежал профессор истории Гордон. Он 40 лет преподавал в Московском университете. В головах у него и сейчас хранились исторические книги на английском, французском и немецком. Он иногда в них заглядывал. Этот учёный был доведён до такого состояния, что воровал у своих соседей пайки хлеба, за что его избивали смертным боем. Я внутренне плакал при этом зрелище. Этот честный учёный, обучивший за свою жизнь не одну сотню историков, был доведён до такой жалкой жизни за то, что имел свой взгляд на историю, не согласованный с официальным взглядом. Он не только воровал пайки, он ходил в ЧеКа давать “сведения” и выходил оттуда с ломтем хлеба в награду. Для меня было ясно, что он невменяем, но никто этому не верил, а ЧеКа этим пользовалось. Поверили мне только тогда, когда он однажды в сильный мороз, влекомый голодом, поплёлся по улице босиком до кухни. Его принесли назад с отмороженными ногами и он уже больше не поднялся. Когда он умер, его пожалели.

Я голодал тихо, бесшумно никого не тревожа, только обстановка в бараке меня страшно угнетала.

Однажды ко мне обратился знакомый бухгалтер. Увидев до чего я дошёл, он пообещался похлопотать за меня, чтобы меня приняли портным. Я возразил, что никогда иглу в руках не держал. Короче говоря, через пару дней меня приняли на починку одежды. Но поскольку я и чинил плохо, то меня пристроили на приёмку одежды. Работяги приходят с работы, снимают с себя своё рваное тряпьё и бросают в кучу, а дневальный относит в портновскую. А я всё это принимал и возвращал по счёту. Уже на второй день на меня напала такая вшивость от этого тряпья, что я не смог от неё избавиться. Я бегал каждый день в вошебойку, но и это не помогало. Одних вшей убьют, другие наползут. Эта вшивость до того меня угнетала, что я совсем отчаялся.

## Нас увозят на Урал

Выручил на этот раз немец. Он захватил Калинин, в 150 километрах от нашего лагеря. Опасались, что он может к нам нагрянуть и решили увезти нас подальше, на Урал. Предстоял трудный этап. Я имел возможность выбирать между этапом и оставлением на месте. Здоровых и способных вывозили в обязат. порядке, их руки нужны были для войны. А нас, калек и больных, пока не собирались никуда вывозить. Но когда я сопоставил неизвестные предстоящие страдания с тем горем и отчаянием, в котором я жил теперь, я решил, что мне лучше отдаться в руки неизвестности. И я пошёл просить, чтобы меня включили в списки этапа. Мою просьбу выполнили. Вскоре подали 6 эшелонов и нас погрузили в вагоны. Грузили по профессиям и я попал с портными и сапожниками. Была примешана к нам и лагерная аристократия, воры бандиты и убийцы (возить их отдельно, конвою очень много с ними хлопот, пусть лучше терроризируют арестантов-работяг, лишь бы оставили в покое господ вольнонаёмных). Это смешение чистых с нечистыми было страшным бичом для нас. Вагон запирался и мы оставались с ними лицом к лицу. Звать на помощь было бесполезно, никто не услышит, а услышат — не больно придут, неохота им беспокоить себя разбором наших споров. И бандиты над нами выхаживались как им только вздумается. Первым долгом они нас согнали с нар на пол, а на полу ни сесть, ни лечь нельзя было. Очко для уборной было так устроено, что ничто не попадало на улицу, а всё шло в вагон на пол. Мы ещё не проехали и полдня, а на полу уже образовалось месиво из человеческих испражнений. В этом месиве люди топтались и разносили своей обувью, на нары, на бочку с водой, на край которой вставали, чтобы залезть на нары. В течении всей поездки наша еда и питье было смешано с г… Мы пытались навести хоть некоторый порядок, но наши усилия упирались в сопротивления начальства, которое ни за что не хотело открыть вагон, чтобы дать возможность поскрести пол, и не желало также дать нам никакого инструмента. Они нас почитали хуже скота, из под которого навоз убирается. Мы уговаривали своих садиться осторожно на очко, но “аристократы” действовали нам назло.

Если кто ухитрился припасти себе что-нибудь съедобного на дорогу, то в первую же ночь у него всё отобрали. Мне друзья дали в дорогу мешочек сухарей и маленький мешочек из клеёнки с маслом. Сухари я уложил в головах, ночью разрезали мешочек и вытащили всё содержимое, а о масле не догадались.

Кошмарная обстановка в вагоне морально и физически до того меня угнетали, что я лишился аппетита. С первого дня я не поедал даже тот голодный рацион, который выдавался арестанту в дорогу. Состояние было такое, что за день до выгрузки, я почувствовал, что если поедем ещё дальше, то я никак не выживу. Смерть душила всё моё тело и подбиралась к горлу, вот-вот ухватится за него и мой конец наступит. И вот когда подошёл критический момент поезд остановился, вагон открыли и нас выпустили на снег. Я долго не мог придти в себя, но как видите, не умер. Проехали мы одиннадцать дней, а они мне казались годами. Приехали мы на Урал, в Нижний Тагил. Здесь закладывали металлургический комбинат, запланированный на 10 домен. Он был рассчитан на случай, если война затянется, чтобы давать чугун сталь и железо. Сюда свозили арестантов со всех сторон Сов. Союза. Каждые 2-3 дня приходили новые эшелоны. Этапы доконали людей в дороге, а по приезде, их, после маленькой передышки, гнали на работу, а они без церемоний умирали на ходу, на работе и в бараках.

## Регистратура смерти

Мы приехали на Урал в феврале 1942 года. Урал нас встретил жестокими морозами и голодом. Всех портных и сапожников выгнали на земляные работы, никакого шитья пока не нужно было. Я от выхода на работу отказался, хотя нарядчик сулил мне всякие угрозы, но пока не трогал. Всех остальных выгоняли без пощады. Кто оставался лежать на нарах после подъёма, тех били смертным боем. Чтобы согнать оставшихся со второго этажа нар, колонное начальство (те же арестанты) вооружаются каждый длинными досками и на ходу бьют по нарам доской, калеча каждого отказчика. Чтобы спастись от этих досок, они соскакивают вниз. Здесь их встречают новыми побоями, чтобы не повадно было от развода отстать.

Я чувствовал, что скоро наступит день когда и меня не пощадят, а я умру не от побоев, а от унижения, но и на работе смерть верная, весь день на холоде, в жидком платье и с голодным брюхом и ещё незакрывшимися язвами на ногах. Люди возвращались с работы на 3-5 день с изменившимися лицами, измождёнными и замученными, чувствовалось как смерть ходит среди них. Как же быть? Задумался я. Неужели пришла гибель?

И когда я так сидел в большом горе, мимо меня прошла девушка, знакомая девушка Софья Мееровна. Первый раз я её встретил на Волге, я тогда работал в санчасти, а она приехала с машиной скорой помощи за больным. Она была молоденькой фельдшерицей, недавно сошедшей со школьной скамьи, её направили на работу в лагерь. Она не блестела красотой, а добротой. Её глаза излучали доброту и проникали в душу. Наша первая встреча прошла вскользь. Я только успел спросить кто она и откуда, и выразил ей искреннее сожаление, что она попала в лагерь на работу. Её больного занесли в машину и ей пора было ехать. Так она промелькнула мимо меня на миг, но образ её запечатлелся мне в душу надолго. А теперь она предстала передо мной наяву. Если б я верил в потусторонний мир, я бы безусловно подумал, что бог узнал мою безысходную печаль и прислал мне ангела-хранителя для утешения. Она мне рассказала, что её эвакуировали с Волги, вместе с нами, а теперь её прислали на наш участок, начать организацию санчасти. Я ей, в свою очередь, рассказал о своём положении и она пригласила меня помочь ей в организации будущей санчасти. Тем самым я освободился от преследований подрядчика и от угрозы общих работ.

Софья Мееровна предложила мне организовать регистратуру, а сама начала приём больных, до прихода новых врачей. Вскоре явились и врачи и таким образом я закрепился на работе в регистратуре.

С ужасом я до сих пор вспоминаю эту регистратуру, это была настоящая каторга для меня и регистрацией быстро надвигающейся смерти для многих моих знакомых. Все люди на участке были до того истощены и ослаблены предыдущими месяцами войны и голода, что никто из них не был пригоден для тяжёлых земляных работ. Прежде чем посылать их на работу, надо было предоставить им длительный отдых, чтобы они хоть частично восстановили своё здоровье. А их гнали на работу беспощадно. Многие чувствовали, что им больше не вернуться с работы, что назад их уже понесут. Такие картины наблюдались ежедневно десятками. И вот они цеплялись за санчасть, как за якорь спасения. Приём у нас длился до трёх часов ночи, а в четыре утра мы снова начинали принимать. Работяги приходили сразу с работы и являлись в санчасть. Здесь они усаживались в длинном, тёмном и холодном коридоре на земляном полу и просиживали всю ночь. Если им не удавалось попасть на вечерний (ночной) приём, то они старались попасть на утренний. И никакими силами их не удавалось упросить хоть на час оставить коридор. “Куда вы нас гоните, на смерть”, говорили они. И это была истинная правда. Врачи до того изнемогали, что они уже плохо распознавали больных, и зачастую они, хотя и видели что человек слабый и всё же посылали на работу, потому что списки больных чересчур разбухали.

Из трёх тысяч человек на участке было ежедневно 600 освобождённых, в то время когда при нормальных условиях их бывает не больше 12 — 15 человек. Врачей не переставали наставлять, чтобы они сократили количество освобождённых. Приехали даже из Москвы, сам зам. нач. Гулага Раппорт, созвал наших врачей и устроил им такой разнос, что они вынуждены были превратиться в “помощников смерти”, как их звали среди арестантов. Поэтому часто случалось, что человеку подпишут “здоров”, а колонна только отошла полкилометра от посёлка и человек упал, скрючив пальцы на руках и закатив глаза. Его подымают и несут в амбулаторию, укладывают на топчан, с которого он только в редких случаях отходил и подымался, а почти всегда он не сегодня-завтра испускал дух. Таких падений случалось несколько на день. А другие ухитрялись отработать весь день, вернуться в барак и тихо умереть на нарах, не затрудняя никого. Умирали везде, каждодневно и ежечасно, в конце концов дело дошло до того, что мы насчитывали по 30 мертвецов в день из 3000 населения. Не успевали подвозить новых жертв для этой бойни. Главной причиной такой массовой смертности было истощение в прошлом и голод в настоящем. Нас долгое время ничем не снабжали после приезда на Урал, а предоставляли жить на то, что мы с собой привезли с Волги. А мы привезли ржаные сухари и рожь немолотую. Кипятили воду и заваривали сухарями и это хлебово нам давали 2 раза на день. Счастлив был тот, кому попадало несколько крошек в этом хлебове, а то в большинстве случаев приходилось довольствоваться мутной водичкой из под сухарей. Как средство против цинги, каждому всыпали отдельно пригоршню ржи. Рожь эту хватали и глотали целиком. Желудок её не переваривал и она выходила вместе с испражнениями. И я был свидетелем, как люди приходили в уборную наклонялись над очками, руками черпали кал, содержащий целое зерно, промывали, сушили и снова ели.

Покончив за зиму с сухарями, мы стали летом выезжать на поле косить зелёную травку и подвозить к кухне, под видом молодой крапивы для зелёного борща. И целое лето кормили нас травой. Траву эту варили с требухой, от которой вонь несло по всему участку. Требуха доставлялась нам из армии, где её забраковали как негодную к употреблению в пищу. Кому негодна, а нам даже очень “хороша”. Я часто ходил проведать своих друзей в Инженерно-Технический барак. Там помещались моих два друга, инженеры Пейсах и Маклер, и я их заставал за едой после работы, они проглатывали эту требуху с жадностью. С такой же жадностью они поедали борщ, от которого воняло керосином. Говорили, что запах этот появился потому, что растительное масло, которым заправляли этот борщ, было по ошибке доставлено в цистерне из под керосина. Другие объясняли это проще, это не растительное масло а техническое, которому свойственен запах керосина.

Причина аппетита у моих друзей да у всех почти в лагере к таким непривлекательным и несъедобным блюдам, объяснялась постоянным голодом. В свой выходной я всегда варил большую кастрюлю простой, но сытной пищи и приглашал своих друзей отобедать со мной, и за трапезой они мне поведали, как они годами ощущают постоянно нестерпимый голод и поэтому они с такой жадностью едят этот борщ с керосином и гнилую требуху.

Три месяца я стоял во главе регистратуры, этот карусели смерти. Пишу во главе, потому что я не один работал. В каждой колонне было столько больных и освобождённых от работы, что колонны вынуждены были выделить специальных учётчиков по санчасти. Эти учётчики и входили в состав регистратуры. Но несмотря на то, что у меня оказалось столько помощников, я вынужден был сам работать круглые сутки. Не так-то просто было сидеть у окошка регистратуры, передоверить никому нельзя было. Надо было проявлять исключительную чуткость, кого пропускать к врачу, а кому отказать на сегодня. Малейший промах вёл к смерти, а удовлетворить всех, кто к нам обращался, мы были не в состоянии. Поэтому я просидел в этой конуре, где помещалась регистратура три месяца безотлучно. Спал я не раздеваясь, здесь же на лежанке прикорну немножко, пока не разбудят. Даже топить не приходилось, потому что некогда было дров искать. Даже о еде некогда было думать. Кто-нибудь из колонных учётчиков сбегает с ведром на кухню и возьмёт положенную нам баланду, только чуть погуще положат как для санчасти. И мы становимся кружком вокруг ведра и шарим по дну, нет ли куска сухаря. Пища была довольно скудная и я понемногу припухал от голода, как это называли у нас. Однако вскоре появились дельцы, которые откуда то изыскивали лишние пайки хлеба и охотно ими расплачивались, если их освободить и оставить на день от работы. Списки были такие огромные, что приписать туда несколько человек ничего не изменяло. Тем более, что я это не считал аморальным поступком, если б я мог, я бы всех освободил от этого принудительного и непосильного труда. Таким образом стали мы кушать хлеб досыта. Правда, к хлебу ничего не было, но об этом никто не смел мечтать, когда кругом смерть косила людей из-за недостатка единого хлеба.

## Снова работаю по специальности

В мае 1942 года прибыло наконец оборудование зубопротезного кабинета из Углича. Мой спутник уже начал работать, а вскоре и меня перевели туда из регистратуры, чему я был очень рад. Я, правда не особенно стремился снова сойтись со спутником, после его предательства на Волге. И он также не тянулся ко мне. Но что нам было делать, когда страх перед смертью связывал нас вместе. Мы были прикованы одной цепью. Была даже надежда на улучшение наших отношений, потому что судьба нас теперь уравняла. Он потерял связь с женой в Ленинграде и мы стали одинаково неимущими. Эта надежда не оправдалась, он потерял всё, но не мог расстаться со своей мнительностью и подозрительностью что причиняло мне немало огорчений. И всё таки я был рад, что опять сижу у своего верстака и шпадель и воск и зубы у меня в руках. Я когда-то был очень равнодушен к своей специальности, меня манили другие миры. А теперь, когда она мне оставалась единственным развлечением в жизни, когда она меня спасала от гибели на непосильной физической работе, когда она меня спасала от холода и частично даже от голода, я с ней примирился и даже полюбил её. И я даже примирительно смотрел на своего спутника и старался не реагировать на его злобную враждебность.

Прошли уже 2 недели, как я сидел в зубопротезном, и ни работы, ни еды не поступало. Однажды с воли пришла зубной врач и предложила нам работать для неё. Она наберёт на воле работу, а мы её будем выполнять, за что она нам будет продукты доставлять. Она оказывается уже 3 раза приходила к моему спутнику, но он её прогонял, потому что она предлагала низкие цены за работу. Да и вообще он не способен был ни с кем договориться по человечески. Наголодавшись досыта, он поручил мне переговоры. И как только она снова появилась, мы с ней столковались. Мы составили расценки на все виды работ, не в денежных единицах, а в продуктовых. Она была не шибко порядочный человек, больше торгаш, чем врач. Но как бы там ни было, мы благодаря её погоне за заработком и её способности на большой риск (деловые связи с заключёнными и доставка им продуктов считалось большим преступлением), и благодаря нашей старательной сверхурочной работе, мы в самые тяжёлые годы войны не голодали. Она нам жизнь спасла, когда кругом царила смерть.

## Чёрная хандра

Итак, моя тюремная жизнь потекла по более нормальному руслу. Работа привычная и в меру (никто нас не подгонял, с нами считались как с редкими специалистами в лагере и мы не злоупотребляли добрым отношением). Питание тоже относительно наладилось. Одним словом, отпала забота о самых насущных потребностях, зато более ярко выступила моральная подавленность. До ареста я не мог и пяти минут просидеть без дела или без книги, а теперь я часами проводил в грустных размышлениях: “Зачем я здесь и для чего всё это нужно”. Передо мной оживали все ужасы, которых я пережил за это время, эти страшные разводы на работу, когда люди идут и на ходу падают и помирают, эти мороженные мертвецы, сложенные в поленницы (их не успевают вывозить и закопать) и тысячи других ужасных сцен, которых я сам перевидал за пять лет заключения, и которых рисовало мне моё воображение на основе рассказов, услышанных из уст сотен и тысяч других страдальцев. Эти жуткие сцены никогда, ни на одну минуту не оставляли мой мозг и не оставляют его до сих пор. За работой и на отдыхе, всегда они меня преследовали. По правде говоря, я их не избегал. Я считал и считаю великим грехом, предать забвению эти испытания. Их надо постоянно помнить и ежедневно повторять и всем рассказывать, чтобы люди знали как это ужасно и не допустили бы повторения этих ужасов. Не для места я призываю запомнить всё это. Конечно, главных виновников террора и репрессий, которые с рвением злодействовали надо выявить и строго наказать. Остальных участников надо окружить презрением как настоящих врагов народа. Но главная задача — помнить и помнить, чтобы не допустить возврата к такому положению.

Эти постоянные размышления нагнали на меня чёрную хандру. Я даже потерял вкус к печатному слову. Мне казалось, что каждая газета и каждая книга, которая не пишет о наших страданиях совершает преступление, она помогает замалчивать и скрыть ту великую подлость, которая над нами совершилась и не перестаёт совершаться над всё новыми контингентами людей.

## Женщины в лагере

Я был близок к помешательству, и только новые заботы дали мне новый импульс к жизни. В лагерь привозили всё новых и новых арестантов. Привезли трёх женщин, о которых надо было по-братски позаботиться. Понемногу они вошли в мою жизнь и разрядили моё напряжение.

Я давно был оторван от женского общества. Наши тюремщики были строгие моралисты и блюстители нравственности. Но это вовсе не потому, что они заботились о нашей безгрешности. У них была одна забота, как придумать для нас новые муки и страдания и как бы лишить нас все свойственные человеку потребности. Они не только обрекли нас на голод и непосильный труд, они лишили нас общения с женщинами. Каких только средств они не применяли, чтобы отгородить женщин от мужчин. За малейшую связь они строго наказывали карцером, переводом на наиболее тяжёлые работы и пересылкой в более строгий лагерь. Они не щадили ни стыд, ни скромность женщины. Если её застали в постели с мужчиной, то её гоняли голой по участку, как сквозь строй. Если узнавали что готовится свидание, то они способны были прокараулить целую ночь, лишь бы поймать. Им безразлично, случайна ли эта связь, или это серьёзная любовь, они всегда готовы поломать и растоптать любое святое чувство.

Несмотря на все эти препоны, природу человека запереть на замок не так то легко. Были встречи, и связи, и немало составилось таких пар, которые сохранили верность друг другу на весь остаток своей жизни. Браки, бравшие своё начало в лагере и продолжавшиеся на воле, оказались прочными, потому что людей связывали не только любовь и привязанность, но и вместе пережитые испытания.

Правда, таких положительных пар было мало. Общий фон был неприглядный. Господствовали разврат и насилия, а запретительная политика придавала им зачастую уродливую форму. Если не удавалось проникнуть в женскую зону, то отыскивали небольшую щель в заборе и так, стоя по разным сторонам забора, связывались между собой. Большинство женщин и мужчин были до того истощены голодом и замучены непосильным трудом, что совершенно лишились потребности в половой жизни.

С этими подробностями я ознакомился на много позже, а первое время женская зона, производила на меня довольно непривлекательное впечатление. Всякая грязь, как пена всплывает наверх, и она прежде всего бросается в глаза и отталкивает. Поэтому я и был так далёк от женщин. Не было у меня, первые годы друзей и среди мужчин и я был очень одинок. Возможно, что причина одиночества лежала во мне. Я устал от своих лагерных и камерных дел, я устал от своих доносчиков и сторонился людей, чтобы не затеялось вокруг меня новое дело. Сердце замёрзло, потребовалось время, чтобы оно оттаяло.

Однажды, осенью 1942 года, когда хандра особенно угнетала меня, явились ко мне два молодых еврея, сапожник и портной, и обратились с просьбой. Надо сказать, что среди евреев участка я прослыл чем то вроде раввина, вернее почтенного еврея, к которому можно обращаться за помощью и за советом. Часто они приходили ко мне со своими нуждами и жалобами. А я, по мере сил своих, старался оправдать их доверие и сделать для них всё возможное. Уцелевшие остатки национального единения подогревали моё национальное чувство.

Эти молодые люди рассказали мне, что, когда они вчера ходили на смотрины к вновь прибывшему женскому этапу (такие “смотрины” происходили каждый раз, когда прибывал новый женский этап. Тут же завязывались знакомства и их продолжение), они встретили двух еврейских девушек из Ковно и Риги, что эти девушки очень отощали и ослабли в этапе и что несмотря на это, их сегодня уже погнали на земляные работы. И что их надо вызволить оттуда, иначе они погибнут. Я попросил своих собеседников, чтобы вечером, когда девушек приведут с работы, чтобы они их привели ко мне, и я о них позабочусь.

На другой день я узнал историю этих девушек и передаю её с их слов. Имя им обоим было Белла, Белла старшая была из Риги, ей было лет 30, а Белла младшая была из какого-то литовского местечка, ей было 19 лет, но она была так миниатюрна, что на вид ей давали только 14-15 лет. Когда Гитлер приближался к маленьким прибалтийским странам, то жившие там евреи заметались как испуганное стадо в разные стороны. Но куда бежать, когда кругом тебя подстерегает смерть. И большинство решило, лучше умереть на месте. Тем более, что наблюдались факты, что бежавшие натыкались за городом на кордон советских солдат, которые возвращали беглецов назад, несмотря на то, что командованию было известно о гитлеровских гонениях на евреев. Командование опасалось, что беглецы эти станут обузой для страны и помехой для отступающих войск. Не знаю, насколько все это было согласовано, но такие факты имели место под Новогрудком бывшей Минской губернии и других местечек Белоруссии. Но несмотря на все эти внешние кордоны и внутренние сомнения, молодёжь рвалась на восток, одни чтобы жить в СССР, а другие, чтобы через Россию пробраться в Палестину, или в другие страны, где у кого была родня.

Старшая Белла с двумя братьями, и младшая с женихом, и ещё их товарищи, всего 10 человек, с большими мытарствами добрались до Ашхабада, недалеко от персидской границы. Нашли себе проводника, который взялся проводить их через границу за большую сумму. Но это вовсе не был проводник, а агент МГБ, искатель и ловец душ. Он сам подбивал их на переход границы, а вечером, вместо границы, привёл их в МГБ. Здесь их без долгих церемоний обвинили в измене родины. Какой родины? Их ещё не успели усыновить а уже обвиняют в измене. Срочно состоялась судебная комедия и всей честной компании дали 93 года заключения, всем по 10, а младшей Беллочке 3 года.

И вот они прибыли в лагерь, ослабленные (“проводник” прежде чем провести их в МГБ, заставил уплатить ему всю условленную сумму), раздетые и разутые. Глядя на этих девушек, я подумал о своих сёстрах, которые также где-то в панике бегут и ищут убежище, о своём народе, которого сильные мира сего обрекли на уничтожение.

Со всей энергией я принялся устроить судьбу этих девушек, спасти их от общих работ, что равно смерти. На другой день они уже обе работали в санчасти, одна в хирургическом отделении, а другая в лаборатории. Я им достал одежду и предоставил в их распоряжение мой шкафчик с продуктами.

К этому же времени, с другим этапом прибыла к нам пожилая еврейка врач, за анекдот какой-то. Она с первого взгляда на меленькую Беллочку решила удочерить её. Этой врачихе предоставили отдельную кабинку для жилья. Вот она и поселилась туда с Беллочкой.

Все мы четверо очень скоро сдружились как родная семья. Все вечера мы проводили вместе, благо все жили в зоне Лазарета. Мы затевали совместные читки, беседы и трапезы, что было самое сложное и опасное дело в лагере. Я перестал чувствовать себя таким одиноким и моя хандра смягчилась. Положение в лагере также немного улучшилось. Стали поступать американские продукты и смертность сократилась. Прошёл год 1943-тий.

## Объявился мой брат родной

В эту пору совершилось ещё одно важное для меня событие. Объявился мой родной брат. Он жил в Зап. Белоруссии, по ту сторону кордона. Этот край мы “освободили” в 1939 году по договорённости с Гитлером. А когда под натиском немцев в 1941 году нам пришлось ретироваться оттуда, то нельзя сказать, что Сов. власть, уходя оттуда, оставила на произвол Гитлера, на съедение живьём этим озверелым фашистам всех евреев. Нет, оставили только стариков, детей и женщин, а всех молодых, способных носить оружие или производить тяжёлые работы, всех их вывезли, чтобы их трудом не воспользовались немцы. Руки молодых важнее жизни стариков.

В числе этих рабочих рук прихватили и моего брата, посадили в эшелон и увезли на Урал, прямо в лес, на лесоразработки. Уральский лес огласился западным говором на разных концах, своих бесконечных просторов. Люди охали и ахали, не умея водить пилой и владеть топором. Они имели свои привычные городские специальности, несхожие с лесоповалом. Но это ещё полбеды, можно было на время перестроиться на любую специальность. Но как быть с морозами. Человеку умеренного климата нелегко переносить уральские морозы, особенно если он плохо одет и ещё хуже накормлен, вернее, находится постоянно на грани голода и замерзания.

В этих условиях началось бедствие, повальная смертность. И тогда брат, в поисках спасения, разыскал адрес моей жены, подал ей сигнал бедствия и она стала помогать ему. Из её писем мне стало известно, что брат находится где то неподалёку от меня, но адрес его она скрыла от меня, она опасалась что он своей неопытностью, может навлечь неприятности на мою голову. Я был недоволен этой её предусмотрительностью, но я промолчал, она же этой своей осторожностью проявила обо мне заботу. Когда же из следующего её письма мне стало известно, что уже два месяца она не получает писем от брата, и что его последнее письмо было очень тревожное, я сразу потребовал его адрес, опасаясь, что он может умереть от нужды тут где-то рядом со мной, а я не смогу даже подать ему руки помощи, потому что не буду знать его адреса. Адрес немедленно прибыл, я ему написал и он вскоре приехал в лагерь.

Мы не виделись 20 лет. Это был первый и единственный из родительской семьи, которого я увидел. Но это обстоятельство не тронуло сердце начальства. Ни о каком разрешении на свидание и думать было нечего. Неужели можно дать такие поблажки “врагам народа”, во время войны. Пришлось устраиваться нелегально. Я пустил в ход все рычаги. Наши арестанты-пропускники, имевшие вольное хождение в город, наши вольнонаёмные, мои знакомые и надёжные люди, все были предупреждены, где встретить брата и когда провести в зону производства. Зона эта оцеплялась конвоем только утром с приходом рабочих-заключённых на производство. Конвой их приводил и тут же организовывал оцепление, а вечером уводили рабочих и снимали оцепление. Следовало поспешить придти в зону производства до прихода конвоя и спрятаться там в надёжное место. Всё это устроили по моей просьбе, провели брата рано, спрятали, а когда я явился на производство с конвоем, якобы для изготовления какого-то инструмента, нас свели вместе. Неизмерима была наша радость от встречи, но куда больше было моё горе, когда я увидел оборванного, распухшего от голода брата. Ноги до того распухли, что он еле передвигался. Когда я положил перед ним буханку хлеба в 3 кило, он с жадностью набросился на неё и всю её съел. А когда он вечером уходил от меня, еле передвигаясь, я смотрел ему вслед с глазами полными слёз. Я был уверен, что вижу его в последний раз, что он не доживёт до следующей встречи. Я, конечно, сделал всё что мог, чтобы снабдить его хоть на месяц продуктами, чтобы одеть его потеплей. Вскоре он пришёл ещё раз с просьбой достать ему немного денег, чтобы ему заняться торговлей каких-то дефицитных мелочей и зарабатывать на жизнь. Зарплату, которую он получал не покрывало и 10% самых необходимых расходов на питание. Мне была противна мысль о торговле, но здесь речь шла о том как бы спастись от смерти. И я ему достал денег сколько смог. Это его выручило.

Между прочим, я ему предложил жениться для спасения жизни. Несмотря на свои 33 года, он ещё не был женат. У него был роман с замужней женщиной. 13 лет они любили друг друга, встречались, но не принадлежали друг другу из-за его половой щепетильности. А теперь он согласился с необходимостью жениться. Но на ком? — спрашивал он, “жениться на русской, когда кругом свирепствует антисемитизм? Как она себя почувствует, если мы пройдём по улице и вслед нам закричат: Аврам, Аврам? Меня эта кличка не смутит, я то знаю что Авраам во всяком случае не хуже Ивана, но как она себя почувствует? А жениться на еврейке, то их на Урале очень мало”.

Получив деньги, он обратился к директору завода, чтобы его перевели в ночную смену, чтобы он смог днём торговать. Директор фыркнул с презрением, что рабочему не к лицу торговать. Брат озлился: “А умирать с голоду рабочему к лицу. Все мои родные погибли от рук гитлеровских палачей, а Вы и ещё меня обрекаете на смерть, удерживая меня в дневной смене и не давая предпринять что-либо для сохранения жизни”. Директор понял, что красивой фразой не отделаешься и перевёл брата в ночь. Наконец он открыл своё “торговое предприятие”. Он купил где-то немного чернильного порошка и перьев, и пошёл по учреждениям предлагать свой “товар”.

Я не верил в серьёзность этой затеи. Брат был мечтатель и даже стихи писал. И вдруг коммерсант. Пока он сидел со мной на нелегальном свидании, он экспромтом написал два стихотворения, образы которых так повлияли на моё воображение, что впоследствии вызывали во мне галлюцинации. Одно стихотворение было написано “На смерть матери”, как мать творит традиционную молитву в канун субботы, над свечами, руками обводит горящие свечи, а потом закрывает ими глаза и тихо, но благоговейно шепчет привычную молитву: “Навстречу святой субботы”. Кругом кишат варвары-немцы, вчерашние братья Канта и Гегеля, Гёте и Шиллера, а сегодня ученики Гитлера, дикие звери во образе человечьем. Кругом они творят своё подлое дело. Земля и Небо вопиют от этих бесчинств.

Но ничто не может заставить мать оторваться от этих горящих свечей, символ святости и чистоты. Уже в сенях раздаётся бряцанье оружием, уже в дом ворвались солдаты с шумом и криком. Но мать даже не вздрогнула и не отвернулась от свечей, она продолжала молитву. В последний раз она вручила свою судьбу богу. Даже эти дикие звери остолбенели на миг, увидя такое величие, такое непритворное единение с богом. Но они тут же встрепенулись сбросили с себя оцепенение, кинулись к матери схватили её, потащили на улицу и у дома расстреляли.

Таково содержание первого стихотворения, а во втором рассказано, как сестра своими руками задушила своих двух младенцев чтобы они не достались палачам. Она, после этого, отдалась им в руки.

Через шесть лет я попал в родной город и когда я шёл по улицам, то мне мерещилось как наяву, что вот у той стены расстреливают мать. И так на каждой улице, хотя это была середина дня, а улицы были полны людей. Так сильно было впечатление от этих стихотворений даже спустя столько времени. Поэзию брат не считал занятием, а себя не считал поэтом, писал от избытка чувств, как он выражался. Но это не мешало его стихотворениям попасть иногда на страницы варшавских журналов.

И вот этот мечтатель и поэт, стал теперь коммерсантом. И ему удалось. В следующее свидание он уже не явился за помощью, а сам привёз мне разные продукты. Первое время он всё только мне привозил, а потом и сам стал лучше питаться и ликвидировал свою пеллагру.

Однажды он явился с известием, что их отпускают в Польшу. Я обрадовался, что он сможет покинуть свой “стройбат” и вернуться к свободной жизни, что он избавится от опасности попасть в тюрьму, которая висела постоянной угрозой над всеми чужестранцами.

К моему удивлению, он ответил на все мои восторги, что никуда не поедет, не желая покидать меня в моём печальном положении. Только после длительных разговоров мне удалось убедить его, что ему необходимо уехать.

На следующее свидание он привёл свою будущую жену, чтобы познакомить нас. И всё это тайно и нелегально. И вовсе не потому, что у нас была большая свобода в тюрьме и что это было многим доступно. Мне удавалось благодаря множеству друзей, которые запирали меня в своих кабинетах в производственной зоне, расставляли везде сигнальные посты и в течении дня, переводили нас несколько раз с одного места в другое, чтобы запутать следы на случай если кто донесёт.

Он привёл молодую еврейскую девушку. Она была добра и нежна, что в один этот день заставила полюбить себя. Я всё ещё опасался, что брат может передумать насчёт отъезда, и я весь этот день рассказывал им о своих злоключениях, чтобы возбудить у них желание поскорей покинуть эту “счастливую” страну, где тюрьма следует за тобой везде и повсюду. От моих печальных повествований, у невесты брата всё время навёртывались слёзы. Впервые я почувствовал, как чужой человек совершенно искренно и бескорыстно печалится моей судьбой.

Это было последнее наше свидание. Вскоре они уехали, сперва в Польшу, потом в Австрию. В Польше их встретили как граждан второго сорта, которые не имели право выбрать себе местожительство и работу по своему желанию, а по назначению правительства. Их поселили в Силезии и вынудили спуститься в шахты добывать уголь. Трудно было привыкать к новым местам и к новой работе, но всё это обошлось бы, если б вдобавок не обрушилась волна антиеврейских погромов на головы новых поселенцев.

Польша всегда свободолюбива против своих угнетателей. Но стоит ей только скинуть чужое ярмо, как ей становятся ненавистны всякие свободы для своих национальных меньшинств, которые составляли 2/5 всего населения Ржечи Посполитой. Особую ненависть они питали к евреям. Многие из них были активными помощниками немецких фашистов в деле истребления евреев. И вот теперь стали их добычей горстка евреев, спасшаяся от голодной смерти в русских лесах и вернувшаяся к себе на родину. Старые польские погромы, от которых они отдохнули в Сов. России, вновь стали их теснить и они вынуждены были без остановки бежать дальше.

Они очутились в Австрии. В Австрии и Германии, под наблюдением Западных держав, были организованы лагеря для еврейских беженцев. Они сидели в этих лагерях и выжидали, когда Англия снимет свой запрет на въезд в Палестину и они поедут туда.

Их прежние родины, где они и их праотцы родились и выросли, изменили им, их там преследовали и убивали как диких зверей. На этих родинах они почувствовали себя лишними, местное население сохранило к ним враждебность от немецких и прежних времён. Пришлось задуматься о том, чтобы обресть такую родину, где бы самим стать хозяевами страны. Такое место было издавна указано библией и пророками. Оно стало мечтой народа, передавалось из поколения в поколение, всосалось с молоком матери. Мечта о возврате к этому месту, к своей исторической родине, особенно оживала и расцветала в годы больших бедствий для еврейского народа, когда он бывал везде преследуем и гоним. Вот и теперь, после великой катастрофы европейского еврейства, маленькие горстки евреев, уцелевших от великой резни охватившей всю Европу, устремились к своей исторической родине. Сорок месяцев пробыли брат с женой в дороге в то время, когда всё это пространство можно покрыть в несколько часов. Столько препятствий чинилось этим несчастным беглецам, ищущим верное убежище.

Перед отъездом, брат мне оставил половину денег, вырученных за продажу половины отцовского дома. Эти деньги спасли меня от голода в последнюю пару лет своего заключения. После войны наша работодательница вернулась к себе на родину и мы лишились всякой частной работы и средств к жизни.

## Женитьба в лагере

Выше я описал, как появление женского общества и элементов семейной жизни спасли меня от чёрной хандры. Совершенно преобразилась моя жизнь после моего знакомства и сближения в 1944 году с моей второй женой. Ей было 33 года когда её посадили в лагерь. К 20-ти годам она кончила педтехникум, а ко времени ареста она уже преподавала 13 лет в средней школе. Она была очень предана своей школе и своим ученикам. Предмет её преподавания был совершенно аполитичный: математика, она вообще политикой не интересовалась. И всё же она была осуждена за политику, за якобы антисоветскую агитацию. Стряпухи из МГБ способны были состряпать любое дело и привешать любому человеку.

Дело её было сфабриковано на том основании, что мать у неё была немкой, а тут шла война с немцами. Не спасло её то, что отец был русский, а мать умерла, когда она была ребёнком. Благоприятствовал этому делу квартирный конфликт. В их селение приехало много эвакуированных учителей, некуда им было разместиться, и она из сочувствия потеснилась и пустила некоторых к себе на квартиру. Пошли споры, раздоры, и новые пришельцы решили выжить старую хозяйку. Пошли в МГБ и заявили, что она немка и сочувствует Гитлеру. Следователь ещё от себя кое что присочинил, и в результате получился приговор на 10 лет заключения.

Человек она мнительный, щепетильный и с завышенной чистоплотностью в моральном и физическом смысле. Эти свойства её характера делали её жизнь в лагере, в этом вертепе, совершенно невозможной. Тут человек с волчьей пастью с трудом завоёвывал себе место, а такому как она, одна дорога — смерть. И когда я её впервые увидел она действительно была недалека от смерти. Никакой помощи со стороны она не получала, а лагерный паёк, этот паёк смерти, она не могла употреблять от чрезмерной брезгливости. Он и был в самом деле противен своими мерзкими запахами. От него разило или керосином или падалью, гнилой требухой. Никакой голод не мог заставить её проглотить эту гадость и она питалась только хлебом с водой.

Этот постоянный голод и глубокая моральная подавленность придавали её лицу такую печаль, что сердце моё надрывалось от одного наблюдения её издали. А она работала рядом с нашим кабинетом, в аптеке. И великая человеческая жалость была первым чувством, которое она мне внушала, и это привлекло меня к ней. Первым долгом я попытался хоть немного смягчить её голод: я стал приносить ей не конфеты и шоколад, как обычно делается при таких знакомствах, а чашку гречневой каши собственного изготовления с куском сливочного масла, что было для нас тогда вершиной питательного блаженства.

Я встретил отпор и отказ принять от меня чего либо. Её щепетильность не позволяли ей принимать дары чужого мужчины. Пришлось кормить и сотрудниц с ней работающих, чтобы заставить и её поесть. И только когда убедилась, что я не преследую никаких корыстных целей и делаю это из чисто дружеских побуждений, она стала благосклоннее ко мне.

Прошёл полгода и мы сблизились настолько, что стали жить настоящей лагерной семьёй. Хотя лагерная семейная жизнь доставляет больше тревог, чем удовольствий, я должен признать, что я испытывал большую радость от этих тревожных ожиданий и опасных свиданий. Я жил в постоянных заботах о своём милом друге и это хоть немного смягчало великое горе моего пленения.

Условия нашего сожительства были намного благоприятнее чем у других зека. Мы оба работали в одном коридоре, только в разных кабинетах, причём я тут же в кабинете жил, а она, хоть и жила в общем бараке, но, как исключение для женщины, имела право оставаться на работе до глубокой ночи. Это давало нам возможность садиться вместе за обеденный стол, правда не свободно и не легально, и даже с оглядкой, но всё же мы, за годы нашего знакомства, никогда почти не кушали врозь. Но оставаться на ночь вместе, мы ни разу себе не позволяли. Один неосторожный случай, и нас бы разлучили навсегда. Строгость насчёт половой близости была настолько велика, что когда у жены случился неудачный аборт, и она лежала долго с высокой температурой, и была очень близка к смерти, она долго не отважилась открыться врачам, чтобы не выдать наш секрет, что плохо кончилось бы для нас обоих. Она лежала и умирала, а я носился с мёртвым плодом по участку два дня, пока улучил момент, чтобы без свидетелей, предать его сожжению в банной печи.

Мы оба твёрдо решили детей на свет не производить, чтобы не плодить арестантов. У нас не было никакой надежды и уверенности, что власти нас когда-нибудь оставят в покое, чтобы мы имели возможность вырастить и воспитать ребёнка. Было больше шансов на то, что он останется беспризорным, станет преступником и попадёт в тюрьму. А если он даже вырастет честным человеком, то опять, так и нет никакой гарантии, что он не попадёт в тюрьму, по вине ни в чём неповинных родителей.

Кроме того наш брак, как и все браки в лагере, носил временный характер. Это был брачный союз на время заключения. Обоим сторонам было известно, что дома у них есть семьи и что с окончанием срока, кончится сожительство и каждый вернётся к своей семье. Находятся люди, которые считают такой брак аморальным с точки зрения моногамной семьи. Но если учесть, что человек, осуждённый на 10 лет, в условиях, когда смерть господствует кругом него, и он уже считает себя обречённым, и с семьёй разлучённым навеки, а жизненные потребности не прекращают своё действие, — то вполне естественно появление таких временных брачных союзов.

И моя супруга в лагере знала, что у меня есть жена, и что я собираюсь к ней вернуться, если доживу до конца срока и если освободят меня (первое и второе всегда стояло под знаком вопроса). Ясно что и это было помехой к деторождению. Безотцовских детей никому из нас не хотелось.

## Первая жена откололась

Массовые и повсеместные аресты в 1937 году, вызвали психоз страха и измены. Из страха, чтобы не быть втянутой в дело мужа (что со многими и случилось), и боясь навсегда остаться без мужа (что также оправдалось), — многие жёны арестованных слишком поспешно находили себе новых мужей. Это случалось чаще всего у тех, у кого не было согласия в жизни, или, из-за недавнего бракосочетания, семейный союз ещё недостаточно упрочился и под влиянием катастрофы совершенно распадался. Это случалось и у тех женщин, которые с ужасом думали надолго оставаться одинокими. Это случалось у многих, но большинство жён всё же оставались верными своим мужьям, если не навсегда, то по крайней мере надолго.

Осталась мне верной и моя жена. Я уже неоднократно рассказывал выше, какую большую материальную помощь, а главным образом, моральную поддержку, она мне оказывала. Она и бывала у меня в лагере и встречались мы. Но всё это было до войны. С началом войны и в особенности, со времени моего перевода на Урал, мы удалились друг от друга, не только расстоянием, но и свидания были отменены. Я всё звал её переселиться поблизости от меня, но она страшилась такой коренной ломки своей жизни. Первые годы моего заключения она бы ни на минуту не задумалась всё поломать, лишь бы оказаться поближе ко мне, но теперь она уже свыклась с нашей разлукой, и ей стало трудно ломать свои привычки вернее, понизилась готовность на самопожертвование.

Одно всё-таки осталось незыблемо, это наша переписка. Пять-шесть писем в месяц я получал от неё и на каждое регулярно отвечал, эти наши письма были полны любви и преданности, и получение каждого письма было для меня большим праздником и я испытывал огромную радость. В этих письмах я чувствовал единственную связь со старым миром, и они поддерживали во мне надежду вернуться к жизни (в арестантской шкуре я себя чувствовал заживо похороненным). С каждым новым письмом во мне снова загорались ярким пламенем надежды на освобождение, вернее на воскресение к новой свободной жизни. Это была единственная ниточка, связывавшая меня со свободным миром. Я всегда думал, какая пустота образуется в моей жизни, если я перестану получать эти письма. Оказалось, судьбе было угодно послать мне и это испытание.

Прошло восемь лет моего заключения. И вдруг жена написала мне: “Ты мне больше не пиши и я тебе писать не буду. У меня большие неприятности из-за брата твоего. Я ездила в Иваново, там у меня украли ридикюль, а в нём письмо твоего брата и письма из Израиля. Все эти письма были брошены ворами в почтовый ящик, потом отосланы в МГБ, по месту моего жительства. Меня вызывали и грозили обвинением в связи со шпионами. В своё оправдание я им заявила, что давно порвала отношения с тобой и твоей роднёй, вы не отстаёте и продолжаете писать”. Вот поэтому надо кончать с нашей перепиской.

Рассказ был правдоподобный и я ему поверил. И всё-таки я не мог примириться с прекращением переписки. Я делал всякие попытки, чтобы возобновить и продолжить переписку. Были у меня адреса её подруг и сестры, жившей в другом городе. При желании можно было окольными путями продолжать переписку, не подвергая жену никакой опасности. Но на все эти попытки последовал категорический отказ от жены и даже чувствовалось её недовольство моей настойчивостью. Мне это показалось очень странным, а мои интимные друзья, которым я рассказал о своём новом горе, твердили в один голос, что жена прервала переписку потому, что вышла замуж, а рассказ её о пропавших письмах, она придумала для маскировки.

Как я узнал впоследствии, мои друзья оказались правы, но тогда я с ними не соглашался и спорил до хрипоты в защиту жены, хотя иногда мне их подозрения казались логичными.

## Приготовления к освобождению

Последние два года очень трудно жилось. Внеурочной работы не стало и дороговизна на воле росла, подоспел очередной голод и продукты исчезли. Мы сидели и зубами клацали.

Но у нас были более важные заботы-думки о свободе. Со стороны может показаться, что если человек пробыл в заключении 10 лет, то, когда приближается час освобождения, то он только пляшет и радуется. На самом же деле это совсем не так, в особенности для политических. При аресте нам выжгли клеймо: “враг народа”. Эта кличка следует за нами до конца наших дней. И мы не гарантированы от повторного ареста. Мы его ждём каждый день. — “А за что?”. “Ни за что”. Вернее, за то, что мы уже пострадали и невинно. Следовательно, в душе у нас таится недовольство. И хотя мы это недовольство ничем не выражаем, всё равно мы потенциально опасны для общества и нас лучше содержать в изоляции, чем на воле. Конкретно, все мои арестантские сверстники, т. е. набор 1937 года, когда мы прочли после войны об амнистии для воров бандитов и убийц, кроме политических, мы поняли, что закончилась война только с немцами, но не прекратилась война правительства с нами (это нельзя было даже назвать войной, где происходит борьба двух сторон. А мы были просто на положении овцы в пасти волка, мы молча и без всякого сопротивления принимали истязания и напасти, какими угодно было правительству наградить нас). Мы поняли, что война с нами продолжается и что окончание срока и освобождение не означает свободу, что при любой опасности и неприятности для правительства нас снова заберут, считая нас ферментом для всякого брожения. Собираясь на свободу, мы думали не о свободе, а как бы нам избавиться от возможного повторения этого опасного пути. Это опасение заставило большинство из нас избрать места для поселения в глухие углы, подальше от шумного центра (впоследствии оказалось, что это не помогло, нас разыскали в самых глухих местах и снова тащили в тюрьму). Многие подумывали, как бы избавиться от “волчьего паспорта”, которого нам выдавали, где был шифр и указание где нам нельзя селиться, и какие должности нельзя занимать. Наиболее дальнозоркие, которые понимали, что все эти меры только паллиатив и не дают никакой гарантии от вездесущей и всё знающей ЧеКа, те подумывали, как бы запастись граммом яда, чтобы всегда иметь его при себе и проглотить незаметно, как только явятся за тобой для повторного ареста. Эта печальная мысль была частым предметом разговора среди моих близких друзей. И я немало усилий приложил, чтобы уговорить кого-либо из знакомых врачей, чтобы снабдить меня этим граммом. К сожалению таких смелых не оказалось.

Одним словом, когда подходила пора освобождаться, пришла мысль о смерти, о яде. Но она не заслонила и заботу о жизни. Когда после 10 лет заключения собираешься на волю, то чувствуешь себя как вновь рождённый, как бы только жить начинаешь на пустом месте. И охватывает тебя робость перед лицом всех этих трудностей. Особенно тяжело тем, которые за время заключения растеряли всех своих родственников и близких. Задумаешься где же первую ночь переночевать.

В таком одиночестве очутился и я. Все мои родные погибли во время войны от рук немецких палачей и их пособников из местного населения. А жена, хоть и жива, но наши отношения как то запутались, со времени прекращения переписки.

В таких случаях, при полном одиночестве, приходится обращаться за помощью к знакомым арестантам ранее тебя освободившимся и уже где то осевшим. Так и я сделал. Одна из моих знакомых Беллочек (смотри выше), освободилась на два года раньше меня и поселилась с мужем в одной из деревень Южного Казахстана. К ней я и обратился, чтобы разведала, не пригодно ли то место и для моего поселения. Пришёл положительный ответ и даже настойчивые приглашения. Её муж возымел желание научиться у меня моей специальности, потому и звал усиленно. На его зов я бы не поехал, потому что знал его за человека подлого (бывший лагерный доносчик и погоняйло). Но я о нём не думал, ведь Беллочка мне хороший друг, вот и поеду к ней на первых порах, пока сам на ноги встану. Их селение устраивало меня тем, что здесь нуждались в специалистах подобных мне, значит сразу работу получу. К тому, это место захолустное и, наверно, оставят меня в покое.

Осталось ещё выяснить вопрос с женой. Я обратился с письмом к её сестре, что поскольку мне предстоит освободиться, то я должен знать есть у меня жена или нет? Может, мне отказано в переписке потому, что жена вышла замуж за другого? Вскоре я получил два ответа, от жены и её сестры, но ничего определённого в этих письмах не было сказано. Жена настойчиво приглашала меня заехать повидаться, прежде чем поеду на место жительства, при этом она оговорилась, что эта встреча очень желательна, даже если мы не будем жить вместе в дальнейшем. Эта оговорка мне показалась очень странной, как это она допускает возможность развода, ведь я никогда не намекал на это. А если она об этом помышляет, то зачем же она зовёт меня к себе. Одним словом опять почуял я, что веет отчуждённостью. И всё таки я решил заехать, хотя это было рискованно. Проехать через Москву, в то время когда дорога к избранному мной местожительству пролегает в стороне было опасно, можно было наткнуться на облаву и получить новых 10 лет, якобы за нарушение закона о паспортах. Рогатки были расставлены по всей стране, и нас ловили как дичь.

Была ещё забота, надо было скопить хоть немного денег, чтобы на первых порах, пока начну работать было бы на прокормление и обзаведение. Поскольку последние пару лет не было работы на стороне, то с великим трудом удалось сколотить пару тысяч руб., плюс к тем трём тысячам (тысячи уже тогда стоили сотни), оставленными братом в Свердловске. Но эти арестантские гроши, слезами добытые, были у меня ограблены по приказу правительства, как только я двинулся из лагеря и я остался без гроша за душой. Как это случилось я ниже расскажу.

## Выпустили за ворота тюрьмы

Итак подошёл срок, наступило 21 ноября 1947 года, ровно 10 лет со дня ареста. Меня выпустили за ворота поздно вечером. Кругом темень и пурга, у меня два тяжёлых чемодана в руках, куда идти? За мной обещался придти мой хороший товарищ по лагерю, ранее освободившийся и оставшийся здесь жить и работать. Но он задержался. Я уселся на чемоданы и призадумался, что же мне делать, если он не придёт? Куда деваться? Я один в этом городе и во всём свете.

Через полчаса он всё таки подоспел и мы пошли. Транспорта не было и нам пришлось пересечь весь город пешком. Мы насилу добрались усталые и измученные. 15 дней я прожил у него, пока получил документы и отправил вещи. Печаль мне легла на душу, когда я нагляделся, как бедствует этот человек. Его прежнюю нормальную жизнь до 1937 г. разрушили. И долго ему придётся восстанавливать всё это. Он уже полгода на воле, занимает должность инженера на заводе. И голодает как в лагере. Хлеба он получал по карточке голодный паёк, он поедал его вечером дома, а с собой он отваривал картошку в мундирах, мелкую в орешек. Холодную эту картошку насыплет в карман и этим питается весь день.

Наконец наступил день отъезда. Всё обошлось без особых приключений и я добрался до посёлка жены. Свидание она мне назначила не в том городе, где она сама жила, а там, где сестра жила. Вошёл я в дом, лежит на кровати интересная женщина в дорогом халате, постаревшая, но сохранившая былую прелесть. Я кинулся к ней целовать и обнимать, а она остановила меня хладнокровным жестом и словами: “Погоди, я отвыкла от тебя”. Как будто студёной водой обдала. Я отпрянул и ответил: “Да, ты кажется права, я тоже отвык”. Потом мы всё же разговорились, сблизились и больше она уже не отталкивала.

Поговорить было о чём, ведь мы почти 8 лет не видались, она мне рассказала о своих мытарствах, о гибели моей библиотеки. У меня была довольно значительная библиотека, собранная по определённой системе и тематике за 13 лет жизни в СССР, до ареста. Я тратил на книги большую часть своего заработка. Почти каждый день я покупал что-нибудь. Потом, после моего ареста, пошли всякие изъятия и продажа. Так что к моему приезду уцелели только книжки с хорошими обложками. Это был единственный признак, по которому жена и её сестра (имевшая кстати высшее образование) считали достойными такие книги оставить себе. А самые ценные и редкостные книги которые имели неприглядный наружный вид, они свалили на чердак как негодную макулатуру и 20 лет моего отсутствия они шли на подтопку. Когда я взобрался на чердак, то я попал как на книжное кладбище. Листы и листки разных книг были смешаны в кучу и только редко что уцелело.

Зато мебель, всякая домашняя утварь и всякие ненужности были сохранены в полном порядке. Я не высказал никакого недовольства гибелью библиотеки, хотя мне было очень горестно на душе. Уже была поздняя ночь и мы улеглись спать.

Утром, ещё в постели, она начала со мной разговор на откровенность. Оказалось что она настаивала на моём приезде, чтобы лично рассказать мне, что она вышла замуж, будучи вынужденной обстоятельствами (опять повторилась версия с потерянными письмами, попавшими в МГБ), но она всегда считала этот брак временным и вынужденным. Она готова хоть сейчас порвать со своим новым мужем и пойти за мной. Она также объясняла, почему она это скрыла до сих пор и не рассказала мне в письме, она опасалась, что я её не так пойму.

Это было для меня очень неприятным подтверждением прежних догадок. Я всё ещё надеялся, что мои мрачные догадки не подтвердятся. И всё-таки я поверил ей, что она так поступила вопреки своей воле, и я уж собрался объявить о своей готовности соединить снова нашу жизнь. Она же, успокоенная моим робким поведением и хладнокровным восприятием её замужества, продолжала мне рассказывать, какие интересные знакомства она приобрела за эти годы и какие персоны умоляли её выйти за них замуж, но она всех отвергала и ждала меня.

Окончив свои рассказы, она потребовала, чтобы я рассказал о своих похождениях. Я ей напомнил разницу наших условий, что у меня не было таких возможностей заводить знакомства. О своей серьёзной связи я умолчал, ибо говорить всю правду нельзя было (это припоминалось бы мне на каждом шагу), а смешивать с ложью серьёзное чувство я вовсе не хотел. Обидевшись, что она мне столь много раскрыла, не получив ничего взамен, она потеряла самообладание и начала укорять меня, что я погубил её жизнь, что я виновен в гибели её молодости.

Ни к чему были мои доводы, что я и сам без вины пострадал, что катастрофа, постигшая нашу семейную жизнь в 1937 г. в связи с моим арестом, является стихийным бедствием, постигшим миллионы невинных людей. Она же упорно стояла на своём, что я сам виноват, что меня арестовали и что этим я принёс ей несчастье.

Мы продолжали препираться и я убедился, что это понятие о моей виновности у неё не сегодня родилось, а она давно вынашивала его в своей душе, в долгие годы нашей разлуки. Она только щадила меня и не говорила мне об этом, пока я находился в заключении. Поэтому это прорвалось у неё с такой силой и настойчивостью, и она будет повторять это теперь всю жизнь каждое утро и каждый вечер.

От такой мысли холодный ужас охватил мою душу и я почувствовал полное отчуждение к этой женщине. Трудно представить себе какую боль причиняет человеку, совершенно безвинно пострадавшему, если ему бросают в лицо укор, что он заслуженно несёт свою кару.

Я сидел, молча слушал и думал про себя. Я этому человеку очень многим обязан. Она очень много сделала, чтобы облегчить моё положение в тюрьме. Я должен терпеливо сносить её несправедливые укоры. Но хватит ли у меня сил весь остаток жизни сносить такой крест, ведь и мои нервы здорово потрёпаны за эти годы. А если сил не хватит, то наша жизнь превратится в постоянную ссору, в ад. И я решил расстаться с ней, пусть продолжает жить с новым мужем.

Я ей ничего не сказал о своём решении, чтобы избежать истерики. Но она и сама почуяла, что между нами всё поломалось и наступило полное отчуждение. Она в тот же день уезжала к себе домой, к своему мужу, и хотя я пошёл на вокзал провожать её, она в ожидании поезда всё время прогуливалась с сестрой, а я стоял в стороне как чужой, и мы не нашли ни одного тёплого слова на прощание друг с другом. Куда девались одиннадцать лет совместной жизни и восемь лет (не считая последние два года, после её отказа от переписки) беспредельной тоски друг о дружке и таких частых, таких тёплых и преданных писем. Как будто ничего этого не было и между нами выросла каменная стена.

Её укор в моей виновности был основной причиной нашего расхождения, но были и другие. Не могло не повлиять то, что мы оба были связаны с другими людьми. В порыве злости она мне выпалила о некоторых преимуществах её молодого мужа (он был на 12 лет моложе её, а я на 8 лет старше её) что не могло уязвить моё самолюбие. А я, хотя ничего не сказал ей, но перед моим мысленным взором всё время стояла разница духовного облика этих двух так близко знакомых мне женщин. За долгие годы разлуки отрицательные черты характера первой жены стёрлись и она мне представилась вдали очень идеальным человеком. Но за одни сутки пребывания вместе, мне живо вспомнились её эгоизм и себялюбие. И такой колоссальный контраст вырос между ней и моей новой подругой. Первая меня любила для себя, потому что я ей был удобен, приятен и выгоден. Она захотела вернуться ко мне от второго мужа, потому что считала его ненадёжным. Но вместе с тем ей жалко было расстаться с некоторыми его качествами, что она и выпалила вгорячах. Вторая, по сравнению с ней, была ангелом смирения и добродетели, она меня любила не для себя, а для меня. Она вообще выполняла в жизни роль постоянной уступчивости. Свои интересы она всегда отодвигала на задний план и предпочитала удовлетворять интересы других. И это делалось не в силу какой-то внешней добродетели, это было присуще её характеру. Ясно что после такой бескорыстной преданности, жутко становилось снова вернуться в объятия эгоизма.

Так мы разъехались в разные стороны, без слов, но с полным чувством разлуки. Когда я попросил у неё свои документы, без которых мне нельзя было получить работу, она не захотела вернуть мне их, в надежде удержать меня при их помощи. Она мне заявила, что хранит их у себя дома, но разрешить мне заехать за ними отказалась, сама, мол, вышлю. Прошло после этого полтора месяца а она всё не шлёт. Меня приняли на работу с условием, что я вскоре представлю диплом. Уже все сроки прошли, а диплома нет. Тогда я написал ей маленькое, но сердитое письмо, что ей, видимо, кажутся малыми те страдания, которые я пережил за 10 лет, что она старается продлить их, мешая мне устроиться на работу и зажить нормально. В ответ, я вскоре получил один диплом, а второй она всё ещё оставила у себя.

Тут же было приложено большое письмо её подруги, полное упрёками в мой адрес. Она писала, что жена вернулась со свидания со мной совершенно больной и её пришлось отправить в психиатрическую больницу. Я понял что это новая инсценировка, и решил написать подруге письмо, объяснить всё и сказать о своём решении. Я был уверен, что письмо попадёт жене и между нами будет положен конец.

Я начал с того, что отдал дань её заслугам и преданности в первые годы когда я сидел под следствием. А потом перечислил факты, породившие отчуждение, отказ в переписке, более чем холодная встреча, замужество и несправедливые упрёки. В результате всего этого я решил, что нам жить под одной крышей невозможно.

Как я и ожидал, моё письмо подруге попало жене и она мне тут же ответила, повторив упрёки подруги. Поскольку я окончательно решил порвать с ней, я не стал отвечать на её письмо. И на этом наша связь окончательно порвалась, и она исчезла из моей души и памяти. После этого я несколько раз проезжал очень близко от её места жительства и не было никакого желания заглянуть к ней.

## Ограбили последние арестантские гроши

Проводив жену, я тоже поспешил уехать. Незачем было мне дольше оставаться на этом семейном пепелище. И надо было спешить до наступления денежной реформы. Это было 14 Дек. 1947 года, канун денежной реформы. Уже было объявлено, что с завтрашнего дня придётся платить 10 руб. вместо одного. Я уже понял что от этой реформы несдобровать, что мои сбережения, с таким трудом накопленные и так необходимые мне, на первых порах становления на ноги. Но я не представлял себе весь ужас который меня ждёт, что так грубо и бесцеремонно запустят руки ко мне в карман и ограбят начисто.

Проездной билет стоил 250 руб. 14 декабря. Я и поспешил в кассу, но мне в билете до места отказали, а только до Москвы, а в Москве куплю завтра билет дальнейшего следования. Я обегал все вокзальные власти, я всем рассказал, что еду из тюрьмы и не имею столько денег переплачивать за билет. Но мои вопли отскакивали как от глухой стены, интересы государства важнее интересов граждан. Последних за грабёж наказывают, а государство кто накажет. Обходя все законы, правительство заставило купить билет на второй день и уплатить в 10 раз больше. В Москве мне предложили уплатить за билет 2310 р. и 700 руб. за плацкарту. Я сосчитал всю свою наличность и обнаружил только 2300 руб. Я не мог не пожаловаться кассирше, хотя и знал что она ничего не может сделать для меня. А она мне посочувствовала и посоветовала зайти в местное вокзальное МГБ. Я пошёл туда, взглянул на вывеску и подумал про себя: “Не знаю такого случая, чтобы эта организация сделала кому-нибудь добро, а зла сколько хочешь. Надо бежать, пока они меня не заметили”. Я повернул назад, собрал в кармане всю мелочь, набрал ещё рубль мелочью, что равнялось 10 рублям. И так я опорожнил свои карманы до последней копейки и получил билет без плацкарты. Правда, трудно проехать четверо суток без места и ещё труднее без куска хлеба, но куда денешься. Мне ещё нужно было 5 новых рублей, чтобы выкупить багаж. Для этого я решил снять шарф с шеи и отдать багажнику. Так я всё распределил и уселся ждать поезда.

Посидел я несколько часов и стал меня голод разбирать. Я решился продать ещё пальто с плеч и пошёл на ближайшую толкучку, но тут мне предложили 20 руб. за него, а он стоил 500. Я выругался и ушёл с опущенной головой.

Тут мне вспомнился адрес близкого знакомого по лагерю, который недавно освободился и уехал в Москву. Я пошёл к нему пешком, у меня не было даже мелочи на метро. К счастью я его застал дома и после первых приветствий, я ему рассказал о своём положении и попросил занять мне сто рублей новых. Он пожал плечами, новых денег ещё ни у кого не было. И всё же он обещал что-то придумать, а пока усадил за стол. Пообедал, и он уложил меня отдохнуть. А когда я проснулся, то уже лежали на столике около моей кровати сто руб. новыми деньгами. Я тут же отправился на вокзал, купил плацкарту, хлеба на дорогу и выкупил багаж. Оказывается свет не без добрых людей. Не все везде правительство, тюремщики и жандармы.

## На свободе как в тюрьме

Итак, я еду в Среднюю Азию. Раньше при упоминании этой страны, мне представлялись нестерпимая жара, фаланги и москиты, с населением из дикарей. Даже подумать было страшно. А теперь я сам еду туда. Прожил я там в первый приезд два с половиной года и совершенно забыл старые страхи. Меня преследовали другие ужасы, превратившие мою жизнь на воле в сплошной кошмар. Во-первых, я не почувствовал свободы. Так же, как в тюрьме, моя жизнь была окружена сотней огорчений, и только рамки тюрьмы раздвинулись, приняв размеры целой страны. Нельзя говорить, нельзя писать, нельзя читать и нельзя слушать. Кругом контроль, кругом бдительность и доносы. Я чувствовал что задыхаюсь от этой свободы. Это чувство я разделял со всеми гражданами, которые ещё не обросли толстой кожей и не утеряли всякую способность чувствовать.

Но в дополнение к этому я ждал каждый день, не сегодня ли ночью придут за мной, чтобы снова посадить. В стране произвола страх возможного ареста довлеет над всеми. Но немногие ждут его с такой готовностью и видят каждую минуту с такой ясностью.

Вот эти два чувства, полное отсутствие свободы и постоянное ожидание ареста, — довлели над всеми другими интересами моей жизни, за эти два с половиной года, промежуток между двумя арестами.

Приехал я в южный Казахстан 21 декабря 1947 года, поселился в деревне Ванновка, большое село с превалирующим русским населением. Поселился в семье приятельницы Беллочки, был принят очень хорошо и начал хлопотать о работе. На 40-вой день после приезда я начал работать. Вскоре я переехал на отдельную квартиру. Муж моей приятельницы стал бесцеремонно обирать меня. Оказалось, что за год до моего приезда в Ванновку, он запросил мои деньги, лежавшие в Свердловске, якобы для посылки мне продуктовых посылок в лагерь. Но ни посылок, ни денег я не получил. Тут ещё вмешалась реформа и он счёл излишним расплачиваться. Вскоре после приезда я купил пару центнеров пшеницы и положил в их кладовке для хранения на случай голода. Через пару дней он продал свою и мою пшеницу и взял себе деньги. Кроме того, он требовал оплаты за каждого пациента, якобы приходящих благодаря его посредничеству. (А между тем, никаких посредников не требовалось, в моих услугах была большая нужда и люди сами разыскивали меня). Как искушённый паразит, он умел присосаться к каждому труженику и лаской или шантажом выманивать себе долю. Меня он считал человеком непрактичным и надеялся, что я не стану возражать, если он ополовинит мою трудовую копейку, а если возражу, то он со мной расправится по лагерному. Там он строчил доносы на тех, которые не поддавались его шантажу. И здесь он продолжал служить агентом в МГБ, где с жадностью принимали всякие доносы, лишь бы получить дичь.

На новой квартире моя жизнь сложилась по-холостяцки. Я много работал, гулял и спал. А когда мне надоедало голодать и питаться всухомятку, я готовил себе котлеты и компот. Я не чувствовал никаких перемен в своей жизни по сравнению с лагерной, разве только в том была разница, что здесь я ждал каждый день ареста, а там я уж был арестован. Взрослые дети хозяйки квартиры поздно ночью возвращались с гулянки. К этому времени я уже спал и просыпался от стука, всегда приговаривая: “Ах, уже пришли за мной”, я подбегал к двери, чтобы открыть её и впустить “гостей”. Но тут я убеждался, что я опять ошибся, услыхав голос хозяйкиных детей.

Ничего примечательного не произошло в этот первый год моей жизни на воле. Люди побаивались водиться со мной (как, мол, начальство на это взглянет) и всё же не чурались и приглашали в гости и на торжественные вечера. Мне же было тошно одному, и я ходил на эти вечера и вечеринки. Но там я усаживался в дальнем углу и угрюмо молчал. Мне было дико смотреть как эти люди веселятся и не знают и не помнят о тех миллионах узников, которые томятся по тюрьмам и лагерям, раскинутым по всей стране. У меня эти бледные, голодные лица, с печальным взором, одетые в рубище, дрожащие от холода — мои лагерные товарищи из ума не шли и отвлекали меня от общения с этими пирующими во время чумы. Даже когда я один садился за трапезу в своей убогой квартире, тени моих лагерных товарищей вставали передо мной и я давился каждым куском. Я чувствовал себя как-то виноватым, что я ушёл, а они остались.

Самое большое удовольствие доставляла мне переписка с товарищами по несчастью, оставшимися в заключении. “Благоразумные” знакомые на воле, все предостерегали меня, что продолжением связи с лагерем я накличу несчастье на свою голову. Они призывали меня к измене, к отречению. Но мне было мерзко слушать этих благополучных трусоватых мещан. Как же мог я покинуть свою подругу, своих друзей? Как только я расстался с женой, я описал своей подруге нашу встречу и развязку. С этих пор у нас завязалась частая переписка. Также переписывался с друзьями.

Как только появились у меня первые заработанные на воле деньги, я накупил сухофрукты и стал направлять посылки в лагерь. Мне было знакомо какое приятное чувство, ощущает арестант, когда он получает посылку. Когда созрели яблоки, моя квартира превратилась в посылочную контору. Я сам лазил по деревьям снимал яблоки по выбору, чтобы они были достаточно зрелые и сохранились в дороге. Мне одному не под силу было справиться с заготовкой и отправкой яблок и я специально нанял женщину для помощи. И все мои друзья, оставшиеся в лагере получили свежие яблоки. А мне эти посылки и письма в лагерь доставляли огромное удовольствие.

## Свидание с тюрьмой

Но мне этого было мало, хотелось повидаться лично с друзьями и подругой. И прошло только полгода, как я ушёл из лагеря, и я решил вернуться для встречи. Дорога предстояла дальняя, 4-ро суток, но это меня не остановило. Я предупредил о своём приезде и просил подготовить встречу на производстве. Была назначена встреча на цементном заводе. Я должен был пробраться туда в промежутке между сменами дневной охраны и ночной. Пробраться на завод и где-нибудь спрятаться. Я улёгся поблизости от завода, чтобы не прозевать смену.

Я лежал недалеко от дороги, ведущей в лагерь и перед моими глазами, проходили колонны не людей, а теней, еле плетущихся, усталых и голодных арестантов. Они возвращались с работы. Сердце моё надрывалось от этого зрелища, и не рад был я своей свободе. Не бежать от них я хотел, а подойти поговорить, сказать утешительное слово чтобы смягчить их суровую судьбу.

В этих думах я чуть не прозевал момент ухода охраны с цементного завода. Я поспешил туда, обошёл ограду кругом, отыскал местечко и перепрыгнул через забор. И пошёл искать, куда спрятаться, забрался на чердак какого то заводского здания и притаился. Я понимал что подвергаюсь большому риску. Поймают если, то припишут шпионаж и диверсию, что я хотел поджечь завод. И тогда мне снова готов срок. Но моё желание повидаться и наговориться превозмогло всякую опасность.

Я улёгся в цементной пыли на чердаке, скорчился (на Урале и летом ночи холодные), дрожал от холода и ждал появления звуков, предвещающих приход ночной смены. Время зашло далеко за полночь, я услышал что внизу кто-то копошится и я стал спускаться. Я мог наткнуться на охрану, но я рискнул и увидел работницу. От неё я узнал, что моя подруга не вышла на производство. Я вернулся на чердак, насилу дождался утра и побежал к нашей связной узнать причину неявки моей подруги. Оказалось, что в тот самый день, когда в ночь должно было состояться свидание, выявилось, что одна из сотрудниц их конторы доносчица, а она была в курсе готовящегося свидания. Пришлось отменить свидание.

Узнав об этом, я решил добиваться легального свидания. На хлопоты у меня ушло два дня, а свидание получил на полчаса на вахте, в присутствии охраны. Так и не удалось ни поговорить, ни побыть наедине. Назавтра я получил свидание ещё с одним другом и, раздосадованный, уехал дальше.

## В поисках могилы матери

Ещё задолго до освобождения из лагеря я мечтал побывать в родном краю. Может, удастся разыскать кого либо из родных, может, кто уцелел от гитлеровской резни. Или, возможно, узнать что-либо о смерти родных и где они похоронены. Я поехал с Урала в Белоруссию. Приехал в Барановичи, где проходило моё детство. Я здесь не был 24 года, всё так изменилось, что я даже не узнал дом родителей. А из старожилов, из всего городского еврейского населения (здесь жили почти одни евреи), уцелела одна семья, которой посчастливилось своевременно эвакуироваться, а теперь она вернулась. Жив остался ещё один старик, бежавший из Гетто и проживший в лесу на дереве 17 дней. Он бежал к белорусским партизанам в лес, но по дороге он узнал, что они не принимают евреев в свои отряды, а даже расправляются с ними не хуже немцев. “Но потом — рассказал он — поступил приказ Сталина, принимать в отряды всех желающих и я вступил в отряд и пробыл в нём до изгнания немцев”.

От этого старика я узнал, что мои родные, как и его семья, были в Гетто. Он ходил на работу и когда однажды возвращался с работы, он застал Гетто оцепленным немецкими солдатами, а там всех хватали и вывозили, а куда, он и сам не знает. Наши соседи-христиане рассказывали, что вывозили в лес партиями и расстреливали, но места где похоронены, никто не указывал. Никто не позаботился обозначить эти места, где совершались массовые убийства безвинных людей, стариков женщин и детей, где совершались величайшие в истории злодеяния, многие, наоборот злорадствовали.

Я объездил тогда много бывших еврейских местечек, и мне они казались бездыханными трупами, из которых вынули душу. Они были населены приезжими из Рязанской, Орловской и Тамбовской губерний, они заменили старых жителей, но не смогли заменить культуру потомков Аврама, Моисея, Давида и Соломона.

Только в одном местечке, в Несвиже, место массового убийства сохранило какие то следы, напоминающие о трагедии, совершившейся на этом месте при немцах. Здесь меня сводили на братскую могилу, где были закопаны тут же расстрелянные 1500 самых почтенных еврейских семейств города. Эта могила находится в парке графа Рудзивила. Здесь рядом густой кустарник, где всех заставляли раздеваться и оставить свои вещи которые они захватили из дома (их обманули, объявили, чтобы они собирались в дорогу и захватили с собой самые ценные вещи, которые у них имеются). Раздетых донага их загнали в большой котлован, здесь рядом заранее выкопанный и расстреляли их пулемётами. От котлована идёт глубокий ров и впадает в парковое озеро. Рассказали мне, что вода в озере покраснела от пролитой крови. Эта огромная могила огорожена столбиками, через которые протянута цепь. И на небольшом жестяном листе, прибитом к дереву написано на русском и еврейском языке, кто здесь похоронен.

Это скромное обозначение единственной из многочисленных массовых еврейских могил предпринято не по инициативе правительства, а по личной инициативе полковника-еврея, который первый вошёл со своим полком в это местечко после изгнания немцев. Правительство не считало и не считает для себя достойным делом увековечить память безвинно погибших и пригвоздить к позорному столбу фашистский антисемитизм немцев. Само правительство заразилось антисемитизмом. Эти бывшие в прошлом революционеры совершенно забыли как они вместе с сыновьями еврейского народа, шли рука об руку в Сибирь и на каторгу за торжество идей социализма. Они забыли свои обещания, что социализм положит конец антисемитизму. В новом социалистическом мире родился такой анахронизм как “социалистический антисемитизм”, который вместо “бей жидов”, кричит “бей сионистов”. Центр антисемитизма передвинулся в лагерь социализма. По всем социалистическим странам, прокатилась волна антиеврейских судебных процессов, не уступающих процессам Бейлиса и Дрейфуса. Отличились первые от последних, только тем, что слово еврей не упоминалось в официальных документах, упоминались только сионисты. Наряду с процессами проводилась интенсивная кампания уничтожения еврейской культуры и культурных деятелей. И всё это совершалось тихой сапой. И всё это официально отрицалось и объявлялось антисоветской клеветой.

## С проклятием я покинул былую родину

Побывал я и в отцовском доме, он был населён как Ноев ковчег, в каждой комнате по семье. Жили там военные и МГБ. Когда я им отрекомендовался как сын хозяина дома, они меня и на порог не пустили. — “Мы прогнали Гитлера, и дом наш”. Их не интересует, что случилось с хозяином, что его удушили в газовых камерах. Они этот дом завоевали, это их трофей. Я не собирался отбирать дом, у меня было слишком горько на душе, чтобы думать о наследстве. Но такие наглые и враждебные речи возбудили во мне желание изгнать эту сволочь из нашего дома. И я обратился в суд. Требовалось провести три судебных процесса: 1) установить мою личность; 2) подтвердить что дом принадлежал отцу и 3) введение меня в наследство.

Казалось бы, что требовалось максимум упростить все эти процедуры. Население целого города вырезали, совершилась страшная трагедия, вину за которую должен чувствовать каждый живущий в наше время, вину за то, что он не остановил руку убийц, или за то, что он не поднял свой голос против таких злодеяний, в защиту невинных безоружных жертв. Люди, вновь поселившиеся в эти опустевшие дома, должны сочувственно помнить о людях, руками которых были воздвигнуты эти дома, но горькая судьба лишила их возможности воспользоваться плодами их труда. А если вдруг отыскался потомок погибших хозяев, то следовало бы встретить его с сочувствием и оказать ему всяческое содействие, чтобы вернуть ему владения его родных.

На самом же деле наследника встречали в штыки и всячески препятствовали ему, вернуть себе родительский дом. Первым показывало пример государство, которое всех оповещает о своём гуманизме и человеколюбии. Все опустевшие дома прибрал к рукам Горкомхоз и не хотел с ними расстаться, нагромождая на моём пути одно препятствие за другим. Меня обложили всякими официальными и неофициальными налогами и даже личными выплатами. Сколько было в этом учреждении сотрудников, все сочли себя моими сонаследниками и требовали свою долю из наследства.

Потом завелась канитель с жильцами дома. Работники МГБ грозились посадить, а другие требовали отступных. Только не за уход с квартиры (уходить никто не собирался), а, просто как хозяева дома. Иначе они запугают и терроризируют каждого, кто пожелает купить дом. И на самом деле, как только явился покупатель, они ему рассказали что случилось с тем, кто купил первую половину дома у брата, и покупатели убегали без оглядки.

А случилось вот что. Купил человек у брата полдома, вселился и стал хозяйничать. Недовольные жильцы, опытные работники МГБ, написали донос, что хозяин ведёт антисоветские разговоры. Сами донесли и сами арестовали, и новоиспечённый хозяин поехал отбывать срок на Крайний Север. Осталась жена, они прикинулись, что сочувствуют ей и готовы помочь. Они поручили ей съездить в соседний город и продать пару шерстяных отрезов. Они ей уступили отрезы за баснословно дешёвую цену, а что выручит сверх этого, всё ей достанется. К вечеру она пошла на вокзал, а там уже дожидались её друзья её “благодетелей”. Её тоже судили за спекуляцию и посадили в тюрьму. И жильцы снова остались хозяевами бесхозного дома.

И всё же нашлись смельчаки, готовые купить, но получилась новая задержка. Я обратился в суд за какой то консультацией к нач. областного отдела юстиции. Он меня выслушал и почему-то заинтересовался подробными сведениями о доме. Оказалось что этот блюститель юстиции искал дом для своей тёщи и уже несколько раз пытался присвоить подобные дома, затормозив их оформление на годы. Вот и сейчас он вызвал к себе моего судью, который собирался сегодня провести последнее судебное заседание, по введению меня в наследство, и предложил ему отложить это заседание на год, требуя от меня ещё какие-то оповещения в печати. Он надеялся, что я устану ждать и откажусь от дома, тогда он ему достанется.

Расчёт этого “блюстителя законности” был верный. Я запутался в сетях всех этих вымогателей и грабителей и я готов был бежать из этого притона. Но я не совсем забросил свои хлопоты: слишком много денег я уже просадил на всякие справки, надо было оправдать свои расходы. Уезжая, я оставил своё дело адвокату и через год он добился полного оформления меня наследником дома. Я приехал ещё раз и за бесценок продал дом, истратив в 60% вырученной суммы на оплату всех шантажистов и вымогателей.

В этом городе был ещё дядин дом, прямым наследником которого я был. Но я столько мытарств принял с отцовским домом, что я отказался даже пройти посмотреть на это второе наследство. Я бежал из моего родного города как из Содома. Местные жители называли нас, приезжих евреев, “недорезанными”, выказывая нам страшную вражду. Они бы с удовольствием устроили новую резню, если б не боялись наказания. С проклятием в душе я покинул свою былую родину. Будь проклят тот еврей, кто вернётся жить среди этих людоедов, которые участвовали в истреблении его родителей, братьев и сестёр, или злорадствовали при этом зрелище.

## Повторные аресты начались

Вернувшись домой, я снова начал работать. В свободное время я читал, гулял и не переставал ждать ареста. Я был уверен, что снова начнутся аресты бывших репрессированных 1937 года, но когда начнутся, я не знал.

И вдруг я получил извещение об этом из почты. Под Ленинградом проживал мой спутник, с которым вместе работали в лагере. Я ему послал деньги для покупки инструмента и вдруг получаю перевод обратно, с надписью: “Не вручено, потому что адресат в тюрьме”.

Это известие меня страшно встревожило. “Неужели снова началось?” — подумал я. Я тут же запросил у друзей в Ташллаге. Сообщили, что кое-кто взят повторно. Я тут же поехал на разведку в Ташкент. Там я узнал, что подъехали к зубному врачу, который освободился в 1947 г., пригласили его к больному домой посадили в машину и увезли в тюрьму. Узнал также, что среди баптистов, освободившихся в 1947 г., теперь снова произошли аресты в Чимкенте, Джамбуле и Алма-Ата. Едет знакомый в Актюбинск, поручаю узнать, подтверждается. Одним словом, подтверждения приходят со всех концов Советского Союза. Всех звали назад в тюрьму. Это было в апреле 1949 года (как потом стало известно, намечались события в Корее, следовательно надо было обезопасить тыл и убрать подозрительных. А кто хоть раз сидел, тот безусловно подозрителен).

С этого дня я уже стал ждать ареста конкретно и определённо. Меня арестовали через год, но весь этот год я уже не знал спокойствия, я метался по стране как угорелый в поисках спасения, но тщетно.

Начал я с поисков чистого паспорта, без этих арестантских шифров. Мои знакомые пригласили в гости начальника паспортного стола нашего района. Он обещал сменить паспорт, но затянул это дело до тех пор, пока его не “сменили” с этой должности. На его месте осталась игривая девушка. Она всегда была окружена игривыми мальчиками и нельзя было с ней заговорить. Я узнал, где она живёт и что её путь домой пролегает через лесок. Я взял книгу, прихватил конфеты и пошёл в этот лесок. Пару дней я ждал допоздна, а она всё не шла. Наконец я её дождался, познакомился и изложил свою просьбу. Она выслушала меня благосклонно и обещала дать ответ при следующем свидании, а потом отложила ответ до позаследующего свидания. Так проволынила она целый месяц и наконец отказала. Я подался в Чимкент — бесполезно. Тогда я поехал в Ташкент, здесь говорили можно за деньги всё купить. У меня был там знакомый, который был близок с нач. паспортного отдела. Я сразу предложил большую сумму. У молодого узбека глаза загорелись от жадности. Он прихватил мои справки и пошёл советоваться к своему нач. Раймилиции, тот ему отсоветовал. Ему почему то мои документы показались чересчур солидными. Эта “солидность” подвела меня и в первых двух случаях и в последующих.

## Спасаю беглеца, принимаю роды

В Ташкенте мне предстояло ещё отыскать своего земляка, который недавно бежал при моей помощи от ареста. Познакомились мы с ним в Тюлькубасе, где мы оба жили. Он там занимался фотографией и процветал от хороших заработков. Он построил свой дом, ателье. Работал он в артели, выполнял план, а в остальное время работал для себя. Это уже был большой грех, но он кормил и поил водкой председателя артели, а тот был “сыт и пьян, и нос в табаке”, и довольствовался этим. Но пришёл новый председатель, который имел гораздо больший аппетит на чужой труд и потребовал делить доходы пополам. Мой знакомый не согласился, и председатель подослал шпиона с нелегальным заказом. В тот же вечер он пришёл в ателье с помощником прокурора и описали всё фотоимущество, принадлежавшее моему знакомому. Последний вкладывал все свои сбережения в это имущество, считая это самым выгодным способом хранения денег. Теперь же его оставили без имущества и без денег.

В ту же ночь он ушёл из дома и скрылся. В своё время его посадили в лагерь как перебежчика из Польши, но он сумел бежать из лагеря и под чужим именем поселился у нас. Но он всегда чувствовал, что МГБ пристально следит за ним, как за человеком с неизвестным прошлым. И когда у него забрали фотоимущество, он заподозрил, что по следам помпрокурора явится и МГБ. Так и получилось, на другой день утречком пришли из МГБ и спрашивали, где он. Его домочадцы прибежали и сообщили нам об этом. Тогда мы решили, что ему надо бежать в Ташкент, пожить без прописки а потом устроиться с новыми документами и работой. Дом пришлось бросить, а домашнее имущество жена распродала. Наступило полное разорение. Но в дорогу в Ташкент и на месячное содержание я выложил из своего кармана, а семью пока поселил у себя. Это было в марте 1949 года.

С тех пор он уже успел семью забрать к себе, где-то устроился в Ташкенте, но писать мне боялся, чтобы по следам этих писем не последовали к нему из МГБ. Знал я адрес третьего лица, у кого можно было навести справки. Узнав, где он, я поехал к нему. Это было где-то в горах, далеко от Ташкента. Между двумя горными вершинами пристроилась туркменская деревня, а около неё дом отдыха. В последнем он получил работу фотографа. Я застал у него на квартире очень убогую обстановку. Жена объяснила, что они только начали работать и пока зарабатывают только на дневное питание. Приятеля не было дома, он уехал в Ташкент за материалом. Через пару часов после моего приезда, явился и он. Жена принялась хлопотать насчёт обеда, а он пошёл проведать, что приключилось в доме отдыха, за время его отсутствия. Через 15 минут он прибежал весь изменившись в лице, он встретил в доме отдыха оперативника из Чимкентского МГБ. Тот его сразу узнал и потребовал документы, а когда он заявил, что документы дома остались, оперативник взял у него фотоаппарат, в залог что он вернётся и предложил сбегать за документами.

Пришлось задуматься, как быть? Вернуться к оперативнику, значит идти в тюрьму. Надо бежать. Но как оставить жену, которая не сегодня-завтра должна родить, а тут ни врачей, ни акушерок нет. Слушая эти рассуждения, я решил, что мне следует остаться с женой, а ему бежать. Правда, была опасность, что оперативник может и меня прихватить, но это ещё было под вопросом, а земляка он наверно арестует. И вопрос был решён, земляку бежать. Ещё предстояло решать, как бежать. Дорога в Ташкент пролегала меж двух горных хребтов, свернуть никак нельзя. А если оперативник позвонит, то машину остановят и товарища арестуют. Был и другой путь трудный и рискованный, подняться по горной тропинке на вершину и скрыться в горах. Там, правда, можно было наткнуться на горного хищника, но всё таки это было менее опасно, чем попасть в лапы охотников за людьми. А третий вопрос решился моментально. Пришлось мне раскошелиться и дать на дорогу, в доме не было ни копейки.

Вскоре прибежал оперативник. Он рвал и метал, что упустил дичь и ушёл с носом. Меня в это время дома не было, я скрылся. Теперь мне предстояла задача, принять роды у первороженицы, хотя я никогда при родах не присутствовал. На другой же день, после ухода товарища начались роды, вернее схватки, и в течении больше суток она ползала на четвереньках по земляному полу, корчилась и стонала от боли. Я совсем растерялся и упросил соседку побыть с ней, она хоть на собственном опыте знает о родовых муках. Меня роженица стеснялась и выгнали меня за дверь, когда наступил самый ответственный момент, который длился всю ночь. Я простоял всё время в сенях и всё заглядывал в двери. Наконец, на заре родился мальчик. Женщина, имевшая кучу детей дома, сразу сбежала и я остался один ухаживать за роженицей и новорождённым. Я когда-то слышал, что после родов иногда заболевают родовой горячкой. Чтобы не допустить её, на том я сосредоточил всё своё внимание.

Роженице нельзя было пошевелиться, а судна у меня не было. Я согнул алюминиевую миску и подводил под неё. Шли большие кровяные выделения. На другой день от этих выделений пошло зловоние. Это мне и показалось началом родовой горячки. Я стал поить роженицу сульфедином и, отбросив всякие церемонии, стал тщательно промывать влагалище. Ни марганцовки и никаких дезинфицирующих средств у меня не было, даже не было чистой колодезной воды и не было возможности вскипятить и процедить воду. Колодцев не было во всём селении, все пользовались арычной водой. Также и я набирал воду прямо из грязного арыка в бутылку и этим промывал. Каждый раз когда я проделывал эту процедуру, я с ужасом думал, что этой водой могу занести инфекцию и загубить жизнь. Но всё обошлось, на третий день промывки зловоние исчезло и я вздохнул с облегчением.

Через 10 дней роженица поднялась на ноги и я тут же уехал. Не было надобности рисковать возможностью быть арестованным. По пути мне предстояло отыскать товарища (ищи в поле ветер), сообщить ей его адрес, чтобы она могла приехать, когда окрепнет. Но где его искать, ломал я голову всю дорогу. И вдруг, еду в трамвае по Ташкенту, кто-то меня окликнул. На остановке я слез, прибежал товарищ. От безделья он мотался по улицам и вдруг увидел меня. Он оказывается, через горы пробрался в какое-то селение, а оттуда приехал в Ташкент и здесь живёт нелегально. Чтобы поступить на работу, нужна какая-то справка о выписке. Получить её официально он не может, а за фальшивую требуют сто руб. А их у него нет. Я ему дал эти деньги, а сам с грустью заглядываю в свой кошелёк и вижу, что мои ресурсы тают. А ведь когда ещё я приобрету пристанище и начну работать?!

Я не пошёл к своим знакомым а пошёл ночевать с товарищем на его нелегальной квартире, какая-то ужасная дыра. Надо было условиться о будущем. В эту ночь мы решили, что когда мне удастся очистить паспорт, а ему подзаработать, мы поселимся в пограничный с Ираном городе, чтобы нам перебраться через границу и уехать в Израиль к родным. Ведь нельзя жить постоянно под страхом тюрьмы.

Уехать из Ташкента мне ещё не скоро удалось. Надо было помочь товарищу определиться на работу и вывезти его семью из гор. Ведь ему нельзя нигде показаться, а я всё ещё “вольный казак”. Через несколько дней к нам поступили сведения, что жена товарища в очень удручённом настроении, что она всеми покинута и не в состоянии выбраться из гор, а там у неё опять побывал оперативник и всячески грозил ей. Услыхав такие печальные вести товарищ мой стал чернее земли и порывался поехать к жене. Это было безумием, идти на верный провал. Я опять уселся на машину и затрясся в горы. Наконец я её перевёз а сам выехал из Ташкента домой, чтобы срочно всё ликвидировать и поехать искать новое пристанище.

## Сибирь — суровая страна, суровые люди

Когда я приехал из лагеря в Ванновку мне пришлось несколько раз прибегнуть к помощи нотариуса для копирования и оформления документов. Это была молодая женщина, с глазами полными грусти и печали. Печальные глаза всегда внушали мне сочувствие и жалость, тем более если они выглядывали из симпатичного женского лица. Эти глаза своим немым, мучительным взглядом рассказывали о какой-то личной трагедии. Однажды, придя опять снять копию, я застал её в слезах, я спросил её с сочувствием о причинах её слёз. Она мне рассказала об одной из обычных трагедий, которые во множестве происходили кругом.

Сама она из Сибири. Там она вышла замуж за шофёром, он был родом из Ванновки и уговорил её переехать на его родину. А здесь он начал пьянствовать и развратничать. Он возвращается из поездок пьяный и укладываясь с ней спать начинает бахвалиться своими любовными похождениями. Она больше не в силах переносить этот срам и она его прогнала, хотя у неё на руках остались больная мать и ребёнок, которых ей очень трудно прокормить на своём скудном жалованьи. Но он и теперь не оставляет её в покое и в каждый приезд, причиняет ей кучу неприятностей. Вот и вчера он опять пришёл к ней, избил её, поэтому она в слезах.

Этот рассказ вызвал во мне страшное возмущение и я с горячностью выразил ей своё сочувствие. С этого случая между нами завелось более близкое знакомство. При каждом новом горе, она заходила и рассказывала. Перед моим отъездом в Ташкент она была у меня. Приходила попрощаться и рассказала что уезжает в Сибирь, чтобы избавиться от нашествий своего разведённого мужа.

Поскольку я уже метался в поисках нового пристанища, я и её попросил разведать нельзя ли мне получить работу и устроиться в том селении куда она едет. Вскоре она мне сообщила, что работа есть и я могу приехать, а также что в паспортном столе работает её родственник и он всё устроит.

Вот я и решил перекочевать в Сибирь. В устах царского правительства Сибирь был самой страшной угрозой. А при новом правительстве люди сами бегут в Сибирь, чтобы укрыться от “благодеяний” нового правительства.

Приехал я в страшное захолустье, всего 4 часа езды от Новосибирска, станция Каргат. Сотни поездов в день проходили через эту станцию, но это нисколько не оживляло посёлка, разбросанного на несколько кв. километров. По улицам сплошные рытвины и ухабы, а после дождя образовывается такое болото, что из липкой грязи трудно ноги вытащить. Дома повалены, набок скривлены, крыши дырявые. Люди совершенно обленились и не хотят даже крышу над головой починить.

Ночь переждал на вокзале, а утром заехал к своей знакомой и тут же отправился искать квартиру. Обошёл наверняка сотню домов. Куда ни зайдёшь все охотно сдают, но когда просишь показать, где та комната, которую хотят сдать, они с удивлением смотрят на тебя и показывают: “Сдаётся эта комната, где мы теперь находимся, здесь и мы живём, спим и едим и стряпаем”. Наконец я понял, все дома здесь состоят из одной комнаты, в которой спят, едят и в которой также квартирантов содержат. Такая “квартира” меня не удовлетворяла мне нужны были две комнаты, одна для приёма, а другая для лаборатории. Но от отдельной комнаты пришлось отказаться. Таковой не было в посёлке из нескольких тысяч домов. Обнаружил я в одном доме фанерную перегородку. За перегородкой жил врач холостяк. Вот здесь и я примостился с койкой. Необходимо было срочно уйти из квартиры знакомой, чтобы не скомпрометировать её. А принимать пациентов и работать у верстака мне хозяйка предложила в своей комнате. Там были два окна. Вот я и поставил кресло у одного окна, прямо у входа, а у второго окна встал верстак. Тут же стояли кровати, висела старая одежда, горшки и плошки.

За всё это она спросила с меня только сто руб. Я удивился дешевизне. Но вскоре хозяйка начала объявлять каждый день новые надбавки. Она прикинула мой заработок и решила стать моим компаньоном. Такова судьба всякого недавно освободившегося арестанта, все предлагают ему себя в компаньоны, все считают себя вправе претендовать на долю в его заработке.

Работать пришлось по патенту. Я обратился в Райздрав, предложил свои услуги, но они отказались, слишком хлопотно. Тогда я пошёл в финотдел. Там начальником был соплеменник и я ему поставил вопрос напрямик: “Дадут мне работать, или замучают налогами?” Ответ был снисходительный, но патента сразу не выдали, разрешив начать работу предварительно. Я развесил везде афиши и пациенты посыпались со всех сторон. Это вызвало большой азарт у моей хозяйки и я стал искать другую квартиру, но из моих поисков пока ничего не выходило.

Ничего не получалось и с паспортом. Родственник моей знакомой был удалён из паспортного стола, а новый начальник побыл в гостях у моей знакомой, поел и попил. Выслушал моё предложение и обещал подумать. Он очень хотел получить круглую сумму, у него даже глаза загорелись от названной суммы, но он боялся, водил за нос и так до конца ничего не сделал.

Это заставило меня думать об отъезде, может кто-нибудь займётся моим паспортом в другом месте.

Меж тем время шло, и я успел ознакомиться с местными нравами и мне всё больше становилось не по себе. Однажды я пошёл в кино со своей знакомой. При входе в зал два каких-то типа устроили скандал, требуя, чтобы их пропустили без билетов, но контролёр не пускал. Тогда они заставили прервать сеанс посредине, ворвались в зал и стали проверять билеты у публики. Я поднялся чтобы протестовать против такого произвола и беспорядка, но моя знакомая стала умолять меня не вмешиваться. Это были местный судья и следователь прокуратуры, два известных хулигана и дебошира. “Они здесь творят что хотят — заявила знакомая — и несдобровать тому кто помешает их произволу”.

В другой раз, стоя в магазине в очереди, я услыхал рассказ, как один вчера устроил вечер, по случаю приезда сына, работника МГБ, пригласили родственника, недавно вернувшегося из заключения. Последний сделал какое-то ироническое замечание о приезжем. И тот прямо с пира отвёл своего родственника в местное ЧеКа, тут же написал на него донос и его посадили. Может быть это событие не совсем так обстояло, но меня смутило полнейшее равнодушие слушателей рассказа. Ни одного слова осуждения за донос и предательство. И не потому что они напуганы, они свыклись и перестали считать это аморальным. Наслушался я о многих случаях предательства и я задумался, как легко здесь стать жертвой предательства. Народ был хмурый и нелюдимый. Это были, вероятно, потомки сосланных сюда в царское время убийц и разбойников. Даже улицы в посёлке носили страшные названия, Разбойничья и Шпановка.

От всего этого стало неуютно на душе, и я как-то пришёл домой, стал собирать свои вещи и готовиться к отъезду. Накануне вечером заехала к моей хозяйке молодая еврейская чета. Они работали разъездными фотографами и год тому назад они квартировали у моей хозяйки. Кто-то тогда написал на них донос, что они скрывают свои доходы от государства. Их арестовали, а хозяйка объявила милиции, что у неё спрятаны их деньги, половину утаила, а вторую половину отдала милиции. Тогда эту молодую чету выпустили под залог до суда, а теперь они ехали на суд. Не помню, зачем они пришли к хозяйке, но я их пригласил к себе и напоил чаем. Тут они мне рассказали свою историю и свою твёрдую уверенность, что донос на них состряпала сама хозяйка, чтобы воспользоваться их деньгами. Они удивились, как я попал в этот вертеп и рассказали мне, что когда они только что сидели у хозяйки, то её сын-школьник рассказал им, будто я за один месяц заработал 5 тысяч и что у меня полный чемодан денег. Они мне советовали немедленно убраться отсюда. Это и было последним толчком к бегству.

Разбирая вещи в чемодане, я заметил, что пачка облигаций 3% займа стала наполовину тоньше. Я её развернул и оказалось там не хватает половины облигаций, т. е. 1000 рублей. В таких случаях я имею привычку промолчать, потому что пострадавший никогда не вызывает сочувствия, а наоборот насмешку. Но на сей раз у меня вырвалось восклицание: “Обокрали”. Хозяйка здесь присутствовала и вероятно ждала мою реакцию. Она подбежала ко мне и вскрикнула: “Так это я тебя обокрала, что ли?” И тут же выбежала на улицу, собрала соседей и кричит им, что этот жид её оклеветал. Мой сожитель врач также вышел ко мне и сказал: “Я с Вами живу в одной комнате, может Вы меня подозреваете?” Я его пристыдил, что я от него, как от интеллигентного человека, ждал помощи, а он оказывается заодно с хозяйкой. В тот момент я ещё не верил, что врач является участником кражи (как потом оказалось они действовали вместе). Этот врач был сослан сюда из Москвы как немец, и был очень озлоблен, всегда повторял волчью мораль: “Если мне плохо, то пусть всем будет плохо”. От этой его поговорки, мне всегда становилось холодно.

Хозяйка, накричавшись на улице перед соседями, вернулась в дом и стала мне доказывать, что ей вовсе незачем было украсть из чемодана какую-то мелочь, она могла, в моё отсутствие, перетащить мои чемоданы к своей дочери и я бы вовек не узнал, где они. А то можно было сделать ещё лучше. В конце огорода у них было болото, где даже кони тонули, она могла ночью бросить меня в это болото и всё бы ей досталось, а меня некому было бы разыскивать. От этих “возможностей” мне становилось жутко не на шутку. Уже наступила ночь, сегодня выехать поздно, а оставаться ночевать страшно.

Я всю ночь глаз не сомкнул, а на утро побежал за тележкой, чтобы скорей увезти свои вещи, пока хозяйка куда-то ушла. Сразу всё захватить не удалось, а когда я вернулся за остатками, хозяйка уже сидела на моих вещах и кричала: “Не выпущу, ублаготвори меня”. Я с брезгливостью взглянул на эту сволочь, ведь я с ней уже за всё рассчитался. Но я бросил ей ещё четвертную, она швырнула назад. Я ей 50 руб., она опять вернула. Сошлись на 200 руб. Я ей отдал деньги и быстро укатил свои вещи, пока она не передумала.

Но не успел я ещё въехать в ворота к моей знакомой, как за мной следом прибежал мой сожитель врач в сопровождении следователя прокуратуры. Они были друзья по совместной охоте и собутыльники. Утром этот врач не пошёл в больницу, а побежал к своему приятелю. Замысел был таков: забрать всё моё имущество, где наверно есть золото, а меня пока посадить временно, а потом и дело состряпать.

Когда они прибежали к моей бывшей квартире, они уже меня не застали и прибежали следом за мной к моей знакомой. Войдя в дом, следователь объявил мне, что на меня поступило заявление, что я подозрительный тип, живу без прописки и работаю без патента, а посему он обязан обыскать мои вещи, а я должен дать подписку о невыезде. Я сначала спросил у него ордер на обыск, знал, что ордера нет, но был уверен что он их сфабрикует сотню, поэтому я разрешил обыскивать, только запротестовал против объявленной мне причине обыска. Я предъявил паспорт, где была прописка (врач-доносчик не знал, что я прописан у своей знакомой) и также заявил, что в финотделе лежит моё заявление с первых дней моего приезда.

Мой протест против лживого доноса и мои доказательства никого не заинтересовали. Они занялись тщательным обыском, рассматривали каждую вещь. Особенно они оживились, когда в их руках оказалась железная банка с наплавленным оловом. По тяжести они решили, что там золото. Наконец они убедились что никакого золота у меня вообще нет и их азарт заметно упал. Они взяли у меня подписку о невыезде и об аресте вещей, захватили мой паспорт и три моих библии, надеясь хоть этим поживиться, если вся авантюра провалится. Уж библии я не посмею потребовать обратно, это ведь запрещённая к хранению книга.

Что это за библии? Может я вернулся в лоно религии? Нет. В тюремной одиночке в Ярославской внутренней тюрьме, я вспоминал всё прошлое моей жизни и мне захотелось вспомнить библию юношеских лет, которую мы столько раз изучали в хедере. Захотелось прочесть её в зрелом возрасте и зрелом понимании, взглянуть на неё новыми глазами. Я всюду разыскивал и нашёл наконец в Ташкенте, в нелегальной продаже. Читать мне хотелось в оригинале, в древнееврейском тексте, который я когда-то изучал. Но без словаря мне не удавалось всё понимать. Поэтому я купил две библии, на иврит и русском языке. После этого я увидел в Свердловске издание библии с постраничным переводом, что ещё больше подходило мне. Таким образом я оказался обладателем 3-х библий.

Когда я уезжал из Ванновки, я свою библиотеку заколотил в ящики и оставил у знакомых, но с библиями не захотел расстаться и взял с собой. Живя в комнате врача, я всё свободное время увлекался чтением библии. Многое встало передо мной в новом свете. Об этих своих новых впечатлениях я делился со своим соседом по комнате. Но оказалось, что из всех моих рассказов он усвоил, что это дорогостоящие книги и что за них можно получить море водки. Вот поэтому они прихватили библии с собой.

После ухода “законной” власти, пришла моя знакомая. Я ей обо всём рассказал и она взялась выручить меня. Дело в том, что она несколько лет работала народным заседателем в местном суде. Судейские и прокурорские работники её побаивались, она знала за ними много незаконных проделок, а сама с ними не участвовала в барышах. Вот она и решилась пойти к обыскавшему меня следователю, напомнить ему некоторые его преступления и потребовать снять с меня все наложенные им запреты. Её визит отрезвил его, он мне всё вернул и я в тот же день смотался.

Перед отъездом я ещё заглянул в местную сберкассу, рассказал историю с кражей облигаций и попросил задержать если моя хозяйка или сосед врач придут обменивать облигации на деньги. Я оставил заявление в таком духе. Задерживать они не имели право, раз я не мог указать номера. Но они пошли на хитрость и вор сдался без особого сопротивления.

Мой расчёт оказался точным. Когда я уехал и всё улеглось, врач-вор явился в сберкассу с требованием обменять ему облигации на тысячу руб. Заранее предупреждённый контролёр, вызвал заведующую. Она спросила клиента, где он взял эти облигации. Не ожидая подвоха, он сплёл сказку, что купил их за 300 руб. Завед. выразила удивление, почему это понадобилось кому-то продать за 300 руб, когда он мог получить в кассе всю тысячу. И она тут же заявила, что ей известно, чьи это облигации, что у неё имеется заявление, и если, мол, врач не хочет огласки, то пусть сегодня же сдаст облигации в прокуратуру, заявив, что он их нашёл после моего отъезда. Врач вор сдал их тому жулику следователю, надеясь всё таки, что они их поделят меж собой. Но я прислал доверенность моей знакомой, и она их получила. На этом закончилось моё первое знакомство с Сибирью. Суровая страна, суровые люди, и отъявленные бандиты.

## Я тосковал по лагерной постели

Куда же дальше бежать? Три попытки избавиться от волчьего паспорта закончились неудачей. Попытаю ещё счастье на Западе, поеду к себе на родину, там что-то обещали. Кстати, надо и дом продать, судейские крючки как ни вертели, вынуждены были в конце концов признать моё право на дом.

В Барановичах я получил письмо к нач. паспортного стола в Несвиже. Получив письмо, он дал согласие, и я ему вручил 1000 руб., обещав уплатить ещё столько, сколько потребуется. Он предложил мне потерять паспорт и подать заявление об утере, на основании чего он сделает запрос по месту выдачи паспорта. А мне надо позаботиться, чтобы ответ на запрос прибыл чистый. Вот и завелась переписка и выжидание ответа, которые длились три месяца и выжали из меня последние соки.

Я написал своим знакомым в Ванновку и выслал им деньги, чтобы они обеспечили чистую справку. Когда прошёл срок, необходимый для обращения корреспонденций, я начал беспокоиться и нервничать. Через день я бегал в паспортный стол справляться, не получен ли ответ. Там я простаивал целый день в очереди только за тем, чтобы зайти в кабинет нач. и получить ответ, что ничего ещё не получено. С кабинета начальника я отправлялся на почту, телеграфировал и запрашивал почему не шлют справку. В этом и заключалась вся моя деятельность в течении трёх м-цев. Вначале я мог читать и за книгами забыться хоть немного. А потом уже не хватало терпения и для книги и я себе места не находил.

Эта трёпка нервов ещё дополнялась условиями жилья. Вначале я жил в Барановичах без прописки. Прописаться в областном городе с моим паспортом нельзя было. И ночлег мне предоставили через большое одолжение. Мои хозяева были из-за меня в постоянном страхе. Часто просыпались ночью и подымали тревогу из-за малейшего шороха. Я хватал одежду под мышку и выскакивал в окно, а там дожидался, пока всё успокоится и меня позовут. С целью конспирации мне не стелили никакой постели, а укладывали в детской кроватке, куда не вмещались ни голова, ни ноги. Я спал, как в поговорке сказано: “он спит без задних ног”. Вернее, я вообще не спал. Дом был наполнен блохами и они нападали на мня целыми стаями, я корчился от укусов всю ночь.

Вскоре я спасся от блох и “прокрустова ложа”. Чтобы потерять паспорт, надо предварительно где-то прописаться, ибо паспортные данные, записанные в домовой книге, служат тогда единственным доказательством, что я действительно живу на свете и кто такой есть я. Пришлось переехать в район, в Несвиж и там прописаться. Как я там попал в новую квартиру, я не помню, зато помню очень хорошо, что попал в страшную беду, из огня в полымя.

Хозяин моей новой квартиры недавно вернулся из Колымы, из тюрьмы. Дом он недавно вернул себе через суд. Дом был совершенная развалина. Хозяин ещё не работал и не смог заготовить топливо на зиму. А зима выпала свирепая, какие редко бывают в тех краях. Два месяца я спал не раздеваясь и ни разу не согревшись как следует. В доме была страшная нищета, ни лишнего одеяла, ни лишней тряпки, чтобы укрыться. Было грязно и неуютно. Питался я очень скромно, но мои хозяева были ещё голоднее меня, и они запускали руки в мой горшок и вытаскивали последние куски. Всё в этом доме вызывало во мне брезгливость и отвращение, но уйти я не мог, пока не разрешится вопрос с паспортом. Без паспорта я могу выписаться со старой квартиры и вписаться в новую.

Это жуткое жильё заставило меня с сожалением вспоминать жильё, покинутое мной в лагере, где моя постель была куда удобней и чище. Все мои невзгоды отошли на задний план, все мои меры к спасению опротивели мне. Я думал только об одном как бы снова заиметь чистую, тёплую, собственную постель.

Среди арестантов бытовала легенда, как один арестант вышел на свободу. А там не принимали его никуда на работу, нигде не прописывали и ночевать никуда не пускали. Человек дошёл до отчаяния, устал от борьбы и вернулся к тюремным воротам и стал умолять, чтобы его приняли обратно в тюрьму. Меня также до того допекло, что я решил вернуться в Ванновку, хотя и знал, что это может кончиться арестом. Я устал скитаться как бездомная собака, и меня потянуло к старому пепелищу.

Последним толчком к отъезду была телеграмма от фотографа, призывающая меня немедленно приехать. На вокзале он меня встретил и рассказал, что он не может ждать больше ни одного дня. Как мы с ним условились при расставании, он должен был работать и дожидаться меня, пока окончу свои паспортные дела, чтобы нам потом уехать вместе. Но вот уже две недели как его снова выследили и пришли за ним на квартиру. К счастью, его как раз не застали дома. Его предупредила жена, и с тех пор он не ночует дома, снова на нелегальном положении, а посему и работать не может. Мне его положение показалось опасным, и ему следовало немедленно убраться из Ташкента. На семейном совете мы решили, что он должен уехать на время в захолустье, лучше всего в ту дыру в Сибирь, откуда я выбрался. Там и глухо и работа есть.

Порешив так, он ушёл на свою нелегальную квартиру, а я поехал к нему на квартиру, надо было отвезти туда чемодан с материалами, которых я закупил для него в Москве. По пути к нему со мной случилось приключение. Воистину, где тонко там и рвётся. Я вышел с вокзала со своими чемоданами, вскочил в пустой трамвай который должен был за углом повернуть обратно. Вслед за мной заскочили ещё два субъекта. Я на них не обратил внимания, кондуктор завёл со мной разговор о билетах. Я ей выразил своё удивление, зная что на этом завороте никогда билетов не берут. И вдруг я увидел, что один из моих чемоданов исчез вместе с одним из субъектов. Я сразу сообразил, что кондуктор с ними заодно, что он со мной заговорил, чтобы отвлечь моё внимание. Рассчитывали они что я брошу второй чемодан в погоне за первым. Второй субъект был наготове, чтобы подхватить его. Но я подхватил чемодан сам и потребовал от кондуктора остановить трамвай. Кондуктор не шевелился, тогда я сам ухватился за сигнальную верёвку, остановил трамвай. Соскочив, я увидел вдали субъекта с моим чемоданом, но между нами шёл другой трамвай и он собирался вскочить в него и удрать от моего преследования. Но я не растерялся, встал на пути и остановил трамвай. Потом обежал его кругом и увидел, что на задней площадке повис субъект с моим чемоданом. Я подбежал, рванул и ушёл. Недалеко стоял милиционер и наблюдал всю эту картину и не шевельнулся. Когда я снова добрался до остановки, то мне сказали, что тут целое акционерное общество воров, пайщиками которого являются просто воры, кондукторы-воры и милицейские воры.

## Я вернулся к тюремным воротам

Проводив фотографа в Сибирь, я вернулся в Ванновку. Крадучись как вор, я пробирался обочинами в село: мне надо было, чтобы никто не знал о моём приезде, пока не выясню вопрос о справке. Если получу её, то я тут же вернусь в Несвиж за паспортом. Заехал я к знакомому немцу. И только по ночам делал вылазки по делам. Первым долгом я направился к тому, который связывал меня с нач. паспортного стола. Тут я узнал, что нач. этот меня только за нос водит и вовсе не собирается высылать справку. Тогда я спросил, где же мои деньги? Мой посредник только открыл рот, чтобы сказать, что деньги у него, как его тут же перебила жена и заявила, что деньги уж отданы. Я понял что она соврала, чтобы присвоить мои несчастные гроши. Если б тут была пропасть, я бы спрыгнул туда, чтобы спрятаться от стыда, охватившего меня за эту женщину. У этих людей были набитые карманы, они буквально не находили места, куда деваться со своим богатством. Они покупали самые дорогие вещи, вливали себе золото в глотки. И эта женщина ещё позарилась на мои последние гроши, зная что я уж год не работаю и, как затравленный зверь, не найду себе пристанища. Волос у меня встал на голове от изумления и ужаса, какие бывают чёрствые люди. И это мои соплеменники. Что у меня общего с этими торгашами, которые продают души за презренные сребренники.

Выяснив положение, я решил остаться в Ванновке, у “тюремных ворот”. Я устал быть постоянно в “бегах”. И тут я допустил непростительную глупость. Я послал справиться у волка, можно ли забраться к нему в пасть и может ли он обещать, что не проглотит меня. Был у меня знакомый, который был в близких отношениях с нач. Рай. МГБ. Вот я и попросил его, чтобы он переговорил с этим нач. “Можно ли мне вернуться в Ванновку и не грозит ли мне арест?”. Тот, конечно, всячески успокоил меня через посланца и горячо рекомендовал вернуться и приступить к работе. Как я потом узнал, у них уже было решено арестовать меня и они зорко следили за всеми моими скитаниями. Если б я не приехал добровольно, то меня бы вскоре привезли. Так что Нач. ЧеКа был доволен, что всё обошлось без хлопот, что птичка сама вернулась в клетку и захлопнула за собой дверцу. Взяли меня не сразу. Я успел снять квартиру, возобновить работу. И только когда я прописал свой паспорт, на другой же день они явились за мной. Это было вечером, я сидел у верстака и усердно работал. Я успел набрать много работы и много авансов. И всегда, когда у меня накапливалась большая сумма чужих денег, я беспокоился, чтобы меня вдруг не арестовали и не помешали рассчитаться за авансы. И на сей раз, как всегда, я старался рассчитаться и день как ночь работал.

## Ордер на обыск и арест

Сидел я у окна и работал и вижу, что-то зашмыгали у моего окошка эти “красные околыши”. Мне что-то стало не по себе. Всегда мне была неприятна встреча с ними, даже в многолюдном месте, как будто мне навстречу идёт хищный зверь. Через минуту я услышал стук в дверях. Я не подумал на сей раз, что это они, показалось, запоздалый пациент. Я не спеша открыл двери и их трое ввалилось ко мне в комнату, воскликнув шёпотом: “Руки вверх”. Они обшарили мои карманы, нет ли оружия? Как они обычно говорят. Потом предъявили мне ордер на обыск и арест.

Я их всё время ждал и был уверен что они придут. Но когда они пришли, большое отчаяние охватило моё сердце. Я почувствовал, что сама смерть пришла за мной. Ещё раз пережить эту трагедию не смогу. Значит надо умереть во что бы то ни стало и немедленно. Но яду нет и я незаметно припрятал лезвие, чтобы открыть вену. Но один из понятых, мой “приятель” заметил моё движение и выдал меня. Лезвие у меня отобрали, но жажда смерти преследовала меня ещё много дней.

Первым встал вопрос, кому отдать на хранение мой инструмент и вещи. У меня был заранее приготовлен человек, с которым я ещё за полгода договорился, что в случае моего ареста, он всё заберёт к себе и спрячет до поры, до времени. Это был ссыльный немец, инженер строитель по специальности. Он пришёл ко мне первый раз как пациент и у нас завязалось близкое знакомство. Он мне внушал доверие и он дал согласие выполнить мою просьбу.

Но когда меня сейчас спросили кого пригласить для передачи, я его не захотел назвать опасаясь скомпрометировать его. Помню, в мрачное царское время, политические арестанты пользовались всяким сочувствием и содействием. Простые люди открыто высказывали это сочувствие, не боясь последствий. Совершенно по иному это выглядело теперь. От всякого преследуемого правительством, все отворачивались как от зачумленного, и не потому, что они сочувствовали этим репрессиям и политическим преследованиям, а потому что знали что всякое сочувствие политическому “преступнику” грозит опасностью как за соучастие. Вот почему я и не захотел назвать то лицо.

Я заявил, что никого у меня нет и затрудняюсь кого назвать. Тогда они сами подсказали мне вызвать мужа моей приятельницы Беллочки. Опасаться что я его скомпрометирую нечего было. Он был у органов на хорошем счету. Я также был уверен, что у него мои вещи не уцелеют. Я знал его как человека, самых нечестных правил. И всё же я дал согласие пригласить его. Другого выхода не было, раз я не могу никого из знакомых, хороших людей, назвать.

Начали описывать вещи. Мне поручили всё считать, а они следом запишут. Вся эта процедура казалась мне лишней и ненужной. Я бросил считать и стал укладывать без записи. Зачем обречённому на смерть все эти вещи и зачем их считать.

Стали рассматривать готовые заказы. Туда уже было вложено масса труда, но пока всё это не вложено в рот и пока каждая коронка не встала на место, то весь затраченный труд не имеет никакой цены. А ведь было много авансов уплачено и будет большое недовольство в районе. Мне не хотелось обидеть всех этих бедных людей, и не хотелось чтобы они меня недобрым словом поминали, даже после смерти. Я стал просить своих тюремщиков отсрочить на пару дней мой арест, или содержать меня под домашним арестом, чтобы я смог рассчитаться. Всё это было разумно и людям на пользу, но это не трогало моих тюремщиков. Они считали свой “труд”, арестовывать и мучить людей, самым важным, а всё остальное это пустяки. И вообще они не верили в искренность моей заботы о пациентах. Раз меня арестовали, то мне должно быть наплевать на всех остальных. С таким взглядом я мириться не мог. У меня были наличные деньги, которые мне очень пригодились бы в тюрьме, что-нибудь купить. Ведь у меня никого нет и никто мне ничего не пришлёт. И всё же я решил все наличные деньги употребить для расплаты за авансы, хотя мной уже почти вся работа сделана.

Как я уже сказал, чекисты считали мою заботу о пациентах излишней. У них, оказалось, была своя забота. Нач. Рай. МГБ всё разглядывал, чем бы ему поживиться, наконец облюбовал. У меня в кармане обнаружили массивный золотой мост. Я его только вчера срезал у себя во рту, коронка прохудилась. Я собирался починить его и обратно одеть. Теперь я просил отдать этот мост на хранение знакомому врачу, которая сидела здесь понятым. Мне разрешили. Но когда в дальнейшем нашли в кармане пиджака, висевшем на стене, золотую монету и я попросил отдать её также врачу, чтобы вернуть пациенту, то тут начальник встрепенулся и потребовал всё золото себе. Тогда я стал настаивать, чтобы всё это записали в список отобранных вещей, но нач. воспротивился, он обещал записать всё это в самом конце. Это препирательство длилось между нами до тех пор, пока мы остались одни (все вышли покурить). Как только мы остались наедине, нач. положил монету себе в карман, а мостик вернул мне, обещая пригласить завтра техника, чтобы отремонтировать и посадить мне в рот. Я был поражён, я хорошо знал это МГБитское племя, я знал их способность на ложь клевету и пытки, но я не знал что есть среди них способные на мелкий грабёж и воровство.

После золота перешли к моим книгам. От моего “приятеля” мужа Беллочки, они знали о моей последней покупке книг в Ташкенте, у них даже был список всех купленных книг. Забрали они всё что имело отношение к еврейству. Этими еврейскими книгами доказывался мой шовинизм. Если у Ивана имеются русские книги, то это естественно, но еврею иметь еврейские книги это преступление, независимо от содержания, сам язык преступен, он свидетельствует о каком-то национальном чувстве, в то время когда еврей должен стремиться только к ассимиляции, предписанной ему теоретиками коммунизма.

Забрали мои 3 знаменитых библии, Еврейскую историю Греца, несколько поэтов на древнееврейском и даже “Иудейскую войну” Фейхтвангера, потому что она имеет нечто иудейское в самом заголовке. На всех книгах меня заставили расписаться, чтоб я потом не возвёл поклёп на бедных МГБистов и не сказал бы что они сами подбросили мне эти книги. Вероятно, они иногда практиковали и такой метод.

Возились со мной всю ночь. На заре меня вывезли и бросили одного в камеру на пол. Я здесь пролежал 3 дня, в каком-то невменяемом состоянии. Не ел и не пил и даже о смерти не думал, какое-то притупление всех чувств.

И всё равно меня не оставляли в покое. То вызвали меня, чтобы я рассказал кто здесь мои друзья и знакомые, кого ещё можно припутать и приплесть ко мне. Я, конечно, отказался от своих друзей и знакомых, я заявил, что я ещё здесь не обзавёлся такими и знаю только людей как своих пациентов и какие у них зубы. А второй раз меня вызвали к Давиду. Его интересовал один вопрос: “Где золото?” Он заботился, чтобы оно не попало в другие руки и прошло мимо него. В третий раз меня вызвали к моей санитарке. Я рассказал, как опознать пациентов, которые внесли аванс и как с ними расплатиться.

Между прочим. От санитарки я узнал, что всё, что я для неё оставил присвоено Давидом. Этим её сообщением я воспользовался, чтобы отнять мои вещи, сданные на хранение Давиду и сдать их моему знакомому немцу. Но ведь я давал показания, что знакомых у меня нет. Поэтому я прикинулся, что в уме перебираю, кому же оставить вещи. И вдруг меня якобы осенила мысль, что был среди моих пациентов один немец, который произвёл на меня впечатление порядочного человека и что ему я пожалуй поверил бы. А у Давида я ни за что не желаю оставлять. Начальник вынужден был согласиться со мной и послал за немцем. Того нашли на базаре и привели страшно напуганного, он думал, что последует за мной в тюрьму. На всякий случай он купил себе на базаре продуктов на первые дни ареста. Я обратился к нему с просьбой, как к совершенно мало знакомому человеку: “У меня здесь никого родных нет и некому сдать вещи на хранение, так не примете ли Вы их у меня”. Лицо у него передёрнулось, комок слёз подступил ему к горлу и давясь словами он ответил: “Как же я могу отказать Вам, когда Вы очутились в таком положении”. Он сел составил общую доверенность на полное владение моим имуществом. И всё равно не отобрали вещи у Давида и не передали их моему новому опекуну. Отложили это до после суда. Пока вещи оставались у их агента, они ещё могли растаскивать их.

## Как плелась паутина следствия

Наконец мои дела в Ванновке были закончены, с пациентами расплатились. Можно было сдать меня в областное управление МГБ, в Чимкент. Здесь меня посадили во Внутреннюю тюрьму и тут я убедился, что я был прав, полагая что происходят массовые репрессии, повторный арест всех уцелевших от набора 1937 года. Тут были люди арестованные по аналогичным со мной данным. У большинства из них дело клонилось к ссылке. Почему меня приговорили к заключению в лагерь, я не мог догадаться. Предъявили мне обвинение в “охаивании жизни в Сов. Союзе и восхвалении жизни за границей”. Надо сказать, что первая полвина этого обвинения полностью совпадала с моими душевными настроениями. Не мог же я целовать кнут и восторгаться тюрьмами и лагерями, где погибали самые лучшие люди страны, совершенно ни в чём неповинные. В узких кругах общества, где я бывал, я не уставал разоблачать тиранию и произвол, господствовавшие во всей жизни страны. Я знал, что эти разговоры опасны, но возмущённая душа не могла успокоиться. Эти разговоры срывались иногда с языка, даже незаметно для меня. И я тут же досадовал на себя, что я так неосторожен, что сам лезу в тюрьму.

Вторая половина обвинения: “… восхваление жизни за границей”, почти не проявлялась в моих разговорах. Истинных демократий, как Англия, Франция и скандинавские страны, я никогда не наблюдал, а польская республика, откуда я вынужден был бежать, мне вовсе не по духу была. Я только иногда делал теоретические сравнения, не в нашу пользу.

Но эти мои разговоры не дошли до ЧеКа, там их подразумевали такими, потому что они понимали, что иначе я и думать не могу. И вот следователь влагает эти воображаемые речи в уста людей, с которыми я на такие темы никогда не разговаривал. В свидетели подобраны две проститутки (всем на селе было известно, что эти молодые женщины открыто занимались проституцией). Одна была дочкой моей квартирной хозяйки, а вторая была поварихой рядом расположенной столовой. Обе они были враждебно настроены против меня и их показания были вымышлены и тенденциозны. Это было мной доказано на следствии и суде, но мои доказательства не были приняты во внимание.

С квартирной хозяйкой у меня получился конфликт, она не знала предела своему аппетиту на мой карман. Мы условились платить за квартиру сто рублей в месяц, потом 150, потом 200, потом она ещё потребовала 1000 руб. на ремонт. Когда я столкнулся с таким рвачеством, я заключил письменный договор и строго придерживался установленной расценки, с одной надбавкой. Тогда она стала выгонять меня с квартиры и даже стала прорубать мою стенку, чтобы вынудить меня уходить. Я её срочно вызвал в суд, где ей запретили рубить стенку. А я держался за квартиру потому что её добивался мой конкурент, вновь приехавший зубной техник. Он всячески старался выжить меня из села, чтобы остаться одному. Он и подогревал аппетиты хозяйки и сулил ей бешеные деньги. Вот у нас и заварился конфликт, и дочь и мать пошли лжесвидетелями против меня.

А повариха иногда готовила мне жаркое, расплачиваясь таким образом за зубы, которые я ей вставил. Эту деловую связь она сочла достаточным, чтобы я на ней женился. А я и в помыслах не имел, и когда я понял её намерения, я стал избегать её услуг и всякой встречи с ней. Она обиделась и решила отомстить мне и таким образом стала моей свидетельницей. Она не только повторяла всё что заучил с ней следователь, она дополнила свои показания своими выдумками. Так однажды, придя на примерку, увидела у меня коробку со шпротами, которых не было в продаже в нашей местности и которых я получил в посылке из Харькова. Она заявила, что я угощал её этими шпротами и хвалил их как заграничные, якобы из Израиля полученные. Она также увидела у меня экспонат сталактитовой пещеры, куда я ездил смотреть и там фотографировался. От этого экспоната выросло показание, что я ездил специально фотографировать объекты геолого-разведочной партии, в целях шпионажа, а потом собирался совершить там диверсию, взорвать всё в воздух. Ещё была и третья свидетельница квартирная хозяйка, эта по линии охаянной мной жизни колхозной коровы.

Так у меня уже набрались 3 свидет. Следователь потирал руки от удовольствия, что он сумел так ловко опутать меня. Теперь следствие было закончено, последнее слово предоставлялось мне. Я дал отвод свидетельницам как проституткам и, людям враждебно настроенным ко мне. Поэтому считать их показания объективными нельзя. Я не пощадил и следователя и прокурора. На конкретных примерах я доказал, как они прихорашивали показания свидетелей, чтобы они показались правдоподобными и как они избегали фиксировать мои разоблачения свидетелей на очных ставках.

Всё это я делал не в надежде оправдаться. Они и так знали, что я прав. Но следователь неоднократно хвастал передо мной, что они работают без брака. Поэтому оправдать человека на следствии немыслимо. Они сочли бы большим изъяном в своей работе, если б человеку удалось улизнуть из их рук после ареста. Они создавали обвинение, пока человек был на свободе. Как пауки, они ткали вокруг него свою паутину. И когда они, наконец, забирали его, то пусть бы он оказался правдивее самого бога, они всё равно приложат все усилия, чтобы очернить его. Поэтому я и писал не для оправдания, а из спортивного интереса, чтобы расстроить их козни.

И они были так неискусны в своём лживом творчестве, что даже скоморохи из судейской камеры, вынуждены были принять во внимание мои возражения и вернуть дело на доследование. Они написали определение на 14 страницах, но они не возражали против сущности дела, а только требовали устранить нелепости, вернее устранить аляповатое оформление этой следственной фальшивки.

Определением в данном случае был документ, который родился на предварительном заседании суда, собравшееся специально, чтобы заранее проверить следственное дело, можно ли его вынести на суд божий. Ознакомившись с моей критикой хода следствия, судьи вынуждены были согласиться с моим отводом свидетельницам и потребовать дополнительных свидетелей. И так по многим пунктам требовались исправления и изменения. Следователь обязан был ознакомить меня с определением, но он был заносчив и не хотел признаться в своём провале, поэтому он зачитал мне только некоторые фразы. Он поехал снова в моё село, чтобы обновить и увеличить состав свидетелей. Когда он вернулся и ознакомил меня с показаниями новых свидетелей, то он прибавил, что если мне удастся и этих опровергнуть, то он привезёт всю деревню и сумеет доказать мою вину.

Привёз он показания Давида, мужа моей приятельницы Беллочки, о которой я выше писал. Давида я знал за доносчика ещё с 1942 — 44 годов. С ним я никогда не вёл острых и опасных разговоров, но с его женой я всегда откровенничал, как с родной сестрой. И всегда при таких разговорах я добавлял, что муж твой доносчик и я его побаиваюсь. Но она была слишком легкомысленна, чтобы суметь остерегаться, а я слишком дружил с ней и не мог не быть откровенным.

Предметом своего доноса на меня Давид избрал мою переписку с братом из Израиля. По правде говоря, получив первое письмо от брата, я так ему обрадовался, что обежал все знакомые еврейские дома, читал письмо и делился своей радостью, что потерянный брат снова найден, что он там получил квартиру и работу, правда заработок не большой, но жить можно.

Что же тут преступного в этом рассказе, как будто ничего. Но следователь и свидетель присочинили приставку, якобы я окончив чтение письма добавлял, что рад что “брату удалось выбраться из этого свиного хлева, где он неизбежно попал бы в тюрьму, а там он будет счастлив”.

Эта приставка как раз и подтверждала тезис обвинения: “восхваление жизни заграницей и охаивание жизни в Сов. Союзе”.

Вторым свидетелем был подобран проворовавшийся и пропившийся член партии. Он был известная всему селу персона. Он уж был председателем сельпо, завед. партийной библиотекой, начальником Заготскота и много-много подобных должностей. Везде он воровал, и каждый раз его уличали и снимали с работы, но наказывали очень мягко, а через небольшой промежуток снова ставили на хлебную должность. С ним так бережно обходились, потому что его всегда отстаивал нач. Чека. Он был их постоянный сексот.

Когда для меня потребовались дополнительные свидетели, то вытащили на свет Божий эту стёртую фальшивую Монету. Это представилось удобным ещё потому, что я незадолго перед арестом вставил зубы этой скотине. Значит, он у меня бывал и можно всякие версии придумать. И хотя он у меня был всего 4 раза по 10-15 минут и эти визиты проходили не с глазу на глаз, а в присутствии санитарки и других пациентов, которые в этой же комнате поджидали свою очередь. И несмотря на такую обстановку, я ему якобы сообщил, что я был дружен и близко знаком с Троцким, Каменевым, Зиновьевым и Тухачевским и часто с ними встречался. И эта явная фальшивка тоже стала уликой против меня. Каждому гражданину нашей страны было известно, что вся родня этих великих людей, все их приверженцы, знакомые и знакомые знакомых, до десятой степени, были давно расстреляны, посажены и стёрты с лица земли. И вдруг появился, живой уцелевший экземпляр. Это было явной нелепостью. Но следствие ни с какой логикой не считалась, подбирает всякую фальшивку, лишь бы она была против меня. Я отказался даже от очной ставки с этой скотиной.

А с Давидом нас свели и даже разрешили поговорить по-еврейски, на непонятном для следователя языке. Между ними был сговор и я даже подался на обман на короткий миг. Зашёл Давид и подал мне руку, а я успел быстрым движением спрятать руки назад не пожелав подать ему руки. Он не смутился и сев за столом стал подавать мне знаки, что следователь на нашей стороне. Я не обращал внимания и не понял эти знаки. Началась очная ставка и Давид совсем отрёкся от своих отрицательных показаний, сваливая вину, на другого следователя, кому было поручено опросить его, что тот якобы не записывал при допросе его ответы а сам их сформулировал. А когда дело дошло до подписи протокола, то он, Давид был уже настолько пьян, что уже не разбирал что подписывает. Этот отказ Давида от своих показаний, привёл меня в некоторое замешательство. Увидев моё состояние, Давид заговорил по-еврейски и заявил мне, что следователь взял у него взятку и ведёт следствие в мою пользу. Надо только, чтобы я ему не мешал, не разводил бы дискуссии и без пререкания подписывал бы протоколы. Это всё мне на пользу. Дальше он попросил у следователя разрешение на передачу сегодня же. Он сейчас же пойдёт на базар и принесёт мешок фруктов. А после передачи он уговорился со следователем вместе поужинать в ресторане.

Одним словом, была сыграна правдоподобная комедия и я попался на удочку и подписал протокол очной ставки с Давидом и протокол об окончании следствия, не придав значения некоторым каверзным пунктам. Получив от меня подписи, меня отвели в камеру. Не прошло и полчаса, я обдумал всё что только что произошло в кабинете следователя и понял, что я поддался на обман и поверил этим постоянным фальсификаторам. Я понял, что отказ Давида на очной ставке от своих показаний, инсценирован специально, чтобы поломать моё недоверие, что сообщение о взятке ложь, чтобы сломить моё сопротивление следователю. И что даже обещанная передача — ложь. На самом деле день кончался и никакой передачи не было.

Я пережил эту горькую ночь, а утром я потребовал бумагу для нового “последнего слова” и с ещё большей яростью обрушился на следователя-мистификатора и на новых лжесвидетелей. Следователь был уничтожен и растоптан моими новыми разоблачениями его интриг и клевету и пригласил прокурора, чтобы тот убедился, какой я заядлый преступник и враг.

Моё новое заявление он изъял из следственного материала и уничтожил, оно было для него слишком унизительным. Оно ещё и потому было изъято, что я в нём требовал приложить к делу письмо брата, которое фигурировало в показаниях Давида. Брат писал, что работу он получил нерентабельную из-за слабого здоровья, а Давид показывал, что я читал людям это письмо и хвалился богатой жизнью брата. Это письмо разоблачало лживость свидетеля и следователя, который на этом письме построил всё обвинение в “восхвалении жизни заграницей”. До конца я не мог добиться приобщения письма к делу.

Хотя я отвёл душу в своём заявлении, я не смог избавиться от удручающего впечатления, что я поддался на эту мистификацию. Меня это так сильно расстроило, что я слёг от серьёзного сердечного заболевания. Врач мне открыто заявила, что она опасается за мою жизнь. Её предсказание не оправдалось, но я остался с больным сердцем навсегда.

В ходе следствия, подыскивая способы посрамления фальшивого творчества следователя, я решил потребовать, чтобы запросили в качестве свидетелей защиты ряд врачей, с которыми я общался по работе и бывал вместе на торжественных вечерах. Я ссылался на то, что эти люди, встречаясь со мной повседневно, могут подтвердить, что я никогда не заговаривал с ними о политике. Отсюда можно заключить что со свидетельницами-проститутками, людьми не моего круга, я тем более не мог вести такие разговоры.

Было вызвано семь новых свидетелей, но на них нагнали столько страху, что их показания, в изложении следователя, с которым они не смели спорить, превращались в ничтожный лепет. И хотя на суде они высказались более положительно, но на сей раз их показания не фиксировали и в деле остались, извращённые показания, сочинённые следователем.

Так что можно сказать, что все мои старания, как подследственного, доказать свою невиновность, не принесли мне никакой пользы. Следователь, всеми неправдами, построил всё по намеченному заранее плану, не считаясь ни с какими фактами и доказательствами логики, ни с какими положительными показаниями и состряпал обвинение которое было в конце концов принято судом.

## Чимкентская тюрьма — самый мрачный период моей жизни

Суд и следствие затянулись надолго, прожил я на сей раз в Чимкентской тюрьме полгода. И это было самое мрачное время моей жизни, если после этого снова не придумают для меня что-нибудь пострашнее “благодетели” из Чека, изощрённые мастера всё новых и новых пыток.

За годы моих тюремных скитаний, мне приходилось встречаться со многими людьми, побывавшими в смертных камерах, бывшими смертниками, неожиданно помилованными. Жутко было слушать рассказы этих людей, как они себя чувствовали, полностью обречённые, как томительно они ждали, ждали смерть, а не жизнь. Так и я чувствовал себя полностью обречённым, с той только разницей что смертники ждали смерть, а жаждали жизнь, а я призывал сам на себя смерть, чтобы она избавила меня от бессмысленной жизни, от повторения всех пережитых ужасов. Я не только призывал смерть, но и искал всяких способов осуществления её.

Первые 3 с половиной месяцев пребывания в тюрьме я ни одной минуты не допускал мысли оставаться в живых. Зачем жить? Если человек попадал в лапы МГБ, под названием политического преступника, то его песенка была спета. Всё было построено с таким расчётом, чтобы он не вернулся домой живым. И только случайно одиночки выживали и возвращались домой. Но когда человека брали впервые, он всё же не терял хоть маленькую искорку надежды на вызволение. И чем дольше он сидел, чем больше он наблюдал, как смерть косила направо и налево его тюремных собратьев, тем больше угасала у него надежда выжить и освободиться. До последнего дня освобождения в первый срок, я всё не верил в возможность освобождения. Но когда моя нога переступила порог тюрьмы, хотя я унёс с собой тяжёлое бремя ожидания нового ареста, у меня всё же родились мечты, что я поживу, я наверстаю, я воздам себе за все лишения. Это были глупые мечты. Они противоречили разуму, но они хоть немного радовали сердце. Они окрашивали будущее в некий розовый оттенок.

А теперь, когда меня взяли вторично я понял что всё кончено, что свободы мне больше не видать. Зачем же жить?

И я лежал ночи напролёт с раскрытыми глазами и думал только о смерти и как привести её в исполнение. Всякие мысли о том, как я буду жить в лагере, как устроюсь, улетучились из моей головы, как совершенно бесполезные.

Как всякий благочестивый еврей перед смертью произносит исповедь, так и я перебирал в своей душе, не сотворил ли я кому-нибудь зло в своей жизни, не обманул ли кого? Это была исповедь не между человеком и внешним богом, я исповедался перед своей совестью и не нашёл, чтобы я нанёс кому-нибудь значительную обиду или огорчение за всю жизнь. Коробило меня только одно воспоминание, что я не смог разъяснить свою правоту жене, от которой я ушёл, после того как она меня первая бросила. Я верил, что каждый кто бы выслушал нас обоих, оправдал бы меня, но мне хотелось, чтобы и она сама признала бы мою правоту и сказала бы мне об этом. Вот единственный мой проступок на земле, за который я чувствовал вину.

И мне захотелось прежде смерти написать ей об этом. Также, в знак извинения, оставить ей значительную долю своего наследства. Но львиную долю я всё же предназначил второй жене в лагере. Больше всего у меня болела душа, что я оставляю её, такую беспомощную, на произвол судьбы. И мне очень хотелось в письме перед смертью извиниться перед ней, что я её оставляю. И вот мысль об этих письмах, всё удерживала меня от наложения рук на себя немедленно. Завещание я всё таки составил, где перечислил, что кому оставляю, и передал следователю для исполнения на случай, если смерть меня постигнет. Я, конечно, не доверял этим бандитам и ни в какое объяснение с ними не входил. Но другого способа выражения своей последней воли я придумать не мог.

Не скажу, что эти длинные ночи проходили у меня только в размышлениях беззлобного праведника. Проявлялись и гнев и озлобление на рабскую покорность сотен миллионов людей, на чём держится эта тирания. Я мысленно исписал все стены камеры лозунгами, в которых призывал все громы и молнии, на голову палача народов, великого тюремщика, великого инквизитора Торквемадо-Сталина. Я со всей последовательностью протягивал нить от него ко мне, и ко всем десяткам миллионов мучеников подобных мне. Я буквально ощущал, как он лично вонзает мне нож в грудь.

Эти печальные размышления первого периода Чимкентской тюрьмы за 3 с половиной месяца, состарили меня на 3 с половиной десятка лет. Я вошёл в эту тюрьму, имея вид 35 летнего мужчины. Хотя мне уже перевалило за 50, никто не давал мне больше 35-ти, а главное что я не чувствовал себя старше. Я был здоров и полон энергии, физической и духовной. А вышел я из этой тюрьмы через полгода, поседевшим, согбенным старцем и никто не давал мне меньше 70-ти лет.

## Инстинкт самосохранения

Но, видимо, тайно от нашего разума, от наших чувств, ведёт свою деятельность инстинкт самосохранения. Я так жаждал смерти, так стремился к ней. Но когда она подошла вплотную, когда заболело сердце после свидания с Давидом, и жизнь моя повисла на волосок, меня охватило противоположное чувство, я захотел жить. Пусть в свином хлеву, пусть закованным в кандалах, но жить. Пусть без всякой надежды на будущее, но жить. Мне уже стало казаться, что и в этой юдоли печали имеются какие-то радости. И главной моей мечтой стало, поскорей выбраться из этой тюремной клетки, попасть в большой лагерь, где смогу работать по специальности. Я стал усматривать в последней призвание своей жизни. Всю жизнь я делал зубы, чтобы добыть средства к существованию. Страстью моей души были другие занятия. Но когда меня лишили всех этих занятий, и у меня осталась единственная забава, моя специальность, то я к ней пристрастился и полюбил её. И мечтал ею заполнить мою жизнь даже в тюрьме.

## Кто только мог, издевался

Кроме печальных раздумий, сама обстановка в тюрьме была особенно жуткая. Кто только мог, тот ущемлял тебя. Возьмём, к примеру, начальника следственного отдела. Эту должность занимал невзрачный и невежественный казах. Он иногда присутствовал при моих допросах и он вставлял такие курьёзные вопросы, что вызывал невольные улыбки у меня и следователя.

И этот безграмотный юрист выдвинулся благодаря бесчеловечному и беспощадному отношению к заключённым, благодаря издевательству над ними. Чтобы заставить меня говорить, вернее повторять как попугай, всякую ложь и клевету, которую на меня возвели, он решил взять меня измором. Он запретил мне покупки, которые всем были разрешены. Он покушался на мои продукты, которые я привёз с собой, зная по опыту тюремный голод. Сначала он мне предложил продать всё, под предлогом того, что не может гарантировать, что меня не обокрадут. Потом предложил сдать на хранение на склад, я отказался. Тогда он придумал белить камеру и предложил всем сдать свои продукты на один день. Тогда и я вынужден был сдать. А вечером всем вернули, а мне нет. И запретили вообще выдавать по частям. Это была вопиющая беззаконность, даже в отношении арестанта. Я жаловался прокурору, но всё бесполезно.

И даже когда я очень серьёзно заболел сердцем и жизнь моя была в опасности, он не перестал преследовать меня. Когда врач информировала его о моей болезни и выразила необходимость разрешить мне покупку молока, как лекарства, он возразил: “Пусть сдохнет этот матёрый враг народа, скорей научится показания давать”.

Наш тюремный врач тоже не проявляла ни капли чуткости к нам. Она занимала в тюрьме должность библиотекаря. Тут она была полной хозяйкой и не должна была спрашиваться ничьего разрешения, кому какие книги давать и сколько страниц. Но она установила такой голодный паёк, что выдавала на 10 дней сто страниц. Почитаешь 2-3 часа, а всё остальное время без книги. Как я её ни умолял и ни упрашивал, она была непреклонна и на зло, меня часто лишала даже основного книжного пайка, несмотря на то что в качестве врача она считала меня опасно больным и даже хлопотала о молоке для меня. Признаюсь, она была для меня самым ненавистным палачом. Я меньше страдал, когда меня морили голодом или окутывали ложью на допросах, уж такое призвание палача у этих людей. Но когда палачом становится врач и библиотекарь, когда мне отказывают в книге, единственном лекарстве для моей изболевшейся души, трудно воздержаться от проклятия такому извергу.

## “Я ничего не знаю, я баран пастил”

Применяли против меня и такую пытку. Специально подобрали мне такого напарника по камере, с которым нельзя было вести беседу, чтобы хоть немного отвлечься от печальных дум. Посадили со мной молодого чечена, 26-ти лет. Когда внезапно окружили русскими солдатами Чеченскую республику и вытряхнули из неё всех её сыновей и дочерей, то кое-кому всё таки удалось улизнуть из этой облавы и спрятаться в горах. Они там оставались пару лет и бандитскими шайками наводили страх на окрестное население грабежами и убийствами. Они это не считали ни грехом перед богом, ни преступлением перед людьми. Эти дикие сыновья гор считают разбой и убийство нормальным ремеслом, как ремесло пахаря, скотовода, или ткача.

Подсаженный ко мне напарник также спрятался с братом в горах, во время изгнания и прожили там 2 года, пока их не выследили и не привезли к своим родным. Узнать от них ничего нельзя было. Но Чека сумела и среди них завербовать себе соглядатаев и язычников. И по прошествии 10 лет, один из братьев, где-то напился и проболтался. Об этом было срочно доведено “до сведения”, и голубчиков на другой же день привезли к нам в тюрьму и одного из них посадили ко мне в камеру. Он оказалось, никогда, у себя в Чечне не жил в посёлке, а с малых лет в пастушеском стане, в горах. Он был круглым невеждой, дикарём. Он хорошо усвоил одну фразу, которую постоянно повторял в ответ на все вопросы следователя: “Я ничего не знаю, я в горах баран пастил”. И это была не просто заученная фраза, чтобы ею отмахнуться от назойливых вопросов следователя. В этой фразе как в зеркале видно было всё нутро этого молодого дикаря. Никаких умственных познаний, ни книжных, ни житейских. И в нравственном и во всех отношениях ничем не отличался от тех баранов, которых он “пастил”. Правда к его животным взглядам примешивалось больше волчьего, хищного, чем овечьего.

Ничего общего между нами не было. Он стоял гораздо ближе к своим баранам, чем ко мне. И всякая моя попытка внушить ему нечто человеческое, имела меньше успеха, чем кнут укротителя на тигра. Возможно тут была и моя вина, неумелый подход. Во всяком случае, в таком обществе я провёл долгие дни и ночи.

## Судебная комедия. Анкета

Наконец следователь вымучил моё следственное дело, и оно было принято к судебному производству. Суд состоялся 20 сент. 1950 года. Привезли меня в зал суда и усадили у стены, на которой над моей головой разместился плакат “Свободы по-американски”. Была нарисована Статуя свободы, с большим замком на устах, а внизу было нарисовано много дверей с тяжёлыми замками и надписи: свобода слова; свобода печати; свобода собраний и т. под.

Какая ирония. В этом зале выносят драконовские приговоры за каждое сказанное и даже несказанное слово; в этом зале карается каждый малейший намёк на свободу, а плакат, в насмешку, показывает, что так поступаем не мы, а наши противники. Поистине, как в той поговорке: “вор бежит и кричит: “Поймайте вора”. Мне и моим свидетелям, предлагается не верить своим ушам и глазам, не верить тому произволу и тирании, которые творятся перед нашими глазами и над нами самими, а верить плакату.

За 10 минут до начала суда прибежал защитник и попросил меня изложить ему суть дела, он ещё не успел ни с чем ознакомиться. А я за месяц до суда добивался в письмах к председателю суда и нач. тюрьмы, чтобы мне дали возможность заблаговременно поговорить с защитником, чтобы его пригласили в тюрьму, или меня бы отвели к нему. Но мои письма остались без ответа и без результата. Вообще у нас роль защитника в политических делах незавидна. Если он выступит в защиту обвиняемого, то его самого обвинят в приверженности антиправительственным идеям, в защите врага народа и т. под. Из кресла защитника его пересадят на скамью подсудимых. Поэтому защитник играет роль прихвостня у прокурора. Я прямо заявил вначале своей речи: “Избави меня бог от защитника, а с прокурором мы сами справимся”.

Суд конечно был закрытый. Передо мной сидел судья и два нарзаседателя (со слова нар, что по еврейски означает малоумный). С боков был пом. областного прокурора, и защитник напротив него. Сзади меня поместились 3 представителя МГБ. Конвоирующий меня надзиратель начальник тюрьмы и какой-то в штатском. Это был работник следственного отдела, который должен был поддерживать судей в неослабленном страхе. Но поскольку официально присутствовать ему на суде не полагалось, то он одевался штатским. Скамьи для публики пустовали. Свидетелей вызывали по одному.

Начали с вопроса происхождения и социального положения. Доказывали, я сын заводчика. Пришлось уличить судью и прокурора в невежестве, и тогда они утихомирились. Я объяснил что родители были кустари-сыровары, а судья настаивал что они были заводчики. Тогда я выразил удивление, как это судья не знаком с экономгеографией и не в курсе, что никаких заводов, кроме лесопильных и мукомольных, не было до революции в Зап. Белоруссии, что край был нищий и никакой промышленности не имел.

Был ещё вопрос, который показал глубокое невежество прокурора. Меня спросили: “За что судили в 1937 г.”. Я ответил: “Не знаю, не было ни суда ни следствия и приговор мне не зачитали”. Судья в тупике от моего ответа и роется в деле. Наконец она раскопала справку что я был осуждён по ст. 58 пп. 4, 10, 16. И опять адреснулась ко мне, что гласят эти пункты, а я опять: “Не знаю”. Вмешался прокурор и дал справку, что поскольку я из Вильно а эти пункты из Литовского кодекса. Я опять выразил удивление. Как это прокурор не осведомлён, что в Литве в 1937 не было ни Сов. Кодекса, ни даже Сов. власти.

Это замечание взбесило прокурора и он обратился к судье с жалобой на меня: “Вот видите его, показывает он на меня пальцем, — он считает себя здесь умнее всех нас”. А не догадывался он что совсем немного ума требовалось, чтобы превзойти этих глубоко невежественных судей, которые ежедневно решали судьбу самых передовых, самых образованных людей области.

## Лжесвидетели

Кончили с анкетой и перешли к опросу свидетелей обвинения. Выступила дочка квартирной хозяйки. По существу её показаний мне противоречить ей было бесполезно. Она утверждала, что я хулил Сов. власть, а я отрицал. Как установить, кто из нас правду говорит. Пришлось опровергать её окольным путём. Я задал ряд вопросов, чтобы доказать, что между нами возник квартирный конфликт, который создал враждебные отношения между нами и она способна оболгать и оклеветать меня. Поэтому её показаниям нельзя доверять.

Судья, по своей тупости, даже не понял причину моего обходного манёвра и, прервав мои вопросы свидетельнице, объяснил мне, что “мы здесь не разбираем квартирные вопросы, а вопросы антисоветской агитации”. И всё-таки мне удалось доказать предвзятость этого свидетеля. Но эти мои старания в протокол не были зафиксированы. Там оставалось всё так, как было сформулировано следователем, т. е. оставалось всё, что благоприятствовало обвинению, а то, что меня оправдывало, не включалось туда.

Самой квартирной хозяйке, судья задала вопрос: “Он Вам говорил, что в колхозе жить плохо?”. “Нет — ответила она в своей простоте душевной — о колхозе он вообще ничего не говаривал”. Свидетельница совсем забыла весь урок, который следователь с ней так усердно заучил. С тех пор прошло полгода, не грех старому человеку и забыть. Судья поспешила спасти положение и зачитала запись следователя, где сказано, что “он говорил что в колхозе жить плохо”. “Ну раз записано — сказала свидетельница — то считайте так”.

Свидетельницу повариху я и защитник подвели к тому, что она сама рассказала, что она была уверена, что я на ней женюсь, но когда я даже перестал с ней здороваться, она была обижена и рассержена. Разве этого признания не было достаточно, чтобы не поверить показаниям, основанным на обиде и озлоблении. Но опять таки ничего не занесли в протокол судебного следствия.

Выступил главный враль, который возвысил меня до общения с вождями оппозиции. И вдруг оказалось, что на суде он об этих показаниях совсем забыл и рассказывал о контрреволюционных книгах, которые имелись в моей библиотеке до 1937 года. Прокурор взбеленился от злости, что уплывают самые сенсационные показания. Он стал напоминать намёками, но ничего свидетель не вспомнил. Он не знал, чего от него хотят, он не мог повторить то, что следователь вписал в протокол без его ведома и даже не нашёл нужным вдолбить их в память свидетеля. Прокурор опять зачитал протокол следствия, и свидетель подтвердил, что всё записанное в протоколе правда.

Когда защитник услыхал из слов прокурора, что я якобы общался с вождями оппозиции, он пришёл в содрогание. До того момента он поддерживал линию защиты, он ставил свидетелям обвинения такие вопросы, которые их целиком развенчали. Но когда он услышал, что мне приписывается связь с такими знаменитыми врагами народа, он совсем напугался и шарахнулся от защиты в сторону обвинения. Он заявил, что “хотя этот свидетель совсем запутался, но поскольку он уже 20 лет в партии, то не может быть, что он целиком соврал, наверно, что-то было преступное у обвиняемого. Поэтому он не намерен просить суд о моём оправдании, а только о смягчении моего наказания”. Этот отход защитника от защиты к обвинению не оставил равнодушным даже переодетого представителя следствия. Во время перерыва он подошёл ко мне и со скрытой насмешкой выразил мне соболезнование по поводу трусости и предательства моего защитника. Я ничего возразить не мог. Защитник мой действительно трусливо ретировался и предал меня в руки немилосердных судей.

Были ещё допрошены свидетели защиты, приглашённые по моему почину. Первый из них дал очень важные для моего оправдания показания. Он заявил, что я у них часто бывал дома, но никогда не говорил на политические темы, а только о литературе. Прокурор обрушился на этого свидетеля с угрозами, что он проглядел такого матёрого врага народа и ещё выступает в его защиту. Он обвинил его в политической близорукости и пригрозил поставить вопрос в райкоме партии о его антисоветском поведении. После таких угроз прокурора, остальные свидетели защиты потеряли охоту давать показания и сослались только на подтверждение показаний данных на следствии, т. е. сфабрикованных следователем.

Суд закончился и, хотя судебное следствие совершенно опрокинуло обвинение, выдвинутое следствием, всё было оставлено в протоколе по старому, и мне был вынесен приговор на вторые 10 лет лагеря.

Для проформы мне было предоставлено последнее слово перед приговором. Над этим словом, я много думал, ещё до суда и у меня были написаны тезисы и я начал с острой критики следствия и суда. Моя критика резала слух прокурора, каждое слово попадало ему не в бровь, а в глаз. Он потребовал лишить меня слова и пресечь мою к-р речь. Судья охотно исполнила просьбу прокурора и мне заткнули глотку.

Приговор я выслушал равнодушно и когда мне потом предложили написать апелляцию, я отказался. Я был уверен, что приговор всё равно подтвердят вверху, никто мою апелляцию не примет всерьёз и даже не прочтут. Все судебные инстанции подчиняются единой инструкции произвола.

## Баптисты в лагере

Наконец наступил день “избавления”. Меня вывели из тюрьмы в лагерь тут же в Чимкенте. Я был так измождён, что обратил на себя всеобщее внимание. Лагерь был так переполнен, что в бараках не было мест и нас оставили посреди двора. Стою и озираюсь, куда же приткнуться? Подходит ко мне польский еврей, узнав во мне соплеменника. Он сам ещё без места и всё-таки он прикидывает, как бы в первую очередь пристроить меня. Затем подошли два баптиста и справились, не баптист ли я? Моё иссохшее и измученное лицо, показалось им лицом верующего. Но они не отворачиваются от меня, узнав, что я им не брат по вере, мой вид свидетельствует, что я им брат по страданию. У них тут в лагере большая община, и среди них много повторников, подобных мне. Вообще все они сидели согласно главе Конституции о “Свободе совести”. Они и тут собирались на молитвы. Среди них был конюх, и он устроил в конюшне молитвенный дом. Там они собираются и псалмы поют. В городе братья по вере их тоже не забывают, посещают и помогают. Во всяком случае, им было легче сидеть, что им 10 лет лишения свободы, когда впереди вечное блаженство. Один из них отвёл меня в барак на своё место, а сам ушёл спать на конюшню. Надо сказать что много добра и помощи я встретил со стороны разных баптистов за долгие годы своих тюремных скитаний. Они всячески стараются выполнить заповедь: “Помогай ближнему”. И только подлые лгуны и клеветники из официальной власти распространяют всякие небылицы об их вредности и злодеяний. Они вредны своей агитацией и вербовкой, но не житейски.

## “Добренький” тюремщик

Определившись на место в бараке, я пошёл к нач. лагеря с предложением открыть зубопротезный кабинет. В лице этого начальника я встретил “добренького” тюремщика и откровенного антисемита. Уже три года, как в стране свирепствовал антисемитизм, спущенный с цепи Сталиным. Многим антисемитам уже не терпелось дольше маскировать своё расистское лицо.

Первым долгом этот начальник мне заявил, что он всего на всего только ключник, и вовсе не он нас держит в тюрьме. Во вторых, он якобы страшно удивлён, что вдруг я, еврей, и сижу за политику, он впервые видит еврея, посаженного за политику, хотя он уже 20 лет служит в НКВД. Лживый антисемитский трюк, намекающий, что все евреи спекулянты и эгоисты, и никто из них не способен пострадать за политику, за общее дело. Такое наглое заявление, в то время, когда 80% из всех репрессированных в стране евреев страдали за свои политические взгляды, которые они в действительности защищали, или которые им приписывали. Во время массовых арестов в 1937 году пострадали все народы но больше всех, в процентном отношении к численности каждого народа, пострадали евреи. Среди руководящего состава всех организаций, разгромленных тогда, очень значительное место принадлежало евреям. Кроме того, наряду с репрессиями для всех народов, позже проводились специальные репрессии только для евреев, т. наз. космополитов, джойнтистов, сионистов. Были ещё репрессии, не преданные огласке. Так в 1949 году по Белоруссии прошла волна массовых арестов только евреев. Их обвиняли за участие в террористической организации, переброшенной из Израиля в Россию для организации убийства Сталина. Все эти факты антисемиты не замечали, а чаще всего придумывали противоположное, чтобы извратить факты и ложью очернить нас.

Относительно организации кабинета он мне отказал и порекомендовал написать в Алма-Ата, в Сануправление лагерей.

После “добренького” тюремщика я пошёл к оперуполномоченному участка. Лицо злое, ехидное, одним словом паскудное, какое-то неприятное ощущение тебя пронизывает, когда сталкиваешься в жизни с таким человеком. К нему я бы по собственной инициативе ни за что не пошёл бы. Но он вызывал всех нас, вновь прибывших из Внутренней тюрьмы, поодиночке, для личного ознакомления, чтобы прикинуть, как он будет поедать каждого из нас. Своим злым глазом он просверлил меня с головы до ног, что-то буркнул себе под нос (уж наверное не приветствие) и отпустил меня.

## Нач. санчасти как мать родная

Не прошёл месяц, как я написал в Алма-Ата насчёт работы, как уже пришёл ответ и меня куда-то повезли. Арестант никогда не знает, куда его везут. Он как вещь, лишён своей воли. Его не спрашивают и ничего ему не сказывают, куда ехать. Все эти переезды окружены страшной конспирацией, даже тогда, когда в этом нет никакой нужды. Я был уверен что меня везут в Алма-Ата, и вдруг я оказался в противоположной стороне, меня высадили в Ташкенте, на пересылке. Это был целый тюремный город с тюрьмами и тюрмочками и даже с участком нового тюремного строительства, на котором была сооружена арка с датой 1950 года. Я взирал на эту арку и думал, что это совсем не похоже на ту песню, где поётся — “А тюрьмы разрушим до основания”. Их не только не разрушали, а строили всё новые и новые. Россия всё больше превращалась из “тюрьмы народов”, какой её именовали при царизме, в тюрьму для большинства своих граждан.

Из Ташкента меня повезли в “столыпинском” арестантском вагоне, в одном купе со шпаной. Они ещё не успели войти в купе, как полезли под скамейки и начали сверлить, ломать. Оказалось, они видели, что рядом в купе сели арестанты с мешками с продуктами. Мешки эти были запрятаны под лавки. Вот они и проломили отверстие в стенке внизу, разрезали мешки и перетащили продукты к себе и тут же сожрали. Такое уж у них правило, какая бы добыча ни досталась, всё пожрать в один присест.

Когда соседям пришло время выйти из вагонов, они спохватились, что их ограбили. Заявлять уж некогда, поезд стоит минуты. Они только посылали проклятия, проходя мимо нашего купе.

Покончив с соседями, они стали приставать ко мне, чтобы я им открыл свои чемоданы, от них пахнет яблоками. Я уже знаком был с воровскими повадками. Если оробеешь, то они на тебя накинутся и сомнут, а если продержишься смело, то они от тебя отстанут. В большинстве своём это народ трусливый и смелый отпор их пугает. Но имеются и бешеные головы, которые ни перед чем не остановятся.

Я понимал, как велика опасность, и всё же набрался храбрости и заявил, что ни на какие угрозы я не поддамся и никаких требований не выполню. Могу только угостить если сам захочу. Я конечно “захотел”, вынул десяток яблок и положил перед вожаками “нате, угостите, кого хотите”.

Привезли нас в Актюбинск. Тут недалеко от города был лагерь. Несколько лет тому назад здесь строили химзавод, нагнали 13 тысяч арестантов. Когда стройка кончилась, их увезли. Увозили работоспособных, а здесь остались калеки и больные, всех 3 тысячи человек. Кое-кто выходил на работу, а большинство околачивалось в зоне. Жилая зона была разделена на маленькие зоны, женская, больничная, сифилитичная и карантинная. Я попал в последнюю для прохождения карантина. Спали здесь на голых нарах, скученно, в клопах и грязи. А кормили ещё хуже, чем спали. Мой далеко не изнеженный желудок не выдержал, и обычные средства против расстройства не помогали. Я вынужден был совсем отказаться от горячей пищи и перейти на чёрные сухари с кипятком. Больше у меня ничего не было и посылок получать нельзя было, потому что не смог сообщить свой адрес, ибо я здесь временно.

Но меня ведь привезли сюда для работы, а тут места оказались давно занятыми, уже несколько лет. Начальство не смутилось, что меня обнадёжили, а потом обманули. Разве с вещью бывают такие счёты. Привезли, оказался ненужным, бросили в угол, пусть валяется.

Прошло пару месяцев и для меня всё таки подыскали место, участок инвалидов-стариков, в 60 километрах от Актюбинска. Это место меня не устраивало. Я рассчитывал на большую работу, чтобы работать день и ночь, чтобы в работе утопить своё горе. Мне нужен был большой арестантский массив, а на этом участке было всего 1000 инвалидов и работы на 2-3 дня в месяц. Кроме того, в рабочем лагере я бы кое-как прокормился, а этот лагерь инвалидов, это лагерь смерти, куда отправляют умирать устарелых и искалеченных политических арестантов. Живыми правительство не хочет никак отпустить их, хотя они в большинстве своём смирные овцы и политикой или вовсе никогда не интересовались, или уже больше не интересуются.

Этот лагерь смерти зимой подвергался страшным буранам. Как начнёт мести, то ни днём ни ночью ничего не видно на несколько шагов от тебя, и люди не могут даже выползти из барака. А для обслуги протянуты верёвки, при помощи которых они ориентируются куда идти.

Вообще климат вокруг Актюбинска препротивный, постоянная сушь и бураны летом носят тучи жаркой пыли. Особенно часты смерчи, этак несётся по земле вращающийся столб пыли огромной вышины, быстро кружится и захватывает всё на своём пути. И если ты не успел во время отбежать, то пыль проникает через одежду во все поры твоего тела.

Эти бураны свирепствовали очень часто и везде, но особенно в зоне лагеря смерти. И это обстоятельство ещё больше заставило меня сопротивляться поездке на этот участок.

Но разве это от меня зависело? Кто бы посчитался с моим желанием? Нашёлся такой человек, добрая душа. Это начальник санчасти в Актюбинском лагере. Это была старая дева, старая еврейка и человек не от мира сего. Она принимала всерьёз свою роль тюремного врача и стремилась уврачевать душевные и физические раны этих сотен и тысяч невинно страждущих. Она никогда не входила с нами в контакт, но она твёрдо отстаивала наши интересы, где только могла. Ради нас она вела постоянные конфликты с нашими тюремщиками, чем накликала на себя их гнев и неприязнь. Они бы давно скушали её, но она была безупречна и 10 лет она всё-таки продержалась, пока её всё же не съели. Она пользовалась среди арестантов большой любовью и уважением. Даже самые заматерелые преступники звали её мать, и даже антисемиты не находили слова хулы для неё.

Вот к этой старой еврейке я пришёл и положил перед ней заранее заготовленное письмо. Устно беседовать с ней в кабинете не всегда удавалось, соглядатаи и шпионы приставленные к ней негласно, то и дело шныряли туда и обратно. Она прочла и согласилась, чтобы я не поехал на работу в лагерь смерти. И даже обещала защитить меня от насильной отправки. Мы условились, что я буду ждать, пока здесь освободится место, в связи с уходом одного техника на волю. Или уеду на большую стройку через Гулаг. А пока она предложила мне поработать фельдшером в больнице и направила запрос оперуполномоченному ЧеКа, не возражает ли он.

Одним словом как мать родная всё обдумала и предусмотрела.

## Позорная страница в истории социализма

Из ЧеКа долго не приходил ответ на запрос санчасти, и я решился сам зайти туда. И напрасно. Я был всегда прав, когда остерегался посещать это логово. И на сей раз оно принесло мне неисчислимые несчастья. Этот опер был очень злое животное, настолько злое, что не мог скрывать это под маской добродушия и вежливости, как это принято у всех жандармов. Он меня сразу встретил в штыки и обратился ко мне с антисемитскими выпадами: “Что? У еврея сердце больное, не может камни ворочать, лёгкой работёнки ищете?”

Он не назвал слово еврей, но это и так было ясно. Ведь все Советские и партийные органы, всей великой страны, от 1948 до 1954 года, в газетах и журналах, вели повседневную, открыто черносотенную и антисемитскую агитацию против евреев. Немало фельетонов и статеек областных и районных газет не только не уступали, но и перещеголяли юдофобские статейки знаменитой черносотенно-антисемитской газетки “Копейка”, печатавшейся в царской России. И при всём этом море грязи и ненависти, которых изливали на евреев, ни разу не упоминая слово еврей. Слишком позорна была слава всех антисемитов в истории человеческой и слишком много раз антисемитизм предавался анафеме социалистическими партиями. Поэтому и не хотелось коммунистической партии принимать на себя славу антисемитов и она творила своё юдофобское дело, не называя имени народа, которого она пожирала. Назывались библейские имена отдельных евреев и их отцов, чтобы масса знала, на кого их натравливают. И велась эта травля целого народа замаскированно, как будто ведётся разоблачение отдельных неблаговидных элементов.

Но маска наконец спала, когда объявили, что евреи-врачи отравили своих пациентов, точно так же как в средних веках евреев обвиняли, что они отравляли колодцы и заражали христиан чумой и холерой. И речь шла тогда не о девяти кремлёвских врачах. Везде и всюду еврейских врачей увольняли как опасных отравителей. Тогда стало невозможно дольше скрывать имя народа, которому приписывали столько преступных действий. Только кличку жид заменили сионистом. Всё таки не похоже на старый, всеми осуждённый, антисемитизм, этот новый модернизированный большевистский антисемитизм.

Эта позорная борьба с сионистами-жидами, прокатилась волной по всем социалистическим странам. Великий Советский пример сыграл и тут свою роль. Это был пример не позаимствованный, а продиктованный. Работники Советской госбезопасности подготовили и провели антиеврейские процессы во всех восточно-европейских социалистических странах, образцом которых явился процесс над Сланским с группой, объявленных сионистами. Эту позорную страницу в истории социализма ничем не замажешь.

Опер мне наговорил много других колкостей. Я тоже кое-что ответил и тут же ретировался. Я понял что дело моё находится в верных руках, что поскольку это от него зависит, то он меня к работе не допустит. Мотивируя моей второй судимостью и обозвав меня неисправимо злостным врагом народа, он считал невозможным допустить меня к лечению больных. Он считал это опасным для жизни больных, ибо я могу в своей злобе отравить их. Как видите, идея “врачей-отравителей” жила в недрах ЧеКа ещё в 1950 году, а выплыла она наружу как законченная государственная идея только в 1953 году.

Я был возмущён и подавлен отказом от работы. Сегодня он меня не допустил в фельдшера, а завтра в зубные техники. Как же я жить буду без работы. И я решил жаловаться в Обл. МВД. Я начал своё заявление с того, что я знаю, что “ворон ворону глаз не клюнет”. И всё же считаю, что благоразумие должно победить. Об опере я рассказал всё как было, назвав его действия произволом и издевательством. Послать заявление можно было только через местное начальство. Это был зам. нач. участка, майор-казах. Он всегда заискивал перед русскими тюремщиками, они ему чин дали, они его обучили как тюрьмой управлять. Чтобы услужить оперу, он ему отнёс моё заявление, и адресату оно не попало. Опер мне отомстил, вписав в мой формуляр страшную характеристику, принёсшую много горя.

## Больница в лагере

Пробыл я на участке Актюбинского лагеря 8 м-цев и ни разу не вышел на работу, требуя предоставления работы по специальности. Не работая, я совсем упал здоровьем и разные хвори стали терзать меня.

Вначале от несъедобной пищи открылся понос, которого ничем нельзя было остановить. Целый м-ц я просидел на сухарях с кипятком и совсем ослаб. Пропал всякий жизненный импульс, пропал и аппетит. Поел бы что-нибудь из нелагерной пищи, но где взять, когда я один на земле. Выручил мой опекун, тот немец, которому я отдал всё на хранение. Из переписки со мной он догадался, что дела мои плохи, но у них в деревне тоже были пустые магазины. Вот он и повадился ходить к поезду, за 10 километров пешком в буран и непогодь. В буфете ему удавалось купить что-нибудь получше и присылать мне. И только благодаря помощи этого чужого человека, я стал поправляться.

Но не успел я поправиться, как заболела левая рука до того, что я уже не мог сам одеваться. Это была нервная боль, отрыжка старых пыток. Когда на допросе в 1937 годы, следователь стал ударять меня носком сапога в берцовую кость, я вскочил и толкнул его в грудь, и на его крик прибежали палачи-курсанты и вывернули мне руки. Я тогда много м-цев ощущал боль, потом исчезла, а теперь вернулась.

Боль в руке уже становилась невыносима, но идти к врачу не хотелось. Врачу в лагере надо обязательно показать какой-то внешний изъян, перелом, рану, опухоль или нарыв. При отсутствии внешних признаков, все боли считались симуляцией. Чтобы не прослыть симулянтом, я душился своей болью и никому не показывал.

Но пришла новая беда, начались приступы малярии и такие жестокие, что я уже думал, что смерть пришла. Я тихо стонал, чтобы не потревожить соседей, и метался в горячке. Наконец наступил рассвет, и приступ кончился. Я ещё не знал, что со мной происходит, но когда явился второй приступ, я понял, что вернулась старая малярия. Приступы были такие жестокие, что я чувствовал что они сведут меня в могилу. И я решился и пошёл в амбулаторию и выложил там все свои жалобы. На моё счастье я попал врачу-консультанту, старому еврею. Также взят в 1937 году, а теперь сидит повторно. Ему понравилось, как я грамотно изложил свои диагнозы. Он их подтвердил, выслушал меня и направил в больницу.

Арестантская больница имеет много неудобств, но в основном она похожа на всякое лечебное заведение. Ей придаёт особый колорит уголовный элемент. Вместо сна они играют в карты и не дают больным спать, а жаловаться нельзя, если не хочешь чтобы тебя пырнули ножиком в кишки. Среди блатных много симулянтов, особенно с падучей. Десятки раз на день подымается тревога, сбегаются больные и сёстры, то в одном конце больничного барака, то в другом, то во дворе. Уже заранее известно, что это очередная инсценировка падучей, со всеми её признаками и даже с пеной у рта. Все знают что это симуляция, но никто не смеет заикнуться об этом, иначе больной вскочит посредине припадка и пырнёт тебя ножом.

Я увидел там интересную историю. У одного вора отнялись ноги, и он полгода ползал на заду, опираясь на руки. Он ежедневно устраивал скандалы врачу, что тот его плохо лечит. Если сестра не давала ему наркотиков, он её всячески обзывал и грозил. А санитарке, за то, что она принесла ему одну котлету, а не три, он швырял в неё тарелку с супом. Он всех терроризировал и все его боялись.

Но этот “герой” против женщин сам обратился в бегство, при встрече с нач. участка. Этот начальник был известен как гроза для всех “блатных”. Когда больница переполнялась больными и класть новых больных некуда было, а блатных симулянтов выписывать врачи боялись, тогда им на помощь, на комиссовку являлся сам начальник участка, чтобы разогнать блатных симулянтов. По особым, ему одному известным признаками, он определял кто больной, а кто симулирует и почти всегда безошибочно.

Был день комиссовки, а безногому захотелось наркотиков. Он увидел, что врач прошёл к себе в кабинет, а что до этого туда прошёл нач. участка, он не заметил. Он прополз в кабинет и стал клянчить. Нач. обернулся и увидел этого хромоногого. И как цыкнет на него: “Ты зачем сюда пришёл?”. Больной настолько напугался и смешался, что забыл, что у него парализованные ноги, вскочил и убежал из кабинета. Полгода неутомимых трудов и инсценировок пропали даром.

В больнице меня лечили от всех болезней сразу, от руки, сердца и малярии. В меня влили такую дозу горечи, что малярия сразу отступилась. Зато я был весь пропитан этой горечью. Я её ощущал даже в ногах. И опять аппетит совершенно пропал. Больничная пища была намного лучше лагерной, но я к ней не прикасался. Хотелось свежее яблочко, но ведь на улице апрель. Но и тут выручил опекун. Каким-то шестым чувством он всегда догадывался что мне нужно. Он прислал посылку свежих яблок. Я так расчувствовался, что зарыдал как ребёнок. В моём одиноком и обездоленном положении такая материнская забота.

## Ноев ковчег

По выходе из больницы, я снова попал в барак инвалидов. Это был Ноев ковчег. Тут можно было воочию убедиться, что Россия тюрьма народов. Тут были представили всех национальностей и специальностей. Рядом со мной лежал старый еврей, потомок народников. Он имел скромную эрудицию и в своё время был секретарём у Керенского, за что его не переставали преследовать. Сначала выслали из Ленинграда в Казахстан, а оттуда в тюрьму. Ему было 78 лет, он был очень дряхлым, но также очень остроумным. По другую сторону от меня лежал еврей-скрипач. Он был виновен в том, что происходил из Западной части Минской губернии, а не из Рязани, а главное, что ему не доставало крайней плоти. Был ещё один варшавский еврей. Этот не выдержал и тронулся умом. Надо сказать, что многие западники, попав к нам, не выдерживали и лишались рассудка, или совершали самоубийство. Мы, русские евреи, уже были натренированы в Сов. “свободах”, и мы только опускались на ступеньку ниже, всё ниже и ниже. А Западные евреи, не имея этой тренировки, пропадали.

Жил тут и священник, который даже повесил у себя икону и справлял молитвы, со своими прихожанами. У него был полный шкаф священных книг, в то время когда у всех их отбирали. Он чувствовал себя очень бодро и в расположении духа. Поговаривали что кроме поповской миссии, он служил агентом в органах и делился там тайной исповеди. Поэтому ему многое позволяли, что нам не разрешали.

Жил тут латыш, бывш. член союза писателей. Он назло, или в пику своим тюремщикам, продолжал писать книгу, хвалебный гимн Сталину и его режиму. Он держался в стороне от нас, контриков. Он был уверен, что стоит ему показать свою рукопись в Москве, и он будет реабилитирован и восстановлен. Вообще он производил впечатление, как бы он изо всех сил старается поцеловать руку у барина, а барин всё поворачивается и он со своим поцелуем попадает барину в зад. Но, скорее всего, это была мания, которая длилась 10 лет непрерывно.

Особой группой держались казахи. Хотя они тут были “хозяин страны” но никогда не давали это никому почувствовать. Вообще они себя держали смирно и безобидно.

Полную противоположность им представляли чечены. На участке из 3000 человек, их было всего 50, но они держали весь участок в своих руках. Они продвинули своих людей в ларёк, столовую, на посылках и в камеру хранения. Сосредоточив в своих руках важнейшие пункты участка, они творили произвол и жаловаться на них было опасно. Заденешь кого из них, он свистнет как разбойник, и все чечены сбегаются и творят суд над обидчиком, будь он в тысячу раз прав. Даже администрация лагеря боялась их, хотя и косилась на их полновластие. В нашем бараке жили их старейшины и два раза в день все чечены участка собирались сюда на молитву. Они творили намаз, взбирались на верхние нары под потолок, издавали непонятные вопли и призывали Аллаха.

Пол в бараке был земляной и 200 ног непрерывно шаркали по нему, было полно пыли и грязи. И две печи-плиты, на которых всё время варили, издавали чад и вонь. А нары были набиты клопами. А тюремщики шли комиссия за комиссией наводить порядок. Но они главное своё внимание сосредоточили не на чистоту, а всё большее ущемление нас арестантов. Они отбирали всякую посуду и утварь. Нам разрешалось варить себе пищу, в дополнение к голодному лагерному пайку, но не разрешалось иметь в бараке котелков. В чём же варить? В постели не разрешалось укладывать никакой верхней одежды, а шкафов общего пользования не было, а если б и было, то вешать туда опасно, украдут. Я примостил к нарам ящичек, где держал книги тетради и чернила. Это так разъярило вышеупомянутого майора, что он с разбегу пнул ногой ящик и всё моё культурное имущество разлетелось в разные стороны. Я всё собрал и подошёл к рассвирепевшему майору и спросил: “Куда же мне девать эти писчие принадлежности, ведь нам не запрещено писать?”. А он мне: “Куда хочешь девай, можешь проглотить”. Вся их борьба за чистоту носила показной характер. Держать на виду котелки, верхнюю одежду (арестантское тряпьё), конечно нарушало общий вид барака. Но ведь без этих вещей арестанту жить нельзя, ни сварить, ни одеться. Никто из этих тупоголовых поборников чистоты, не хотел подумать, что эти 60 кв. сантиметров, отведённых нам на нарах, это наша постоянная квартира на целые годы и десятки лет. Это не только наша спальня, но и кухня и столовая и кладовая. Они это не сознавали и не признавали. И только мы что наладим, они являются своими сапожищами, всё растопчут. Нашу одежду они сдавали в каптёрку как бесхозное, а нас оставляли раздетыми. Наши котелки они вывозили на свалку за зону. И так почти каждый день мы подвергались налёту и они учиняли нам настоящий погром.

Клопов морить они не собирались, зато морили нас. Каждую субботу нас выгоняли с пожитками на улицу. И мы целый день топтались на морозе, не имея где присесть или прилечь. В барак не пускали, там тёпленькой водичкой мочили нары. Это называлось морить клопов. И белили каждую неделю, т. е. замазывали грязь и копоть. После этих генеральных уборок, в бараке становилось промозгло и сыро, а на душе мрак.

## Снова в дорогу

Я уже потерял надежду получить работу, и я писал снова и снова в Москву, требуя работу по специальности. Наконец прибыл спецнаряд и меня опять повезли. Куда? Не знаю. В каждом центральном пункте меня выводят из вагона и ведут в пересыльную тюрьму. И я уже думаю, что меня привезли на место, что здесь большие лагеря и я здесь буду работать. Но проходит пару дней и меня снова вызывают для погрузки в вагон. Расстояние, которое можно покрыть за сутки езды, я проездил полтора месяца. Я побывал в тюрьмах Куйбышева, Казани, Свердловска, Петропавловска и Караганды.

Такое путешествие выматывает последние силы. Погрузка и выгрузка из вагона проходят наспех, сломя голову и с величайшими строгостями. И каждый раз сердце замирает от тяжёлого ожидания, с кем ты попадёшь в тёмное купе и какое новое насилие над тобой сотворят, твои случайные спутники, убийцы или бандиты. Для меня погрузка и выгрузка особенно затруднялись тяжестью моего багажа, два увесистых чемодана и мешок. Тут были кое какие книги, некоторый инструмент для зубов и немного зуботехнического материала. Каждый раз мне приходилось позаботиться, кто поможет мне нести багаж, а его приходилось таскать иногда по несколько километров от вагона до пересыльной тюрьмы. Всегда находились добровольные помощники. Я вознаграждал чем мог.

В Куйбышеве нас привезли в огромную пересыльную тюрьму. Здесь был относительный порядок, не смешивали чистых с нечистыми, т. е. политических с блатными. Тут я получил полное подтверждение моей догадки, что забирают повторно всех оставшихся в живых от 1937 года. Масса таких направлялось в Нарым в ссылку. Здесь я также впервые встретил немцев из ГДР. Их не содержали в тюрьмах у себя на родине а вывозили в Сибирь и на север. Тут были немцы из Берлина, Лейпцига и др. городов.

В следующей пересылке, кажись в Рузаевке, нач. тюрьмы сам присутствовал при моём обыске и приказал отобрать у меня историю Рима и Греции, потому что в них было много географических карт. Эти иностранные государства и эти карты не могут не иметь отношения к шпионажу, в котором я обвиняюсь. Я стал доказывать, что в этих книгах и картах идёт речь о древнем мире, существовавшем более двух тысяч лет тому назад. Я протестовал, но мне не поверили и не послушали и увели в камеру. А через пару часов этот бдительный нач. вызвал меня к себе и вернул книги. Наверно, навёл справки и ему посоветовали вернуть.

В Казани нас посадили вместе с бандитскими вожаками. Уже в предбаннике главари раскрыли большинство мешков и ограбили своих товарищей. Я держался вместе с группой политических литовцев и они не посмели подойти к ним. Но у нас, к великому стыду, не хватало мужества, чтобы заступиться за слабых, хотя некоторых из нас лихорадило от гнева и досады.

В Свердловске пересылка не имеет закрытых перегородок, а помещение разделено на клети гигантскими решётками. Меня и ещё 4-х человек посадили в отдельную клетку. И вскоре к нам пустили новый приток людей. Надо сказать, что на всех пересылках я всматривался в каждое свежее лицо, я всё искал своего спутника, с которым проработал в первый срок вместе 8 лет (см. выше). Я знал что он опять где-то бродит по тюремным дорожкам, и мне было до боли жаль его и очень хотелось увидеть его и сказать ему хоть пару добрых слов, чтобы смягчить его наболевшую душу. Его я не увидел, но неожиданно передо мной появилось другое знакомое лицо.

## Неожиданная встреча

В Нижний Тагил в 1942 году привезли артиллерийского полковника, который, вопреки своему воинственному званию, был очень смирный и добродушный еврей. Мы с ним тогда очень подружились и часто проводили вместе свободное время. Правда, между нами наступило некоторое охлаждение после одного принципиального разговора. Я его спросил: “Если б его сейчас выпустил, вступил ли бы он в партию, несмотря на всё то, что он увидел”. Он ответил утвердительно. Меня это страшно поразило.

Для меня 1937 г. означал кризис партии, опасное её заболевание. Если она способна на такие извращения, её надо переделать, изменить. В таком виде она не пригодна для постройки коммунизма, она способна породить пародию на коммунизм. Вернуться в эту партию значит поддерживать все её преступления и поощрять их продолжение. Дело вовсе не в личной обиде, а в принципиальном расхождении.

Пройти мимо всего этого нечестно или тупо. В нечестности я не мог подозревать своего друга, он был кристаллически честен и бескорыстен. Значит туп в важнейшем вопросе жизни. Мне было за него очень больно, но и порвать с ним я не мог я был слишком привязан к нему. Я ему не стал возражать и только ответил, что я бы это не сделал. Этот разговор немножко охладил тогда меня к нему, но я продолжал поддерживать наши отношения. Так длилась наша близость несколько лет. Но однажды его увезли неизвестно куда. С тех пор прошло семь лет и теперь мы снова встретились. Он, оказалось, жил всё это время под Москвой в тюремном институте, был научным сотрудником этого института. А теперь он кончил срок, и вместо освобождения его везут в ссылку. Мы обрадовались встрече и загоревали о предстоящих нам испытаниях.

## Тайная организация

В Петропавловской тюрьме я встретил двух молодых людей из лагеря, расположенном между Котласом и Воркутой. У них в лагере готовилось вооружённое восстание. Начальство обращалось с ними очень жестоко и даже грозилось перестрелять их всех как собак. Они решили организовать самооборону. Нашлась инициативная группа и начали вербовать членов тайной организации. Каждый вновь завербованный должен был произвести священную клятву хранить тайну и расписаться в тайном списке членов. Они занимались изготовлением холодного оружия в кузнице и слесарке. Около кузни была большая свалка железного хлама, там они всё прятали. Там же были спрятаны списки и протоколы, запаянные в железных трубках. Кончилось всё это, как обычно кончается в этой стране массового предательства. Секретарь тайной организации сообщил в ЧеКа все подробности. Судили 36 членов организации, судили 11 дней, присудили к расстрелу. Предложили просить помилование, но все отказались просить, тогда их всё-таки помиловали и разбросали по разным лагерям. Это я встретил последних двух, причём и их тоже собирались разлучить. Их везли в спецлаг “Песчаный” или “песчлаг”.

Судя по рассказам людей, побывавших в том лагере и чудом выбравшимися оттуда живыми, то режим этого лагеря, ничем не уступал режимам самих свирепых фашистских концлагерей. Тяжёлый режим, питание на грани голодной смерти и непосильный труд выматывали людей и очень скоро выводили из строя. Искалеченных таким образом и престарелых свозили на участок смерти. По злой иронии этот участок назывался “Спасский”, он должен был нести спасение, а здесь скопили 10.000 человек обречённых на быстрое вымирание. Поскольку это был нерабочий контингент, то их кормили ещё хуже, а получить помощь из дому было запрещено. И смерть косила беспощадно. А живые наблюдали и ждали своей очереди.

## Что такое спецлаг?

Песчлаг был здесь не единственный. В Караганде и её окрестностях на тысячу квадратных километров проживало арестантов в десятки раз больше, чем вольного населения. Караганда насчитывала в своих окрестностях несколько десятков спецлагерей и один обыкновенный, “Карлаг”. Сталин и его присные становились всё свирепее. Жестокий режим, установленный при Ежове (“Ежовщина”), стал им казаться после войны чересчур мягким. Готовились массовые аресты среди солдат, попавших в плен во время войны. Надо было внушить им, что лучше заколоть себя, чем допустить попадание в плен. Кроме бывших пленных, предстояли большие аресты среди гражданского населения оккупированных мест. Готовились большие аресты среди евреев. Слишком долго Сталин сдерживал свою антисемитскую вражду против этой презираемой им нации. Евреи были разбиты на разные категории: евреи-космополиты; евреи сочувствующие Израилю; евреи-врачи и вообще учёные-евреи, и вообще евреи. Расширился состав и других национальностей. Так вот, для этих категорий Сталин и придумал, в отличие от старых, обычных лагерей — спецлагеря.

Чем же отличались эти специальные лагеря. Тут был режим закрытой тюрьмы. Бараки были с решётками на окнах. Как только пригоняли с работы, вносили в барак парашу и обед, запирали на замок и приставляли охрану. Этим люди лишались возможности после работы свободно ходить по участку, переходить из барака в барак, или выходить по надобности, как это обычно ведётся в обычных лагерях. Вместо двух писем в месяц в обычном лагере, два письма в году в спецлаге. Но и это правило редко исполняется. Я видел врача из спецлага, который 3 ? года не мог добиться официальной переписки с семьёй. И он не был единственный с подобным положением. В обычном лагере можно было иметь при себе деньги, до ста рублей, а в спецлаге ни гроша наличными. В обычном — продажа в ларьке свободно, а в спецлаге требуется разрешение и очень ограниченное количество продуктов. Обыски два раза в день, а зачастую и ночью. Карцер на каждом шагу. Посылки в редких случаях и по особому разрешению.

Совершенно отличным от этих лагерей был “Карлаг”. Это был большой арестантский совхоз, раскинувшийся на квадрате в 500 километров. Сторожевые точки и разъезды были раскинуты по всей степи и никакой беглец не смог бы пройти незамеченным. Зато участки, где были расположены жилые зоны арестантов, были разгорожены и почти не охранялись. Поскольку арестанты вели все полевые и сельхоз. работы, то поневоле приходилось предоставить относительную свободу передвижения, иначе пришлось бы каждого пахаря, пастуха и возчика сопровождать отдельным конвоем.

Правда, в центре всех “свободных” зон, была расположена строгорежимная зона. Она высилась пугалом для всех открытых зон, для всех вольнохожденцев. Малейшая провинность, и человека запирали в строгорежимную зону. Кроме того, здесь жили все те, кого нельзя было отпускать ни на шаг без конвоя. Они выполняли те работы, где требовалось много рабочих рук одновременно.

В общем, Карлаг считался лагерем относительных свобод, и все тянулись туда. И все, кто со мной ехал, предрекали мне, что еду в Карлаг, судя по возрасту, состоянию здоровья и даже по обвинению в агитации. Это считалось самой лёгкой провинностью из всех пунктов к.-р. статьи.

Так полагали все, так полагал и я. Но люди полагают по-людски, а ЧеКа по своему. Опер. из Актюбинска, этот заядлый юдофоб, сделал такую ядовитую приписку к моему делу и дал мне такую сопроводительную, как самому тяжкому политическому преступнику. И начальство приходило в замешательство, что со мной делать.

Поэтому, когда подъезжали в Караганде, то всех едущих в Карлаг оставили в вагоне, чтобы они проехали до Карабаса (ж.-д. пункт Карлага), а всех подлежащих в Спецлагеря сняли в Караганде, в том числе и меня. Привели меня в пересыльное отделение карагандинской тюрьмы. Большинство здешних обитателей были коренные арестанты спецлагерей. Со мной сидели 2 врача, которые переводились в новое отделение спецлага. Один из них больше года ходил на общие работы. Это было для меня печальной новостью. Во всех прежде знакомых мне лагерях врачи поголовно использовались по специальности. Значит и передо мной предстоит возможность попасть на общие работы.

Здесь я встретил космополитов-евреев. Ими уже были забиты спецлагеря. Это были жертвы “коммунистической чистки” научных учреждений от еврейских учёных. Изгнание евреев со всех видных постов и научных институтов, началось задолго до позорного 1953 года, до знаменитого дела еврейских врачей-отравителей.

Встретил я здесь и группу молодёжи. Это были политические арестанты нового типа. На их одежде были прорезаны номера позора, но их дух не был сломлен и они не проявляли ни покорности, низкопоклонства, и даже осмеливались высказать открыто свою ненависть к режиму произвола и беззакония, нисходящему из Кремля.

## Полгода на пересылке в Карабасе

В спецлаг я всё-таки не попал. Для этого требовалось специальное постановление Особого Совещания из Москвы. А у меня была только злобная характеристика опера из Актюбинска. Её было достаточно, чтобы сбить с толку начальство и чтобы напугать его, но недостаточно, чтобы загнать меня в Спецлаг. Шёл этап в спецлаг, привели меня, и конвой отказался принять меня. Тогда меня отвезли в Карлаг. Но и там приёмная комиссия, глядя на характеристику, заколебалась и запросила в Москву.

Пока шли эти запросы, я просидел полгода на пересылке в Карабасе. И я здесь немало горя хлебнул. Работал ночным сторожем при каптёрке и поломойкой при лаборатории и выжидал, когда ж Москва ответит. Ни книг, ни друзей не было, только рожи воров и бандитов мелькают, и всякие унижения на твою голову сыплются.

Наконец прибыл ответ из Москвы, оставить меня в Карлаге. Это рассказал нач. санчасти. Значит, можно приступить к работе? Спросил я. — Нет, добивайтесь материалов из дома. Прошло ещё 2 месяца в мучительных ожиданиях, пока прислали материалы.

## Шантаж и вымогательство

Эти два месяца занимались делением шкуры неубитого медведя. Отыскалась аферистка зубной врач, пришла и заявила: “Заведующей будущего кабинета буду я, а если помешаете, то я буду писать доносы, пока вас не закроют”. Нач. санчасти мне заявил: “Ты гони её в шею, хозяином кабинета буду я. Я его открою и ты мне проценты будешь выплачивать. Принимать деньгами натурой, чем сможешь, тем и поможешь. Я ничем не брезгую. А доносить ты на меня не станешь, ведь я уже отбыл свои 10 лет, как и ты, и по той же статье. Кроме того, ты пожалеешь больного старика”. Ему уж было на самом деле 72 года. И он заплакал. Я сидел и слушал его и дивился: каких только не бывает на свете вымогателей и шантажистов.

А ведь я ещё не работал. Я сидел в пустой комнате, которая имела быть будущим зубным кабинетом и ждал, когда придут материалы и инструменты. А ведь дома не всё есть, многое прикупить надо и пересылка. На всё это средства нужны, а тут уже свора нахлебников нацеливается. Но что мне было делать. Я на всё согласен, лишь бы работать, иначе я с ума сойду.

Наконец прибыл инструмент, и я начал работать. Весь доход за сделанную работу шёл в кассу. Никто не задумывался, откуда берётся материал на все эти работы и кто несёт бремя расходов. Это был налог за жизнь, за право работать.

Часть работы приходилось делать совершенно бесплатно. Каждый день приходили солдаты из охраны, требуя то себе, то жене короночку или мостик. Попробуй не сделать, каждый из них готов тебя ущемить, а ты от всех зависишь, потому что полный произвол, каждая паршивая шавка может укусить. Сегодня он дежурит на вахте и он тебя совсем не выпускает на работу. Завтра он участвует в обыске и он отбирает у тебя самый нужный инструмент, который якобы не полагается хранить. А пока ты добьёшься вмешательства начальства, пройдёт несколько дней и ты понесёшь большой ущерб.

Но самую красивую сценку грабежа демонстрировал престарелый нач. санчасти регулярно два раза в месяц. Вот он сегодня явился рано утром и с ходу мне говорит: “Сын ко мне приехал, надо угостить, одолжи 200 рублей на водку”. Я достаю и даю ему 200 руб. Потом он увидел на стене мешок с сухофруктами, (он извещён что я вчера получил посылку, с этой целью он часто заходит на почту), он заинтересовался, что там такое. Я снял с гвоздя и показал ему. Тогда он стал распространяться, как он уважает сухофрукты. Я ему предложил отсыпать немного в мешочек и дать с собой. Но он говорит, что ему неудобно выносить в мешочке, лучше чтобы я ему насыпал в карманы. Он носил широкое пальто, а карманы до пола. Я стал наполнять их и весь мой мешок ушёл туда, и даже незаметно было. Потом он раскрыл шкафчик и увидел банки с консервами. Он аж облизнулся: “Какая знаменитая закуска получится”. Он их тоже сгрёб и всё в те же карманы опустил. Наконец он всё опустошил и стал уходить, а на прощание всё та же песня: “Смотри, не выдавай меня, мы оба старики и должны жалеть друг друга”. Как он меня жалел, вы видели. И всё таки я не собирался выдавать его. Он бы сжил меня со света и все “поборники правды” из начальства были бы на его стороне. Они все этим занимались и высасывали последнюю каплю крови из своих невольников.

## Охотники за золотыми зубами

Особую статью занимали в лагере золотые зубы. Конечно, после того, что мы узнали, что в немецких концентрационных лагерях проделали в области сбора такого золота, то о наших лагерях мало чего расскажешь. Я не знаю, что делали с золотыми зубами у арестантов-мертвецов. Было во время войны, когда оперуполномоченный в Н.-Тагиле, принёс нам, зубтехникам, большие щипцы и требовал, чтобы мы вырывали золотые зубы у мертвецов и сдавали в Опер. отдел. Мы уклонились от этого дела и не знали, как опер. вышел из положения.

Но что касается живых арестантов с золотыми зубами, то их преследовали всякими предложениями, пока они “добровольно” не соглашались срезать свои коронки, обменяв их на продукты или одежду, на перевод на лёгкую работу или на освобождение от работы на столько-то дней. Это было не официально и не принудительно, но в большинстве случаев оказывался такой систематический нажим, что жертва вынуждена была поддаваться. То же самое произошло со мной. Я прибыл в лагерь с полным ртом золотых зубов и, заметив это, несколько начальников до тех пор деликатно преследовали меня, что я вынужден был срезать свои зубы и переделать для них. Они не применили никаких насильственных методов, но я понимал свою полную зависимость от них, и я сам отдал. Пришёл начальник второго отдела, он ведал всяким этапированием и он мог “невзначай” загнать меня туда, где Макар телят не гонял. Я ему сделал зубы. Он обещал оплатить за материал, потом он забыл об этом. Проведав об этой работе, пришёл зам. нач. лагеря и заказал себе подобную работу. Потом явился Оперуполномоченный, блюститель порядков и законности в лагере. Он тоже выразил надежду, что смогу найти золото для небольшого ремонта его зубов. Я кипел от негодования от этого мародёрского нашествия начальства. И я на минутку заколебался, смогу ли я найти благородный металл. Надо признать, что он мне ничего обидного не сказал, но за это колебание он со мной расплатился сполна. Не помогло и то, что я его вскоре снова пригласил, при нём срезал с себя мостик, объясняя что зубы у меня заболели под коронками и чтобы их полечить, надо освободить от корон. И этот снятой мостик хватит для него. И так я начал и ему делать золотые зубы, но закончить не удалось, (об этом выше).

## В лапах мародёров

Слепому грамота, что если б у меня были на воле десяток родственников, и все бы они упорно работали и помогали бы мне, всё равно не удалось бы прокормить эту банду мародёров зубами и золотом. Но у меня никого не осталось на воле, и помочь мне некому было. Пришлось самому изыскивать средства, чтобы всё это выдерживать, если я хотел продолжать оставаться на работе. Пришлось кроме выполнения плана и удовлетворения мародёрского запроса, заняться частной практикой, хотя бы в таких пределах, чтобы оплатить присылку материалов.

Это и предало меня в руки опера, и он со мной рассчитался за моё колебание дать ли ему золото, вернее, вырвать свои последние золотые зубы и отдать ему в рот. Он давно получал доносы на меня от зубнихи. По её подсчётам, я уже накопил 25 тысяч. Это за 2 м-ца работы?! Опер понимал, что это несуразица и вымысел. Он решил подослать мне в пациенты одного из своих сексотов, чтобы конкретным примером доказать, что я не все заработки отдаю государству, а некую часть присваиваю себе.

Был у нас возчик на кухне. Он привозил со склада продукты. Вот он и пристал ко мне, чтобы я ему вставил зубы. Он мне показался подозрительным и я его всё посылал за разрешением, чтобы официально ему сделать работу. А он неотступно следовал за мной, чтобы ему вставить частным образом. Наконец я подался на его просьбы и сделал ему протез. В назначенный день он пришёл за зубами, а денег не принёс. Я отказался выдать ему. Тогда он вечером явился с оперативником и забрали зубы и потребовали аванс обратно. Аванс они пропили, а зубы получил пациент. Через неделю он явился, чтобы я поставил ему зубы на цемент. Я остолбенел от такой наглости. Расчёт у него был простой: раз я еврей, а все евреи трусливые, то я испугаюсь и покорно исполню его требования. А я хладнокровно взял у него зубы, положил на железную плиту и ударил молотком, чтобы расплющить их. Получилось неметко, сплющилась одна сторона и мостик полетел на пол. Тут между нами завязалась борьба, я хотел поднять, чтобы ещё раз ударить, но он сумел завладеть им. На наш шум прибежали рабочие столярной мастерской, расположенной рядом. Они ему набили морду и вытолкнули.

Он сразу направился к своему шефу оперуполномоченному, искать у него расправу надо мной. Последний вызвал меня и предложил одеть протез. Я категорически отказался, заявил, что не позволю, чтобы доносчик и предатель носил мои зубы во рту. Этот мой отказ покориться озлобило всё начальство против меня. Арестант не смеет протестовать, тем более политический, а если он ещё протестует, то его следует растоптать. Опер мне заявил, что он не позволит, чтобы я здесь работал.

Через пару дней явилась ко мне целая комиссия, чтобы обыскать и описать всё. Обыскали тщательно. Искали те 25 тысяч, указанных зубнихой в заявлении. Но никакого клада не было обнаружено. Потом собрали инструмент, чтобы сдать на склады. Я запротестовал, инструмент сдали в камеру хранения. А на столе лежал мой разобранный золотой мостик, приготовленный для опера. Я им это объяснил. Они его свесили и оставили до выяснения с опером. Но про себя я подумал, что опер уж теперь не придёт за зубами, раз он открыл против меня военные действия. И как только комиссия вышла за порог, я начал восстанавливать свой золотой мостик, чтобы вернуть его на место. Я успел только сплавить в один кусок, как увидел в окно, что комиссия возвращается. Что-то она быстро вернулась назад. Я только успел вложить золото в руки своей помощницы и попросил её удалиться с ним. На пороге она споткнулась с членами комиссии, но успела проскользнуть. Как я догадался, они вернулись за золотом. Опер никак не рассчитывал расстаться с ним. А мне теперь уж ни за что не хотелось отдать ему, раз он так бесцеремонно разорил меня. Комиссии я показал на первый попавший мостик во рту и сказал, что это он. Они скептически отнеслись к моему объяснению, но не подали виду. А инструмент они собрали и сдали в камеру хранения.

## Вынужден стать зубным врачом

Таким образом, кабинет закрыли, и я опять у разбитого корыта. Сижу в зоне и околачиваюсь без дела целыми днями. Меня решено выслать в самое дальнее отделение, куда ссылаются за всякие провинности. Это отделение мне досталось по выбору опера. Уехал я туда в мае 1952 года, но до отъезда я провёл 2 месяца мучительного безделья и неизвестности.

Наступил день отправки. Повезли меня и многих других на автомашине в пустынную карагандинскую степь. По дороге вольных селений не было, всё арестантские посёлки или ссыльные. Проехали 120 километров и прибыли в Исень-Гильду, новое место моего пленения.

С первых шагов я встретил разочарование. Здесь ждали зубного врача, а прислали зубного техника. Нач. Санчасти заявила мне, что отныне я зубной врач. Я запротестовал: “Я знаю только протезирование а лечением я никогда не интересовался и не занимался”. “А здесь вам придётся заниматься”, — заявила она мне. Я категорически отказался и мы ни к чему не пришли.

Но пробыв подольше здесь на участке и повидав, кто и как здесь лечит зубы, я пришёл в ужас и понял что права Нач. Санчасти. Вся медицина для обслуживания 1000 человек была здесь сосредоточена в больнице. Возглавлял больницу врач-венеролог, а может и не врач, а просто мошенник. (В лагере определяли специальность не по диплому, а по устному заверению, плюс некоторые практические знания). Это был молодой преступник, состоявший в большой дружбе с воровскими вожаками. Он для них выписывал всякие наркотики, а они ему поставляли водку и деньги. Что в нём было от медицины, трудно сказать, но он умел пользоваться справочником врача и лавировать между подводными камнями диагностики. И поскольку здесь никто не мог проверить его, то он прослыл знатоком медицины.

В помощь себе он подобрал двух молодых парней, подручными, или как он их называл “медбратами”. Один из них был конокрадом, а второй карманником. Доктор их кое-чему научил, и вот они занимались всякими болезнями, в том числе и лечением зубов. Зубы они не лечили, а рвали. Они это проделывали так варварски, что от первого наблюдения у меня самого разнылись все зубы во рту. У них были две пары щипцов, которые они употребляли с одинаковым успехом для удаления зубов и выдёргивания гвоздей. Этими щипцами они бывало захватят зуб и так усердно его расшатывают что голова у пациента дёргается, а зуб ломается.

Понаблюдав эту зубную “хирургию”, я понял что мой долг заняться ею, хотя я никогда этого не делал. Мой долг спасти этих несчастных пациентов из рук конокрадов и карманников. Я всё таки когда-то знакомился с курсом зубоврачевания. Правда это было только чтением для интереса, а не для практической деятельности. К тому я ещё всё это забыл. На счастье, этот институтский учебник был в моём арестантском арсенале, и я тут же начал штудировать его с пером в руках. Перво-наперво я познакомился с главой об экстракциях, запомнил как наложить щипцы, какое движение сделать и чем помочь при послеэкстракционных осложнениях. Потом я изучил болезни зубов и как их распознавать.

Наконец я заявил нач. санчасти о своём согласии лечить зубы, снова оговорив своё незнание и неопытность и объяснив, что только чувство человеколюбия заставляет меня взяться за это дело, чтобы спасти людей от помощи местных “докторов”.

При этом я поставил условие, снабдить меня минимумом инструментов и медикаментов.

Но меня снабдили только той парой щипцов, которыми дёргали гвозди, а из медикаментов только зубные капли. На мои жалобы о недостатке медикаментов Нач. Санчасти рассказала мне, как ей самой пришлось работать. Работала она на заброшенном участке терапевтом и ничего у них не было кроме питьевой соды. Вот они расфасовали несколько сот порошком и разложили в ящик по отделениям с различными названиями и выдавали эту соду при всех болезнях: головная боль, простуда, понос и т. под. Таким же манером она рекомендовала и мне лечить всех зубными каплями. Согласиться на такое лечение я не мог уж по тому одному, что действие капель продолжается 10-15 минут, а ко мне придёт бандит с дикой зубной болью, а я ему капли. Через полчаса он обнаружит обман, вернётся и проломит мне череп.

Все мои доводы ни к чему не привели, и хотя я послал десятки петиций в Санотдел и аптекоуправление, я в течение целого года пребывания на этом участке не мог добиться получения ни одной пары щипцов. С медикаментами обстояло немного лучше но мышьяковистой пасты, я ни разу так и не получил, а без неё никакое лечение зубов немыслимо.

Это не означает, что лагерь не снабжается мединструментом и медикаментами. Мне самому пришлось потом побывать в аптекобазе и там было завалено всякими инструментами и медикаментами. Вся беда, что распределение происходит бюрократически, а не по запросам. Зубные щипцы были задолго до меня получены в огромном количестве на базу. С базы их распределили по отделениям, а там, где не было зубного врача, они исчезли, а если врач появился после, то ему надо ждать несколько лет, пока опять не придёт централизованная засылка. В моих требованиях просто зачёркивали всё, чего нет на складе и никто не задумался где-то достать и прислать.

В результате работы такими щипцами, двумя вместо 24, которые должны быть в полном комплекте, я часто зубы ломал, а не удалял. Этим вызывал неуважение пациентов и недовольство самим собой. И только когда мне удалось получить щипцы из дому, у меня пошло дело на лад.

## В царстве жуликов и бандитов

С первого дня приезда в Исень-Гильду меня поместили в центральную режимную зону. Что она из себя представляла? Царство жуликов и бандитов. Они здесь творили свой закон, а администрация не чинила им никаких препятствий. Всего населения на участке было 500 чел., большинство которых сидели за политические статьи, со сроком в 25 лет, были и бытовики и мелкие воришки.

Воровских вожаков было всего 15 человек. Они вели жизнь аристократии лагеря, спали на мягкой постели, носили чистое бельё. Ухаживали за ними подобранные ими слуги, которых звали “шестёрками”. Кроме слуг они заводили себе молодых арестантов для постели. На работу они не ходили, считая всякий труд позорным занятием. Но если им захотелось выйти из зоны, куда-нибудь прогуляться водки напиться или к женщинам, то охрана шла им навстречу за богатые взятки.

На участке они завели такой порядок. Ночью, когда работяги, измученные непосильной работой длинного дня, спали мёртвым сном, они затевали гульбу, игру в карты и пьянку. Они отправлялись на кухню и приказывали поварам вынуть мясо из котлов и отнести к ним в барак. Общая кухня была в полном их подчинении, и всякий лучший кусок доставался им и их прихвостням, а работягам — что останется. Также они распоряжались в ларьке. Лучшие товары они себе забирали.

Были у них ещё две статьи дохода, посылки и зарплата. Когда приходили посылки на почту, то на участок поступили извещения арестантам. Но раньше всех узнавали об этих посылках воры. И каждый, получая посылку на вахте, должен был предварительно занести её к ворам в барак. Они просматривали её и всё самое лучшее оставляли себе, кое-что уделяя хозяину. А если случалось кому нарушить этот порядок, то его били до тех пор, пока не сделают его калекой. Мне пришлось наблюдать одного такого упрямца, так ему отбили почки и лёгкие и не оставили в покое даже в больнице. Он обо всём этом тайно сообщил оперу, но тот и не думал вмешаться.

## Воры облагали зарплату работяг

Когда наступал день выдачи зарплаты, то копия ведомости заранее доставлялась ворам, чтобы они были в курсе, кто сколько получит и какой взнос он должен внести ворам. Надо сказать, что арестантская зарплата — это вопиющее издевательство над всеми законами человечества. Несмотря на то, что руками арестантов сооружены абсолютное большинство величайших строек страны, то этим строителям выплачивали мизерные гроши. Раньше это называлось премиальное вознаграждение, т. е. не обязательное, если барин хочет, то он премирует, а не хочет, так без премии оставляет. Почему то её потом переименовали в зарплату. Но производились такие чудовищные расчёты, что на руки причиталось получать гроши. Во первых, если вольный обязан работать 8 часов в день, то арестант — 10. Следовательно он должен выработать 125% дневной нормы вольного. Значит, каждая единица выработки соответственно удешевляется. Плюс к этому арестант получал 50% ставки вольного. Дальше идут принудительные вычеты за одежду и питание, даже если человек ими не пользуется. И над этим ничтожным остатком, производятся ещё какие-то тёмные махинации, в которых я никак разобраться не мог. В результате я получал вместо ставки в 675 руб. в месяц, 78 или 90 руб.

И вот из этой зарплаты, которую так старательно обкорнали официальные вольнонаёмные воры, следовало ещё сделать взнос лагерным ворам.

Они действовали совершенно открыто. Приходил кассир и усаживался в кабинете нач. участка. Кассира сопровождал надзиратель, который следил за порядком. Арестанты выстраивались в очередь в коридоре у дверей кабинета. И тут же в коридоре, стояли полномочные воров и каждый выходящий из кабинета с зарплатой вносил им названную ими сумму.

Об этом открытом грабеже знало всё начальство, а надзиратель видел это своими глазами, но никто не препятствовал. Создавалось впечатление, что начальство лагеря заинтересовано в безграничном усилении гнёта над покорным и честным работящим людом. Мало того, что оно само пожирало их и подвергало всяким притеснениям и унижениям, то их ещё отдавали на растерзание ворам.

## Кто такой мой дневальный

Прибыв на участок, я через пару дней подобрал себе кабинку. В ней, располагал я, будет мой зубопротезный кабинет и здесь же жить буду. Воры как хозяева участка, часто заходили, оглядывали и уходили, не задевая меня. Так длилось до тех пор, пока я не получил посылку. Я только принёс её с вахты, как уже вслед за мной вошли двое и представились: “Мы пришли от воров и требуем уделить нам часть посылки”. Эта наглость меня страшно возмутила, но я не показал виду, а решил сыграть на свою общеполезную профессию (я знал что воры врачей не трогают, ожидая от них другие услуги). Я сказал: “Может завтра вы придёте ко мне зубы лечить, а сегодня явились посылку отобрать”. Один из них заметил: “А может, он прав” и ушли.

Но мой дневальный пристал ко мне, что напрасно я иду на разрыв с ворами, что надо им уступить и угостить, что здесь на участке так заведено. Чтобы отделаться от его ворчания, я ему разрешил взять кое-что из посылки и отнести ворам, что он и сделал. А на другой день он мне сообщил, что воры остались недовольны моим подарком, а главное моим поведением. Они сравнивали меня с врачом больницы и его помощниками. Те охотно вели с ними компанию и вместе водку пили, а я ими брезгую, хотя стараюсь скрыть это. Поэтому они решили лишить меня привилегий врача и грабить как только можно. Надо сказать, что и дневальный был недоволен моим пренебрежением ворами. Он их очень уважал и был с ними дружен. Кто же такой был мой дневальный? Это был старый еврей, он показался мне простым и недалёким человеком. Всю жизнь он прожил бедным ремесленником-шапочником. Во время блокады Ленинграда он сильно голодал и много пережил. Эти переживания, видимо, совершили переворот в его психике. Он не захотел больше жить скромной жизнью шапочника и стал директором крупного магазина при одном из Ленинградских заводов. Всё шло у него очень удачно, он зарабатывал десятки тысяч рублей в месяц, совершенно “честно” как он говорил. Его месячный расход дошёл до 15 тысяч. Он устраивал званые вечера и за стол садилось до 50 персон гостей. Стол бывал сервирован разными винами и деликатесами. Он не забывал и начальство, он взяток не давал, но доставал им всего что было очень трудно доставать и по очень сходным ценам. Он даже отвёз один раз к поезду посылку зам. министру, посетившему их завод. Он это сделал по просьбе директора. Вообще он был человек очень услужливый и мог с людьми ладить. И он бы проработал всю жизнь и получил бы много отличий и наград, как работают и отличаются сотни тысяч снабженцев, похожих на него как две капли воды.

Подвела его денежная реформа. Я выше рассказал, как государство ограбило десятки миллионов тружеников одним махом, уничтожив их сбережения. Такой пример лёгкой наживы государства не мог не соблазнить слабохарактерные натуры, всегда готовых подражать всякому грабежу и разбою, если всё это проходит безнаказанно. Но на сей раз они ошиблись. Государство заранее предусмотрело, что найдётся немало охотников погреть руки на этом гигантском грабеже и везде расставило своих зорких стражей для уловления охотников к лёгкой наживе. И многие попытавшиеся заработать на реформе были пойманы и строго наказаны.

Вот и наш шапочник-директор во время реформы внёс в кассу своего магазина 30 тысяч рублей, якобы вырученных за продажу каких-то товаров. А товары оставались на месте и за них предполагалось получить выручку новыми деньгами, которые вернуться директору в карман. Проделка эта была обнаружены и он получил 15 лет, а теперь он сидел и удивлялся, за что его наказали, такого “честного” человека.

На участке он жил в бараке воровских главарей и так к ним приспособился, что между ними воцарилась атмосфера взаимного уважения. Он очень уважал воровских вожаков и восторгался благородством их поступков. Своим незадачливым умишком он не мог постигнуть ту простую истину, что люди, презирающие труд и тружеников и не брезгуют воспользоваться плодами презренного труда чужих рук, — что такие люди вредные и презренные паразиты, хуже хищных зверей.

Об этом его уважении к ворам я узнал впоследствии, а вначале моего прихода на участок он ко мне присосался таким бедолагой, таким бедным беспомощным старым евреем и предложил мне свои услуги в качестве дневального будущего кабинета. Я его пожалел и принял к себе, и только через некоторое время спустя я понял, что с его помощью воры установили за мной постоянный надзор.

## Строю баррикады против воров

Вначале они явились ко мне как сотрапезники. Стоило мне сварить себе кусок рыбы или чего другого, с большим трудом доставленного из Зоны, они тут же являлись с предложением “помочь” мне пообедать.

Потом они стали приходить зубы вставлять. Под разными предлогами я им отказывал. Но однажды мой дневальный привёл своего соседа по бараку, знаменитого вора и стал просить, за него поручившись, что за всё будет уплачено. Он его расхваливал, что это благороднейший человек на свете. Похвалам я не придавал значения, но поручительству поверил, в чём мне пришлось потом раскаиваться. Он мне не только не уплатил ни копейки, а через пару дней после установления зубов он явился с требованием, чтобы я ему вернул деньги, якобы уплаченные им за работу, и вернул в двойном размере и не позже, чем через 10 минут. А в дальнейшем, заявил он мне “воры требуют ежемесячно отчислить им по 500 руб., тогда они мне разрешат работать”.

На самом деле весь мой месячный доход не достигал и половины этой суммы. Я конечно, категорически отказался дать деньги сейчас и в будущем. Они мне предоставили полчаса на размышления, а через полчаса вернулись.

Но прежде чем рассказать, что дальше произошло, расскажу что этому предшествовало. Для производства коронок требуется специальный пресс. В Карабасе я пользовался казённым прессом, а здесь я выписал себе из дому. При сборке одна из главных деталей осталась незавинченной, и её стащили. Я поднял шум, что работать не смогу, пусть вернут деталь. Явился посредник и потребовал 500 руб. выкупа. Это превосходило стоимость пресса в 3 раза. Я предложил 50, но они и слушать не хотели. Тем временем я узнал, чья это проделка и сообщил оперу. Я надеялся, что они вмешаются и прижмут вора и тот вернёт деталь. Но они не любят ссориться с ворами, они герои только против политических. Они не вмешались. “Расхлёбывайте как хотите”. Деталь продержали целый месяц, лишив меня возможности работать. И когда узнали, что я заказал новую мне, вернули старую. Это дело с деталью длилось целый месяц, весь участок шумел и волновался, будучи заинтересованным, чтобы я скорей приступил к работе, а администрация молчала. Отсюда я себе сделал вывод, что если у меня вспыхнет конфликт с ворами, мне надеяться не на кого, а придётся действовать на свой страх и совесть.

И вот теперь, когда мне дали полчаса на размышления, я знал что я один и беспомощен, но я не хотел идти ни на какие компромиссы. Когда воры пришли снова, я им показал на ладонь: “Так же верно что на ладони волос не вырастет, так же верно, что вы от меня денег не получите”. Дипломатические переговоры закончились и они приступили к действию. Они схватили меня за горло, а другой занёс над моей головой бормашину. Я вырвался из их рук и выскочил на улицу. Но и на улице, против моих дверей их было несколько десятков. Тогда я решился бежать на вахту и, рассказав всё надзирателю, заявил, что не вернусь на участок, пусть меня сажают в карцер (существовало неписанное правило, что если на участке случился конфликт, который грозил смертью, то обречённый на смерть бежит на вахту, там его сажают в карцер, куда к нему никто не проберётся и он сидит 2-3 м-ца, пока не случится этап в другой лагерь, куда его отвозят. Вот я и решился на такую меру.)

Но надзиратель, посовещавшись с кем-то из начальства по телефону, решил, что положение не так опасно, ведь я ещё не получил ни одного серьёзного увечья, и не согласился представить мне убежище в карцере. Но мне он об этом не сказал, а наоборот, согласившись с моими доводами, он только предложил сходить нам вместе за чемоданами. Не подозревая никакого подвоха, я пошёл с ним, а по дороге он незаметно сбежал от меня, оставив меня на произвол воров.

Убедившись, что не на кого положиться и некуда идти, я зашёл к себе в кабинку, забаррикадировался изнутри и не впускал к себе никого. Всю ночь я просидел с какой-то железякой в руках, чтобы проломить голову первому, кто заберётся. Прошла беспокойная ночь, наступил не менее беспокойный день. Подослали малолетку и он стал у меня на глазах вынимать стёкла из моего окна, чтобы сделать меня уязвимым с двух сторон. Я уже начал сооружать вторую баррикаду у окна, как явились больные с сильной зубной болью, но я отказался и их впускать, не зная как отличить мнимого больного от настоящего. Тогда больные позвонили нач. санчасти, что зубврач сидит забаррикадировавшись и никого к себе не пускает. Она сама прикатила на участок и пришла ко мне с врачом больницы. Одной ей было опасно пройти на участок, а при блатном враче никто не посмеет приблизиться.

## Спасла меня женщина

Я рассказал ей обо всём случившемся и заявил категорически, что, пока надо мной будут висеть угрозы воров, я работать не буду. Или пусть выведут за зону, или я больше не зубной техник. Потерять меня как специалиста ей не хотелось, она только вступила в должность и была бедна кадрами. И она дала мне обещание вывести меня за зону. Это, конечно, от неё не зависело. На это требовалось согласие пяти начальников: нач. отделения, охраны, опера и др. Все они опасались моей повторной судимости как врага народа и всяких страшных сопроводительных приписок, вроде той которой меня наградил актюбинский опер, или Чимкентская внутренняя тюрьма, за мою якобы строптивость. Никто из них не хотел поручиться, что я не сбегу.

Но нач. санчасти имела два неотвратимых качества. Это была фронтовая медичка и всегда умела настоять на своём. А где настойчивость не помогала, она пускала в ход свои женские чары. Нач. отделения был ею очарован и это спасло меня от произвола воров. В один день она добилась всех подписей и к вечеру она уже вывозила меня из зоны. Она не уходила из зоны, пока я не погрузился и не выехал.

Но начать работу я не смог. Свалилась другая беда. Открылись на ногах трофические язвы и я еле передвигался. Пришлось наложить гипс и я пролежал два месяца. Начальство открыто стало поговаривать, что я симулирую и увиливаю от работы. Ноги ещё не зажили, но пришлось содрать гипс и приступить к работе. Дали мне отдельное помещение и я начал лечить, удалять и вставлять.

Поступило 120 заявлений и все хотели сразу получить зубы, а на эту работу требовалось не менее полгода. Я установил очередь, пошло недовольство, особенно шумели воры, которые не могли простить меня что я улизнул из их лап. Когда Нач. отделения явился в режимную зону, воры окружили его и предъявили ему свои претензии на меня. Он меня вызвал в кабинет и осыпал меня бранью и угрозами. Я попытался оправдаться, но он не разрешил мне слово сказать. Тогда я заявил что раз и нач. отделения встал на стороне воров против меня, то я от работы категорически отказываюсь. Твёрдость моего отказа возымела действие, меня выслушали и предложили провести разъяснительную работу среди воров. Были ещё неприятности от доносов, что я чересчур хорошо питаюсь.

## Партия возглавила антисемитизм

Но всё это были мелочи. Надвигалась чёрная туча, в Москве объявили о процессе еврейских врачей-отравителей. Это была самая высшая точка антисемитизма, захлестнувшая весь социалистический мир.

Антисемитская политика Гитлера и его расправы с евреями не могли не оказать своего гибельного влияния и на некоторую часть русской армии. Традиции царского антисемитизма были ещё живы во многих сердцах, а слухи, доходившие от гитлеровской армии, что можно безнаказанно бить и грабить евреев, подогревали эти старые традиции.

Можно было приглушить и приостановить эти вредные влияния. Но получилось наоборот. Под влиянием Сталина эти антисемитские настроения были возглавлены партией и правительством, и была втянута вся страна в эту гнусную кампанию. Антисемитизм стал проповедоваться со страниц всех газет и журналов, стал рассылаться тайными циркулярами из ЦК ВКП(б). Атмосфера разжигалась с 1947 года и завершилась средневековым процессом врачей в 1953 году. Это высшая точка расцвета, после чего он, под влиянием запада, немного приглушается, но не изгоняется. В отличие от царского антисемитизма он немного модернизируется. Раньше кричали “бей жидов”, а теперь: “бей сионистов и государство Израиль”. Раньше писали “все жиды спекулянты”, а теперь (2 сент. 1957 г. в Правде) пишут “все сионисты спекулянты”.

В результате десятилетней войны (1947 — 1957 г. г.) Коммунист. партии с еврейством внутри страны, уничтожены еврейский язык, запрещена еврейская письменность, физически уничтожены еврейские писатели и культурные деятели, закрыты еврейские театры и школы, совершенно отрицается существование еврейского народа. Нас заживо похоронили и заставляют признавать себя мертвецами, якобы мы полностью ассимилировали и поглощены Иваном. Одним словом, из Кремля вышел циркуляр, что евреи больше не существуют, а посему они не должны подавать никаких признаков жизни.

Как я уже писал, в начале 1953 года Коммунистический антисемитизм дошёл до апогея. Зверь был спущен с цепи. Дело врачей было сигналом к открытой погромной агитации. Все газеты писали фельетоны что евреи пробрались на самые тёплые места. Они хитры, они стали лучшими музыкантами, врачами и учёными. И пошло повальное увольнение еврейских врачей и изгнание учёных. Дошло и до Карлага. По первому списку сократили 17 врачей евреев, вслед за тем по второму — 22 врача. Оголяли медицинские участки, оставляли целые посёлки без врачебной помощи, лишь бы изгнать еврейский дух. Газеты ежедневно писали разоблачительные статьи против евреев. По тону и характеру эти статьи не уступали черносотенным статейкам юдофобской газеты “Копейка”, издававшейся в Петербурге в царское время. Разгулялась Коммунистическая реакция и перещеголяла царскую.

## Как я закладывал рак в коронки

А народ впитывал в себя эту вонючую гадость со страниц газет и сам стал сочинять и распространять легенды. Приехал наш экспедитор из Долинки (центральное управление Карлага) и распространил слух, что долинский зубной техник еврей повесился и оставил письмо, что всем больным, кому он сделал протезы, он вложил рак в коронки.

У нас началась паника. Раз все еврейские врачи отравители, то, наверно, и наш зубной техник (имели в виду меня) заразил нас раком. Сразу сократились посещения. Кому была положена временная пломба, не пришёл за постоянной. Кто внёс деньги за протезы, стал требовать их обратно, отказываясь от готовых протезов. Хуже всех себя чувствовали, которые уже носили мои протезы во рту. Они ходили к врачу больницы, чтобы он обследовал их, нет ли рака, а другие умоляли срезать эти протезы.

Через пару дней, у нас распространилась новая легенда. В Караганде пришла посылка врачу-еврейке. Почтовикам посылка показалась подозрительной, они её вскрыли, а она оказалась наполненной блохами, заражёнными сыпным тифом. Блохи распрыгались и бедные почтовики все заболели тифом. Их отвезли в больницу, а еврейку в тюрьму.

Мы жили в медвежьем углу, совершенно оторванном от человеческого общества, но легенды эти к нам доносились молниеносно, как бы ветер приносил их на своих крыльях. И каждый день прибывали всё новые, всё более чудовищные, и евреи в них рисовались настоящими людоедами и врагами рода человеческого.

## “Джойнт” спустился из Москвы в Карлаг

Творились легенды и официальными органами государства, органами гос. безопасности. Решили и у нас открыть филиал “Джойнта”, у нас в “Карлаге” и даже у нас в Исень-Гельде. На самом деле, почему же нет!? Москва обнаружила свой центр “Джойнта” почему не может быть у нас филиал этого центра? Но что это за бред, давайте разберёмся. Московских еврейских врачей представили агентами “Джойнта” (это международная благотворительная сионистская организация, прекратившая всякую связь с русскими евреями с начала революции), а “Джойнт” МГБ представил якобы филиалом американской разведки.

Вот наши МГБисты и решили раскрыть у нас организацию “Джойнта”. Жребий пал на наше отделение и на меня как на главную фигуру. Ко мне пристегнули ещё двух культурных евреев, один Московский прокурор, работник генеральной прокуратуры, человек с обширным образованием, знаток восточных языков, ранее работавший в Персии, советником Советского посольства, а потом уволен оттуда как еврей. Сидел он за взятку в прокуратуре, или как он говорил по ложному обвинению. Второй был инженером крупного Минского завода. Меня прочили главным в этой Джойнтовской тройке, потому что я вторично сидел по политическому обвинению и поддерживал связь с государством Израиль, попросту переписывался с братом, живущим в Израиле.

Приехал представитель оперотдела из Долинки, вызывали всех евреев, спрашивали по поводу меня, подсказывая им такие показания, которые должны были изобличить меня как агента “Джойнта”. Вызванные ничего не рассказали мне, но вдруг стали избегать меня. А прокурор однажды, глубокой ночью, ворвался ко мне белее снега, которого он забыл стряхнуть с себя. Он шёл с допроса и был на смерть перепуган. Он умолял меня говорить на допросе, что я его не знаю и никогда с ним не разговаривал, чтобы я его не втянул в то ужасное Джойнтовское дело.

С этих его слов мне стала ясна та сеть, которая уже с некоторых пор плетётся вокруг меня. Наутро увезли в Центр. изолятор минского инженера, боясь, что он мне всё расскажет. Чего им не хватало, чтобы взять меня, я не знал, но знал, что мой арест отложен до след. приезда представителя опер. отдела. Меня предполагалось сразу посадить и не выпускать, чтобы я, не дай бог, не драпанул бы. Таким образом, мне уже подготовили четвёртое обвинение в политических преступлениях против Сов. Государства. Первое в 1937 году обвинение в антисоветской агитации и шпионской деятельности в пользу Польши; второе — в 1938 году — шпионаж в лагере (на участке, где пробыл меньше суток); третье в 1950 году — восхваление жизни заграницей и охаивание нашей; четвёртое — в 1953 году обвинение как агента Джойнта.

Четвёртый арест и обвинение не состоялись. Пока представитель опер. отдела ездил туда и обратно, московское дело врачей было аннулировано, под давлением мирового общественного мнения. В коммунистических партиях Запада поднялся протест против этого средневекового процесса в России. Рассказывали, что когда Вышинский, министр иностранных дел Сов. Союза, приехал в Нью-Йорк на ассамблею ООН, то навстречу ему вышла массовая демонстрация и все демонстранты носили портреты Сталина, Гитлера и библейского Амана. Подчёркивалось, что Сталин — это Аман нашего времени. Требовался большой подвиг, чтобы круто, по революционному поломать весь этот антисемитский хлам, нагромождённый за последнее Сталинское пятилетие, поломать и вернуться к Ленинским нормам в еврейском вопросе. Пришлось бы признать перед всем народом и всем миром, в какое болото завёл страну этот Коммунистич. Бог и что это ошибка не одного человека, а вся партия без единого протеста покатилась в болото антисемитизма, самого низкопробного пошиба. Такой подвиг оказался не по плечу партии, давно выродившейся из сообщества революционеров в верхушечный партийно-бюрократический аппарат. Партия оказалась неспособной отречься от Сталина, от сталинизма и осудить всю его политику, в которой сворачивание на путь махрового антисемитизма, вовсе не единственное и не самое главное отступление от революционного пути.

Оказавшись неспособной отменить антисемитский сталинский курс, партия совершила только показной жест — она отменила “дело врачей”, девяти кремлёвских врачей, не позаботившись восстановить и реабилитировать тех сотен тысяч еврейских врачей и учёных, репрессии против которых были тесно связаны с делом врачей, связаны с гонениями на весь еврейский народ.

## Отравление офицера

Провалившееся дело “Джойнта” у нас в лагере, обозлило начальство против меня, и они искали другие поводы, чтобы расправиться со мной. Пришёл нач. режима с жалобой на боли в виске, приписывая это больному зубу. Я попытался зуб вытащить, но неудачно. Боли продолжались, а через шесть дней поднялась очень высокая температура. Врачей, чтобы определить причину болезни не было. Но была медсестра, она посетила больного и установила, что я ему нанёс общее заражение крови, стремясь уничтожить советского офицера. “Дело врачей” было аннулировано, но евреи не перестали быть отравителями. Диагноз медсестры был столь авторитетным, потому, что она была жена зам. нач. отделения лагеря, он же секретарь лагерной парторганизации. Я рвался к больному, чтобы доказать абсурдность диагноза, но меня не допускали к нему, а отправили в центральную больницу. Там установили, что больной давно страдает от гайморита, ещё до посещения меня. Но начальство нашего участка скрыло этот новый диагноз, и я ещё долго ходил в отравителях перед лицом всех людей участка. Только через два месяца приехал к нам нач. санотдела главного управления Карлага, честный молодой врач, далёкий от всяких легенд и кровавой клеветы против евреев. На собрании наших медиков он меня реабилитировал от обвинения в преднамеренном отравлении советского офицера, нач. режима участка. Он высмеял диагноз медсестры (привлечь её к ответственности за нарочитую клевету он, конечно, не посмел, это противоречило всей ситуации страны).

Провал обвинения меня в причастности к “Джойнту” озлобил против меня всё начальство нашего участка. Они торжествовали, когда против меня была воздвигнута клевета в отравлении советского офицера, а теперь, когда и эта клевета была разоблачена Нач. Санотдела, особенно озлобилась медсестра, виновница этой клеветы и её муж, секретарь парторганизации, сверхбдительный разоблачитель всех враждебных проделок опекаемых им врагов народа на участке.

Я считался в его списке врагом № 1, а теперь я стал личным врагом его и жены. Они зорко следили за мной, не поймают ли меня хоть на нарушении лагерного режима, если не удалось приклеить мне новое обвинение в политическом преступлении. На таком нарушении режима меня легко было поймать. В лагерном режиме я усматривал нашего злейшего врага, он был построен так, чтобы сводить нас в могилу. Где я только мог, я нарушал этот режим, чтобы хоть немного ослабить затянувшую на нашей шее петлю его.

Медсестра каждый день заглядывала, проходя мимо, что там варится в моей кастрюле, и регулярно доносила мужу, чем я питаюсь. Однажды им удалось поймать меня на частном заказе. Меня предал фельдшер, работавший вместе с медсестрой. Он тоже был заключённый и стремился к двум целям, как бы уничтожить всех евреев и как бы угодить всему начальству. Скоро ему удалось одним махом обе цели осуществить.

На участке было много немцев. Они были со мной в хороших отношениях. Они мне инструмент чинили, а я им зубы поделывал. Однажды к ним приехал земляк, который шёл на свободу. У него был пустой рот и они привели его ко мне, чтобы вставить ему зубы срочно и вне очереди, за что они оплатят. Я вынужден был работать по ночам, чтобы не нарушить очерёдность уже набранных работ. Это был как частный заказ.

Я подготовил рот, обточил зубы, а тут пациент заболел ангиной и пошёл к фельдшеру лечиться. Тот смазал горло и увидел обточенные зубы. Он лисой подобрался к простоватому немцу, стал расспрашивать об условиях, на каких я ему зубы вставляю. Немец всё выболтал, и фельдшер донёс всё по начальству. Зам. нач. отделения, он же секретарь парторганизации тюремщиков, он же бывший опер, — он немедленно вызвал к себе немца, и тот всё рассказал и даже про аванс, который он мне уже вручил (он увидел что тут заваривается такая каша и побоялся, не пропал бы аванс).

Немец вернулся в барак и призадумался, что тут приключилось. Он решил, что надо всё таки известить меня. Прибежал, вызвал и всё рассказал. Первым долгом я вручил ему взятый аванс и предложил немедленно отнести в кассу и уплатить официально за изготовление протеза, а сам я направился к тем немцам, которые привели его ко мне, и всё рассказал им. Они обещались дать ему взбучку и заставить отказаться от своих слов, если повторно вызовут. Когда я от них возвращался, то меня уже разыскивал курьер начальника и объявил, что меня срочно вызывают.

Зам. нач. отделения возликовал, получив против меня такие улики. Когда я к нему явился, он сидел с таким сияющим лицом, предвкушав как он меня сейчас слопает, ненавистного контрика, да ещё отравителя-еврея (теперь они нас только так звали меж собой). Чтобы увеличить своё торжество, он пригласил для присутствия на моём допросе, высокопоставленную личность, приехавшую из центрального управления.

С места в карьер он меня спросил: “Вы взяли на днях заказ на 50 руб.”. “Нет”, ответил я. “А у такого взяли работу”, спросил он дальше, назвав фамилию. “Да взял”. “Деньги получили”. “Нет, с какой стати я их стану получать, когда их следует заносить в кассу. Они внесены, вот квитанция”.

Он остолбенел, как же так, всего час прошёл, как тут перед ним сидел немец и рассказал ему, что деньги отданы мне, а теперь они уже в кассе. Он не поверил моей квитанции, позвонил в кассу и убедился, что деньги действительно в кассе. Правда, они внесены всего 20 минут назад, тем же немцем. Начальник рассвирепел, видя как дичь уходит из расставленных им сетей. Он стал стучать об стол и грозить мне, что он меня под суд отдаст. Я засмеялся и заявил, что ко всем моим судимостям неважно, если прибавится ещё одна, да ещё за такое сомнительное преступление, мне это не страшно. Тогда он стал стращать меня, что после этой новой судимости мне не дадут работать по специальности а заставят работать киркой и лопатой. “Нет — заявил я, — этого не будет. Лопату я возьму в руки только тогда, когда Вы, с оружием в руках, заставите меня копать могилу для себя”. Надо признать, что он сразу понял мой намёк, что он палач, что я его сравниваю с фашистскими гитлеровскими палачами. Он сразу прервал свои угрозы, но он совсем не собирался оставить меня в покое. Он ещё вызвал немца для очной ставки, он был уверен, что тут он уж обязательно меня уличит. И как велико было его поражение, когда немец отказался от всех своих прежних показаний. Он уже побывал у своих друзей и те ему всё растолковали. Он заявил, что никаких авансов он мне не платил, что его просто не так поняли, потому что он плохо знает русский язык.

От этого отрицания начальник ещё больше озлобился, немца он прогнал, а меня отпустил с шипением, что если подобное повторится, то он три шкуры с меня спустит. А я был убеждён, что он мне и за этот раз не простит, а при случае отомстит и напьётся моей крови досыта.

## Жена дожидается на нелегальной квартире

Уже стемнело, когда я покинул кабинет начальника. Но на этом шумные события этого дня не кончились. Когда я вернулся домой, пришли ко мне сообщить, что жена приехала и дожидается меня на нелегальной квартире.

Это была вторая жена, с которой я познакомился и сдружился в лагере, ещё в первый срок, 1944 г. Четыре года мы прожили с ней в лагере неразлучно. В обход лагерного режима, мы встречались каждый день и даже несколько раз на день. Это было возможно потому, что мы работали бок о бок, в одном помещении. Нам даже удавалось постоянно обедать вместе, за одним столом. Посидеть, поговорить и мнениями поделиться. Это облегчало горестное положение нас обоих. Но в 1947 году я освободился, а ей ещё оставалось сидеть половину срока, пять долгих, мучительных лет. Я никак не верил, что она выживет, хотя я ей всячески помогал. Лагерь ломал крепких дубов, а она была как тонкий тростник, которого прижимала к земле малейшая невзгода. И о чудо, она выжила до конца срока и даже освободилась.

Но куда ей деваться на свободе, что ей делать с собой. Хотя она и отбыла срок наказания за несовершённое преступление, сфабрикованное следователем МГБ и лжесвидетелями, но пятно преступника продолжало тяготеть над ней. Она попала в чёрные списки “врагов народа” и не имела право работать по специальности как учительница. Ей предоставлялось право заниматься только чёрной тяжёлой физической работой, которая была ей не под силу ни по состоянию здоровья, ни по способности её слабого организма. А своё образование она должна забыть. Наказание, выходило, дали ей не на срок, а на всю жизнь.

Учитывая такое положение, я мечтал получить где-нибудь в лагере постоянную работу, чтобы я смог своим заработком обеспечить нас обоих и чтобы она поселилась где-нибудь поближе от меня. А тут, как назло, меня бросали с места на место, я всё не чувствовал прочности под ногами. Но, когда я попал в Исень-Гельду, я решил, что дальше меня никуда не повезут, ведь это “край земли”. И я с ней списался, что она ко мне приедет. Но, поскольку её в этой пустыне ждали суровые условия, особенно на первых порах, и поскольку она вышла из лагеря измождённая и слабая, то мы согласились, что она должна поехать к своим родным, пожить у них продолжительное время и когда она совсем оправится она приедет ко мне.

Я её не видел 4 ? года и жаждал поскорей встретиться, но вынужден был согласиться на отсрочку нашего свидания, чтобы дать ей поправиться. Поехала она из лагеря к своей замужней сестре, у которой жил её престарелый отец. Там ей были очень рады, приготовили одежду и подарки. Но, когда она пожила у них несколько дней, она почувствовала в доме очень напряжённую атмосферу. Никто в доме не спал, все были одержимы страхом, чтобы приехавшая из лагеря сестра и дочь не накликала несчастье на их дом. Уж так повелось в этой стране, что если кого из членов семьи постигло несчастье и он стал жертвой органов госбезопасности, то все родные должны отречься от него, или скрыть своё родство с ним, иначе грозит им опасность быть захваченными в сети ГБ, как члены семьи “врага народа”. Если их не арестуют, то они становятся подозрительными, их снимают с ответственных постов.

А в этом доме муж сестры раньше когда-то подвергался репрессии как политический преступник (вернее как ветеринар, которого обвинили за падёж скота от бескормицы). И сестра, вполне естественно, всю жизнь жила в страхе, как бы мужа снова не взяли только потому, что он когда то сидел. Она переживала за мужа все годы своей жизни с ним, а теперь она вырастила большого сына и дрожала за его судьбу. Он хорошо учился, он стал инженером, он хорошо работал. И всё же мать боялась, как бы сын не пострадал за то, что отец когда-то сидел. И в этот дом, полный страхов, приезжает поражённая, или, вернее, “прокажённая” сестра. Ясно, что она посеяла смуту и тревогу в сердца ею до смерти запуганных, обитателей. Они жалели свою родную кровь, свою любимую и несчастную сестру, они не могут не пустить её под свой кров, но и не могут преодолеть свой панический страх.

И, через несколько дней после приезда жены к сестре, я получил очень тревожное письмо от жены, что ей душно и тесно у сестры, что, глядя на их смятение, она плачет все ночи напролёт. Я не замедлил позвать её к себе. И вот уже прошло полмесяца, как я получил от неё письмо, что она выезжает, а её всё нет. Я вне себя от беспокойства за неё, что с ней случилось в дороге.

В письмах мы условились, что она проберётся в деревню, близко расположенную от нашего лагеря. В этой деревне жили ссыльные, которые ежедневно проходили мимо нашего лагеря и даже иногда приносили нам продавать продукты.

Я стал допытываться у проходящих поселян, не появились ли свежие люди в их деревне, не приехал ли к ним на днях кто-нибудь свежий. Из этих расспросов я узнал, что жена уже живёт с некоторых пор в этой деревне. Я поручил одной женщине привести её, не признаваясь, что это моя жена. А в посёлке, недалеко от того дома где я жил и работал я договорился с одним соседом, что они примут к себе жену на ночлег, а я им изготовлю протезы бесплатно. И вот вечером того дня, полного треволнений, меня позвали к соседу, где я встретился с женой.

## Таинственные встречи с женой

Мы так давно не виделись, мы столько пережили за эти годы разлуки, пережили каждый сам за себя и друг за друга. И вдруг мы стоим друг перед другом. Так хочется броситься в объятия, обнимать, целовать, без конца расспрашивать и рассказывать. А мы церемонно подали друг другу руки, обменялись обычными приветствиями, и не знаем, что дальше говорить. Ведь я её выдал за жену своего товарища, сидящего за проволокой, это и связывает все мои движения. А открыться опасно. Хозяева квартиры и женщина, приведшая жену, могут проболтаться, что жена ко мне приехала, тогда меня немедленно посадят за проволоку и прощай всякие свидания. Вот почему мы представились перед ними чужими людьми. Они нашей маскировке, возможно, не совсем поверили, но тайну нашу сохранили.

Посидев немного в неловком положении, я поднялся уходить и пригласил жену зайти ко мне на квартиру, благо ночная темнота уже сгустилась и можно было пройти незамеченными. Крадучись и со всякими предосторожностями, мы прошли ко мне. Но жена только ступила в комнату, и её одолели всякие страхи, не подслушивает ли кто за стеной, не придёт ли кто-нибудь внезапно и застанет её у меня. И тогда все египетские казни посыплются на мою голову. Боясь причинить мне горе, она потребовала, чтобы я немедленно отпустил её домой. Так страх нарушил радость нашей первой встречи.

В дальнейшем мы назначали свидания на полдороге между селом, где она остановилась и лагерным посёлком, где я жил. Расстояние было 4 километра, дорога пролегала вдоль берега реки Нуры, вся в лугах и кустарниках. И вот мы забирались в эти кустарники и там сидели и беседовали наспех. Жена всегда волновалась и спешила уходить, опасаясь чтобы кто-нибудь не наткнулся на нас. Я тоже сознавал, какому большому риску подвергаюсь, но я решил всё ставить на карту, лишь бы встречаться. Бывало только кончаю приём, я хватаю что-нибудь поесть для жены и бегу на свидание в назначенный кустарник. Мне предстояло пару километров пробежать на открытом лугу, с риском быть увиденным кем-нибудь. Бывало бежишь, не чувствуя никакой усталости и в тебе живёт двойственное чувство, страх что тебя поймают и лишат всего этого и радость предстоящего свидания. И чем ближе становится кустарник, тем больше радость разливается по всему сердцу и загоняет страх в дальний угол. А когда сидишь, притаившись в кустах, и издали замелькает платье жены, ты от радости забываешь своё горе и своё злосчастное положение. Но ненадолго. Жена всегда приносила тучи. Она всегда была насторожена и полна тревог, она никогда не могла предаваться забвению, даже на одну минуту. Всегда она зорко смотрела сквозь кусты, не выслеживают ли нас, не подслушивают ли нас. Она пребывала в великом напряжении, как натянутая струна и очень волновалась. Глядя на неё и моё настроение падало, хотя я и не подавался страхам, но меня убивала мысль что даже наши лучшие минуты отравлены. Часто жена вовсе не приходила, то ей показалась подозрительной встреча на дороге, то ещё возникнет какой-нибудь мнимый или настоящий страх. В таких случаях я мечусь по кустарнику как угорелый, десятки раз выбегаю из своего укрытия на открытое место, чтобы посмотреть на дорогу не идёт ли она. Мне нельзя долго оставаться, потому что в лагере могут обнаружить моё отсутствие. Но я и не могу уйти, а вдруг она придёт. Я, даже уходя, несколько раз возвращаюсь назад и заглядываю под каждым кустиком не пришла ли она. Наконец, я с поникшей головой и с болью в душе удаляюсь, опустошённый. Я не иду, а бегом бегу, чтобы скорей вернуться на место. Подбежав к посёлку, я замедляю шаги и прикидываюсь гуляющим от безделья. Прислушиваюсь и присматриваюсь, стараясь угадать, не ищут ли меня, задаю прохожим несуразные вопросы, чтобы убить всякое подозрение, что я только что совершил дальнее путешествие. Наконец я подхожу к своему дому, вхожу в комнату и обессиленный опускаюсь на скамейку. Теперь только я чувствую, в каком напряжении были мои нервы всё это время.

Бывали случаи, когда я сам “бежал с “поля сражения”. Однажды, придя в кустарник, я обнаружил, что кто-то очень близко нарезает лозу. Надо было проверить, кто это тут возится и долго ли он собирается здесь оставаться. Когда я приблизился, я узнал одного из наших надзирателей. Он здесь нарезал лозу и готовил из неё специальные рыбо-уловители. Когда я его узнал, мне нельзя было уже отступить, надо было объяснить как я здесь очутился. Я сказал что заблудился на прогулке и зашёл так далеко, не зная как выбраться на дорогу. Конечно мне не пришлось дожидаться жены, а поскорее убраться восвояси. После этого нам пришлось отыскать новое место для свиданий. И так неоднократно. Каждую каплю счастья мы покупали ценой больших волнений и страданий.

## УМЕР СТАЛИН!!!

В этот период наших встреч случилось важное событие, которое потрясло весь мир и сыграло большую роль в нашей личной судьбе. Умер Сталин! Какой большой радостью отдалось это известие в сердцах миллионов узников коммунистических тюрем. Многие из нас знали, что в тюрьме нас держит Сталин, и пока он жив, нам из тюрьмы не выбраться.

Недалёкие люди искали причины своего несчастья в своих доносчиках, которым они собирались мстить. Другие обвиняли следственные и судебные органы. На самом же деле, сигналы к массовым убийствами и репрессиям, всегда исходили из Кремля, от Сталина. Все остальные палачи были исполнителями его каннибальских приказов. Достаточно было одного его слова, или даже намёка, как все его верные псы набрасывались на мирное и беззащитное население, хватали каждого третьего взрослого человека и обвиняли его во всех смертных грехах, чтобы угодить Сталину, чтобы доказать правоту его слов и намёков, чтобы доказать свою усердную службу. Обо всех этих массовых злодействах он знал и санкционировал их. От него же исходила инициатива, и он же санкционировал результаты. Я, как миллионы других, буквально физически ощущали, как тянется нить гибели от Сталина к каждому из нас, как его рука разрушила нашу жизнь и толкнула нас в тюрьму.

Как же было нам не радоваться, что наш палач наконец испустил дух и рука великого инквизитора упала. Мы ждали свобод и для нас политических. И как велико было наше разочарование, когда амнистировали одних воров и бандитов, а нас никого.

Эта амнистия, освобождая большой контингент людей, привела к ломке всей лагерной системы и к великим пертурбациям, которые только увеличили наши страдания, страдания оставшихся в лагере.

Десятки отделений и участков ликвидировались, а оставшихся арестантов перегоняли в другие отделения. Так и наша Исень-Гельда подлежала ликвидации, а нас повезут кого куда. Но ещё до переезда я немало настрадался. Мой враг-начальник, оставленный мне в наследство Сталиным, доставил мне немало горя после неудачи с немцем. Я так и знал, что он не простит мне за то, что я вырвался из его когтей. Во-первых, он меня без всякой провинности запер в режимной зоне, и моей деятельности наступил конец. Опер потом объяснил мне, что мой кабинет закрыли, потому что я часто приглашал к себе двух евреев и превратил зубной кабинет в синагогу. Русских я мог приглашать сколько угодно, а евреев нельзя.

Вообще, это был период самого разгара антисемитизма. Бывало, зайдёшь в жилой барак, то пока доберёшься до своего места, то идёшь всё равно как сквозь строй. Арестанты на нарах приподымаются и шипят: “Наконец-то Сов. власть взялась за жидов, теперь и мы за Сов. власть”. Другие кричат: “недорезанные”, а третьи: “скоро мы их прикончим”. Появились даже сталинские болельщики. Они говорили, что жидовка Каплан стреляла в Ленина, а теперь жиды-врачи отравили “родного отца” Сталина. И даже когда в газетах появилось опровержение “дела врачей”, антисемиты старались не замечать этого и продолжали свои расистские выходки по отношению к нам.

Когда пошло распределение оставшихся после амнистии по другим участкам, то на меня пришёл запрос, чтобы меня направили в Карабас, для работы по специальности, а враждебный начальник отправил меня туда, где не было работы по специальности. При отправке в этап никого не обыскивали, ибо предстоял обыск во время приёма. Но когда тот же начальник увидел, как выносят с вахты мою лабораторию и кабинет, запакованные в четырёх чемоданах, он приказал всё распаковать и развернуть. Его совсем не интересовало что там, а его радовало, как стали разбивать флаконы с жидкостью и рассыпать порошки с цементом и гипс. Он похаживал кругом и радовался, сколько вреда и ущерба ему удалось сделать мне напоследок. Это был настоящий погром, который длился так долго, что этап давно уехал, а я остался со своим разорённым и разбросанным зубным имуществом.

## Бунт против воров

Когда я приехал через несколько дней в ЭСПЭ, я узнал интересные новости. У наследников Сталина, после его смерти, хватило мудрости амнистировать только воров и бандитов. К вопросу о политических они не посмели дотрагиваться, ибо это было тесно связано с разоблачением Сталина, а они, верные псы, политики произвола, побоялись рубить сук, на котором они держались. Такое положение длилось пару лет. Сталин умер в марте 1953 года, а массовое освобождение и реабилитация политических началось только в 1955 году.

А политические в лагерях ждали освобождения после смерти Генерального инквизитора. Они знали, что он главный вдохновитель произвола и беззакония. Они знали, что его рука душит их по тюрьмам. И, как только рука душителя упала и выяснилось, что политические свободы не будут даны извне, тогда началось стихийное движение за свободу изнутри, от самих политических заключённых. Не было никакого разработанного плана и никакой организации. Просто некоторые смельчаки (вернее герои, способные на самопожертвование ради общих интересов больше чем за свои личные), подняли массу на бунт против произвола воров, который был ненавистен всем трудягам лагеря. Все вступили в эту борьбу. И несмотря на поддержку воров начальством и всей вооружённой силой охраны, трудяги одержали полную победу и воров изгнали из многих участков.

Как же это произошло в ЭСПЭ. Здесь, также как в Центральной Зоне в Исень-Гельде, на 600 человек заключённых было 40 человек воров и аристократов, в руках которых сосредоточилась вся фактическая власть. Они творили над всеми остальными произвол и грабёж. Бандиты пользовались негласной поддержкой администрации лагеря. А арестанты труженики терпели этих трутней и сносили всякие обиды, до тех пор пока однажды не привезли на участок десяток молодых людей с Запада, из областей только после войны попавших под власть Советского Союза.

Не знаю, за какие политические преступления они сидели. Знаю только, что они на своём Западе не привыкли так безропотно сносить всякие обиды и унижения, как мы, советские старожилы. Они начали оказывать сопротивление насилиям воров и подсказывали рабочим бригадам, что пора покончить с произволом воров, стряхнуть этих паразитов с рабочих плеч и предоставить начальству с ними нянчиться.

После амнистии ряды воров поредели, вся воровская мелкота, на которых опирались вожаки, была амнистирована и позиция вожаков ослабла. Теперь можно опрокинуть их владычество — говорили Западники.

Эти разговоры встречались работягами сочувственно. И Западники пошли в барак к ворам и положили им на стол ультиматум, что если на участке случится хотя бы одна кража у работяг, то будет побоище и изгнание.

Несколько дней было тихо. Потом прибыл первый этап из Исень-Гильды, исчезли два чемодана. Когда рабочие бригады вернулись с работы и узнали, что их ультиматум нарушен, они окружили барак воров и стали кидать камни в окна. Воры забаррикадировались изнутри. Надзор позвонил начальству и все они спешно прибыли на участок. Явился и гарнизон охраны, все для защиты воров. Работяги уже успели притащить старые бушлаты, чтобы их поджечь и дымом выкурить воров из барака, чтобы на улице избить их и изгнать с участка.

Начальство ошалело, упрашивали работяг, чтобы не довести до убийства, уговаривали разойтись по баракам. Но никто не собирался послушаться, столько накипело обид, что забыли про всякое повиновение. Начальство окончательно растерялось. Ещё полгода тому назад, при живом Сталине, начальство, не колеблясь, подняло бы на вышки пулемёты и стрельбой в упор, в два счёта загнало бы всех в барак. А теперь они потеряли твёрдость и ориентировку. Массовая амнистия привела к увольнению многих начальников и эта перспектива грозила ещё многим тюремщикам. А куда им пойти? Вне лагеря, без специальности, они представляли полное ничтожество, и никак их не ожидала жизнь полная безделья и сладкой еды. Эта угроза потерять свои привилегии внесла растерянность во все их действия. Кроме того было неизвестно, какой курс последует из Кремля. Сталинский курс был нарушен, а нового ещё нет. Вот поэтому они и бегали и упрашивали, а потихоньку позвонили в Центр. управление лагеря. В пять часов утра прилетели оттуда. Но и эти не могли остановить волнения. Требования работяг были предельно ясны: “Или уберите воров с участка, или мы их всех перебьём”.

Пока шла торговля между сторонами, подоспел развод, но рабочие заявили, что не уйдут на работу, пока не удовлетворят из требования.

Пришлось начальству уступить. Построили солдат охраны в два ряда а между рядами проложили безопасную дорогу от барака воров до ворот. И под страшным улюлюканием воры выбежали за зону, где их усадили в машины и увезли.

Работяги одержали полную победу. Эта весть вскоре облетела все отделения лагеря, и везде избивали и изгоняли воров.

Через некоторое время, начальство сделало попытку под покровом ночи провести на наш участок воров, вывезенных из Исель-Гельды. Начальство надеялось, что новые воры сумеют снова взять власть и помогут начальству сломить сопротивление работяг. Но кто-то узнал воров ещё за вахтой и мигом обегал все бараки. Работяги повскакали с нар и побежали к воротам. Так простояли всю ночь как два лагеря, рабочие внутри зоны, а воры за зоной. Утром прилетели из Главного управления, выстроили нас в 2 ряда и стали требовать ответ, почему не пускаем воров: “Кто дал вам право распоряжаться, кого пускать на участок, мы здесь хозяева”. Мы ответили: “Вы хозяева, вот и возьмите их к себе на квартиру, а нам надоела власть произвола воров, хватит с нас что без вины в тюрьме сидим”.

Нам насулили всяких угроз и расправу, и всё равно воров увезли. Но и из наших рядов выхватили самых активных товарищей по борьбе с ворами и на три месяца посадили в штрафной изолятор. Правда, их забрали втихую и поодиночке.

Не стало воров на участке, упала и дисциплина. Увеличились невыходы на производство. Каждое утро нас собирали, выстраивали, перебирали и угрожали и опять отпускали по бараками. Раньше в распоряжении начальства стояла комендатура. Она набиралась из самых отъявленных подлецов. Они разгуливали по участку здоровенные, хорошо одетые и лучше всех накормленные. Они нагоняли страх на всё население участка. Если кто не вышел на работу, независимо по какой причине, начальство натравливало на него комендатуру. И кто у них побывает, его бьют и калечат до тех, пока он сам не просится на работу. От страха перед этими палачами на работу шли больные, слабые и раздетые. А теперь ушли воры, не стало комендатуры и кто не мог, не шёл на работу и никого не боялся.

## Чтобы унизить и омрачить настроение

Я тоже на работу не выходил из-за больных ног, и меня не наказывали, потому что нас было много отказчиков, а палачей не стало. Но моё положение на участке было не сладко. На участке работал зубной техник, одесский жулик и аферист. Он и сидел за какую-то аферу. Чтобы упрочить своё положение, он затеял любовную связь с нач. санчасти, молодой женщиной. Вдвоём они стали охотиться за содержанием моих чемоданов. Помогал им каптёр. И я не знал, куда деваться от этих хищников. Я всё ещё дорожил своим зубным имуществом и материалом, я всё ещё надеялся найти работу. А пока я пошёл помогать фельдшеру в амбулаторию, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Но там не интересовались моей помощью, а как бы чего получить от меня. Фельдшером работал адыгеец, человек низкой культуры. Он готов был переложить на меня всю медицинскую работу, это меня устраивало. Но он ещё возлагал на меня всю работу уборщика. Требовал снабжение его вкусными вещами, а сверх всего вставить ему золотые зубы. Он ни на минуту не задумался, откуда я всё это возьму. А взять было неоткуда, и пришлось уйти в общий барак.

А жить же всё-таки надо, и я ухитрился выполнить несколько протезов, прячась по разным углам участка то в кипятилке, то в вошебойке, там, где находились добрые отзывчивые люди. Всё это было очень рискованно, но надо же было спастись от истощения, и я купил себе немного картофеля и помидоров, это были наши самые лучшие деликатесы.

И, несмотря на своё тяжёлое положение, я всё жаждал и надеялся получить постоянную работу и отдельную квартиру, т. е. кабинку величиной в полтора квадратных метров, где работать и жить. Это было вершиной моих мечтаний. О свободе я уже и думать забыл.

Надеялся я на полученное обещание нач. Санотдела всего лагеря. Незадолго до ликвидации Исень-Гельды, он заезжал к нам и обещал направить меня в такое место, где я буду работать по специальности, но вот уже прошло 3 месяца и ни слуха, ни духа. И вдруг я узнал, что к нам на участок приехала заместительница нач. Санотдела с нач. Чека всего лагеря. Я поспешил к ним, не узнаю ли чего о своём наряде и не согласятся ли помочь мне. Я забыл своё правило, что к этим людям никогда не следует обращаться за помощью, они способны только на пакость, на зло. И даже врачи в тюрьме становятся злостными тюремщиками. Может таких специально набирают на службу в эти органы, но где можно отыскать таких врачей — лютых зверей.

Я зашёл и рассказал об обещанной работе нач. Санотдела, и что уже прошло 3 месяца и ни слуха ни духа. Она спросила фамилию и тут же повторила: “Ах, это тот Крулевецкий” — сказав это с таким тоном, как будто речь шла о самом крупном бандите — “Вам работы у нас не будет, у нас зубников, как собак нерезаных”. А главный Чекист прибавил: “Можете быть уверены, пока я нахожусь в системе Карлага, я не допущу, чтобы Вы работали по специальности”. (Этот припомнил меня по неудавшемуся делу Джойнта, он не мог простить мне что вся эта фальшивка сорвалась). Я вышел от них совершенно убитый, хоть полезай в петлю.

Как я потом узнал, эти человекоподобные звери ничего не знали о моём наряде. Когда они мне так категорически отказывали, то уж давно лежал наряд на меня в конторе участка. Их цель была унизить меня, помрачить моё настроение. Таков был их принцип “если нельзя физически ущемить заключённого, то надо растоптать его морально”. Так они обращались с политическими, чтобы доказать своё рвение и преданность государству и чтобы потешить своё злобное нутро.

Вскоре после получения отказа, узнал, что поступило распоряжение о моём переводе на другой участок для работы по специальности. Это было обещанное Нач. Санотделом распоряжение. Оно уже полтора месяца лежало здесь на участке. Но его утаили от меня, чтобы сохранить меня для участка про запас, на случай если освободится работающий теперь зубтехник. И теперь я узнал об этом распоряжении только косвенно. Ко мне пришли от начальства с предложением, чтобы я написал заявление, что я здесь работаю по специальности и прошу меня не переводить. Я написал заявление обратного содержания, что я живу здесь уже полгода без работы и прошу немедленно перевести меня в отделение назначенное сануправлением. Назавтра меня перевезли в Карабас, откуда меня изгнали полтора года назад.

## Новый этап, старые трудности

В Карабасе меня не забыли, и все жалели о моём изгнании, и добивались моего возвращения. Уже больше двух месяцев, как они послали на меня запрос. Но пока у нас мариновали этот запрос, моё место занял зубтехник, случайно прибывший этапом. Но, когда я явился, мне отдали предпочтение, и я начал работать на полный ход. Сразу изменились у меня квартирные условия, я получил не кабинку, а большую комнату. Наладилось дело с питанием. Я вздохнул свободно.

Но даже богам беспокойно, когда у арестанта удача. Недолго я поблаженствовал, и вдруг мне сообщили что из Гулага поступило распоряжение этапировать меня. Это был ответ на моё заявление, которое я написал в минуту отчаяния, когда получил отказ от сдвоенного начальства. Я и тогда знал, что Гулаг меня направит в самое необжитое место, но я был на всё готов. А теперь, когда я так хорошо устроился здесь, это свалилось на мою голову, как большое горе. Моё местное начальство стало хлопотать чтобы меня оставили, но Гулаг был неумолим.

Выехал я из Карлага 18 января 1954 года. С первых же шагов начались мои мучения. Я уж теперь возил за собой всюду полный комплект оборудования и материала, и я никак не мог переносить это в один приём. Вот подвезли меня с моими чемоданами на санях к поезду, сбросили в 300 шагах от поезда. Все арестанты похватали свои узлы и побежали к поезду, а я стою на месте со своими 4-мя чемоданами. На мою голову посыпалась ругань и всякие угрозы. Но когда поезд подошёл, то сами господа из охраны, всё подхватили и внесли в вагон. И так при каждой пересадке я мучился вопросом, кто поможет внести и вынести из вагона и донести до пересылки. Выезжая из Петропавловска, это поручили ворам и они тут же украли одно место. Войдя в вагон я увидел нехватку одного места багажа и заявил начальнику конвоя, а он принял сторону воров и начал угрожать мне. Между ним и ворами установился контакт. Он им приносил водку и получал большие барыши. Он всё мне угрожал и презрительно упоминал мою национальность, но я не отступался. Меня везут куда-то работать а без пресса я не работник. Я заявил, что буду жаловаться при высадке. Он обругал меня матерно и обвинил в клевете на честных воров. И всё же сделал обыск и нашёл пресс у воров.

## Кругом одно ворьё и бандиты

Вагон весь был наполнен ворами. Вообще, по всему этому пути я следовал только с ворами и бандитами, повторно взятыми после амнистии. Как уже было выше сказано для них была широкая амнистия после смерти Сталина. Они решили устроить ему тризну, погулять на радостях. Они нагнали ужас и страх на всю страну, участились убийства и грабежи, стало опасно выходить на улицу, как стемнеет, изнасилуют и разденут.

Поднялся вопль по всей стране. Пришлось ловить и обратно в тюрьму сажать. Теперь они попадали на особый режим, на север, в леса и строго режимные лагеря. Возили их, и меня с ними. Я был один среди этих озверевших преступников.

Политических с нами вовсе не было. Их я встретил во множестве на пересылке в Новосибирске. Большинство из них возвращалось на пересмотр дела.

Здесь я встретил врача Берлина, зам. директора желудочно-кишечного института. Это был единственный в Сов. Союзе институт, созданный им вместе с профессором Певзнером. Этим институтом всё время носились, как с важнейшей обителью научной медицины. Но начался погром на еврейских врачей и 12 лучших врачей евреев, руководивших отделениями института, были уволены потому, что они евреи. Формально их объявили вредителями науки. Но такими “вредителями” оказались только еврейские учёные. Во главе института продолжали стоять его два основателя, тоже евреи. Убрать их, значит окончательно развалить институт. В конце концов с этим не посчитались и арестовали и этих двух, якобы за то, что они были недовольны увольнением лучших врачей института по дискриминации. Берлина завезли в Заполярье, в Норильск и использовали на общих работах. Он страшно отощал и упал здоровьем, а теперь его везут назад в Москву, на пересмотр дела. На пересмотр тут многие ехали а меня гонят на Север, в дикую тайгу в строгий режим. Не сладко было на душе, хотя я ещё вовсе не представлял какой великий ужас меня ожидает.

## Как воры отпраздновали смерть Сталина

Из Новосибирска я попал в вагонзак, в такую компанию отъявленных бандитов, что хотя я уже повидал виды, мне становилось жарко от их рассказов, и от того, что меня везут на жительство с ними.

Это были из отпущенных по амнистии после смерти Сталина. Их было много. Несколько миллионов отборнейших преступников разом ринулись на волю. Они решили ознаменовать смерть Сталина, большой гулянкой. Ведь ему они обязаны своим освобождением, следовательно надо “повеселиться” пограбить, поубивать. Они нагнали страх на всё население городов. Правительство повернуло их назад в лагерь. Вместе с ними я ехал в тайгу. И вот эти шакалы во образе человеческом сидели со мной в вагоне и друг другу рассказывали, как они веселились на воле. Один рассказал, что сразу по выходе из лагеря, он устремился к банку, выследил, как старичок кассир получил деньги и поплёлся с ними в селение куда-то недалеко за городом, “я пошёл следом за ним, это мне было сподручно, все уезжали, а этот пошёл пешком. Когда он перешёл через жел. дорогу, здесь оказалось довольно безлюдно. Я поднял камень и метко кинул ему в затылок. Он упал замертво. Я спокойно оттащил старика к водосточной трубе в насыпи, сунул его туда, забрал его портфель и пошёл в близлежащую чайную. Там уже были наши ребята, я к ним присоединился и пошла плясать губерния. Но недолго мы поплясали. За 10 дней и труп обнаружился, и нить от него ко мне протянулась. Вот я опять еду к тёще в гости и буду снова ждать амнистии”.

За ним рассказал второй: “Вскоре по выходе из лагеря, нам попала хорошая добыча, всё прошло совсем гладко. Но мы решили погулять и сделать это незаметно, не в публичном месте, чтобы не бросалось в глаза. Мы подсмотрели чистенький домик, где жила пара стариков. И когда начало вечереть, мы к ним постучались под видом студентов, якобы приехавших в гости к тётке, которой не застали дома. Она куда-то выехала, и мы попросили разрешить нам переночевать. Они нас пустили, мы принесли водку с закуской и началась оргия. Когда мы здорово подвыпили старички распознали нас и стали молить, чтобы мы покинули их дом. Мы их загнали в угол, где они просидели в ужасе всю ночь. А к утру мы решили с ними покончить и пошарить в доме, не найдётся ли чего ценного. Мы их прирезали и бросили в погреб, но ценного мы ничего не обнаружили. Покончив с этой операцией и выспавшись с пьянки, мы опохмелились и посреди дня покинули этот домик. Кто-то нас увидел при входе или выходе из домика и, наверно доложили когда обнаружилось убийство. Нас настигли в тот же вечер, при выходе из кино”.

Дальше рассказывал третий и четвёртый бандит, и каждый следующий рассказ был страшней предыдущего. А в моей душе всё возрастал ужас от дум, в какое общество меня везут. Я всегда считал величайшей подлостью советской политики вынужденное сожительство политических с ворами. Но жить с “такими” это сверх моих сил.

## Пересылка г. Сталинска, или Сталинская пересылка

В таком мрачном настроении я доехал до города Сталинска, в Сибири. Здесь нас дожидался “Чёрный ворон” и нас отвезли в местную пересылку.

Хотя мной была исхожена вся тюремная Россия, я не встречал ни одной такой пересылки, с таким строгим режимом. Режим был не лагерный а строго-тюремный, с парашей внутри помещений, с 10-ти минутной прогулкой и всякими другими тюремными прелестями. Хотя этот режим был очень тягостный по сравнению с обычной пересылкой, где можно гулять под открытым небом хоть целый день. Временно можно претерпеть и такой режим, если находишься среди людей, по образу и подобию божьему, но не среди таких хищных зверей. Страшно, когда встречаешь в тюрьме двух-трёх бандитов, среди целой сотни порядочных людей. Эти несколько зверей терроризируют всех, поскольку последние не защищены законом. А каково было мне, когда их, бандитов, было 149 человек, а я один.

Хотя у меня в камере хранения было полотенце, мыло и кое-какие продукты, но воспользоваться всем этим не пришлось. Всё это было выхвачено у меня и пошло по рукам. А сам я сидел грязный, неумытый и голодный, хлебал баланду из одной чашки и одной ложкой с бандитской мелкотой. Барак был нетоплен, а я лежал на нарах близко от входной двери, откуда пробирался мороз в барак. А ещё ближе ко мне стояла большая бочка, служившая парашей. И две струи воздуха всё время направлялись к моему ложу, от дверей холод, а от параши нестерпимая вонь. Работа над парашей никогда не прекращалась, к ней была постоянная очередь, и круглые сутки бандиты мне демонстрировали свои зады.

Равенства среди арестантов не было. Тут сохранилось классовое общество. Из всей массы, выделялось 10 магнатов. За ними следовали внешне ничем не примечательные середняки, но чувствовалось, что каждый из них имеет за своей спиной немало мокрых дел (убийства). Была и мелкота, подрастающие бандиты.

Магнаты жили на широкую ногу. В бараке была невероятная скученность, повернуться на нарах на другой бок можно было только общим строем. И в этой скученности они занимали пятиспальные места, т. е. пять нормальных мест. Они это делали очень просто. Понравилась магнату нара, он подходит и всех её обитателей сгоняет на земляной пол. Никто не смел пикнуть, сразу мордобой. Жили магнаты по семейному. У каждого мальчик для постели и свой слуга. От имени всего барака они забирали все продукты в ларьке и присваивали себе. Им доставалось масло и сахар, а всех остальных они угощали махоркой на закрутку. Из общего котла, также в первую очередь подавалось им, погуще и без ограничения. Главное их занятие карты и наркотики.

Середняки — это такой элемент, который выполняет в преступлениях самые рисковые и жестокие функции, но только как рядовой. Они не умеют нашуметь и власть захватить над себе подобными. Они не умеют и на чёрный день приберечь. Свою добычу они сразу пропивают и проигрывают. А в камере, если нельзя поживиться за счёт политических, они терпят голод, держа себя самостоятельно, не давая никому наступить себе на глотку и не властвуя ни над кем.

Мелюзга, это те воры и бандиты, которые ещё не соблюдают полностью воровской закон. Вор не должен работать, а они, если прижмёт голод, согласны поработать. Они не брезгуют выполнением роли шестёрки и даже “мальчика” у старших воров. Одним словом они ещё недостойны почётного звания вора, хотя каждый из них уже неоднократно совершал всякого рода преступления.

Первую же ночь эта мелюзга стащила с меня мой овчинный тулуп который служил мне подстилкой и прикрытием, и они прикрыли свои продрогшие тела. Я озяб, но кричать и протестовать бесполезно. Наутро, когда распространился слух о прибытии в барак зубного врача, политического, все начали приходить смотреть на меня. Один из “магнатов”, даже заговорил со мной, желая показать свою образованность, а потом пригласил к себе покушать, сообщая, что у него есть масло и сахар. Я отклонил это приглашение, брезгуя хлебом-солью убийцы. Тогда он мне предложил перейти на лучшее место, он его сейчас “освободит” для меня. Я и от этого отказался. И на этом визит был закончен.

Но этот визит избавил меня от дальнейших приставаний мелюзги. Больше они не стаскивали с меня шубу посреди ночи и вообще не трогали меня. Можно сказать, что до конца моего пребывания здесь никто ко мне не приставал, если не считать настойчивых предложений проиграть шерстяной свитер, надетый на меня на виду. Остальную одежду я замаскировал, натянув поверх неё рвань и ни разу не раздеваясь.

Одежда тут вообще служила средством обмена, деньгами. И когда приходили новые люди и на них оказывалось что-нибудь поприличней из одежды, то их вынуждали проиграть это старожилам, главным образом “магнатам”. Последние тем и были “богаты”, что всех раздевали. Денег отбирать не приходилось, потому что редко удавалось проносить их в барак, их отбирали при обыске. И если кому и удавалось пронести и у него их отобрали в бараке “магнаты”, то они здесь подвергались риску при обыске. А одежду “выигранную” не отбирали при обыске. И её также принимали в уплату за масло, сахар, морфий и гашиш.

Хотя меня не трогали, но я задыхался в этой атмосфере и, когда явился представитель санотдела лагеря для осмотра всех вновь прибывших, я ему заявил протест, что меня поселили в таком обществе, он мне посоветовал постараться привыкнуть к ним, потому что это мои будущие пациенты. А я ему ответил клятвой, что я себе все пальцы переломаю, но не буду обслуживать этих разбойников.

## Всё глубже и глубже, куда Макар…

Меня из барака так и не вывели, пока не состоялся этап. От Сталинска нас повезли в Таштлаг. Это конец света, преддверие тайги. Отсюда начинается горная тайга, Горная Шория, по имени лесного племени шорцев, монгольского происхождения. От этого племени только следы остались, вся горная Шория наводнена жертвами произвола, немцами, украинцами и др. Кто сюда заслан как спецпереселенец, кто как ссыльный, кто на срок, а кто и бессрочно. Многие сюда попали за невыполнение минимума трудодней в колхозе. В 1949 году был применён новый “стимул” подъёма сельского хозяйства. Был издан неопубликованный Указ Верховн. Совета, что если колхозник не выполнил 250 трудодней в год, то его без суда, только по постановлению собрания колхозников, а вернее, по постановлению правления колхоза, или по единоличному решению предколхоза, все неугодные ему люди, передаются в руки МГБ для расправы и отправки в дальние места, на 8 лет, на тяжёлые работы.

Узнав о таком Указе, все перестали лениться, а Указ применялся со скрипом. Я в ту пору бывал в деревнях и наблюдал, что многие предколхоза не хотели брать на себя роль карателей и навлечь на себя ненависть людей, с которыми они столько лет срабатывались или вместе росли, вместе в школу ходили. Приезжал представитель МГБ и требовал жертв. А предколхоза доказывал, что нет у него злостных неисполнителей. А его обвиняли в отсутствии бдительности, в защите врагов колхоза и грозили самого заслать, если немедленно не будет представлен список. И список поневоле родился на свет. И МГБ тут же собирало жертвы и вывозило. И так со всех Краин Всея Руси они были свезены в дикую тайгу и в другие дальние места, где стонет советский человек.

В Горной Шории не было ни долин ни равнин, были сплошные горы, покрытые вечным лесом. В горах нет проезжих дорог, есть тропинки для пешеходов и вьючных животных. Вся дорога состоит из одних подъёмов и спусков, а глубоко внизу, между двумя рядами таких гор, бежит горная речка, которая питается водой от снега тающего на горах. Зимой эта речка покрывается льдом и местами можно по ней проехать, а местами приходится следовать пешком. Для начальства и перевозки продуктов и фуража пользуются самолётами. Но этот транспорт очень дорого обходится, перевозка мешка овса стоила 150 руб.

Но правительство не щадило расходов на транспорт, лишь бы увезти подальше свои жертвы, чтобы они не могли бежать. Эта тюрьма от природы укреплена. Бежать нельзя: или попадёшь хищнику в лапы, или замёрзнешь, или заблудишься в тайге. Чаще всего бывало, убежит кто, побродит, отощает и вернётся в лагерь. Удачных побегов почти не бывало.

Когда нас вывели из вагонзака в Таштаголе, я был так измучен физически и душевно, что был похож на святого мученика, только что с креста сошедшего. Местное начальство пожимало плечами, куда меня везут, ведь я наверняка в дороге умру и придётся через тайгу таскаться с мертвецом, ибо они обязаны доставить на место хоть живого, хоть мёртвого. Каково было мне слушать эти разговоры? Я и сам чувствовал, что последние силы меня оставляют и всё же я не сдавался.

Из Таштагола нас повезли дальше на машинах. По зимней дороге они пробирались до первого свалочного пункта, за 30 километров. Дальше повёз нас трактор, запряжённый в большие сани. Он возил только вещи и меня немощного, а все пошли пешком. С трудом мы добрались поздно вечером до второго перевалочного пункта. Здесь переночевали. Отсюда уже не шли ни трактор ни машина, а только лошадь в лёгких санках. Но лошадь дороже арестанта, прислали нам вола в упряжке. Взвалили на сани багаж и пошли пешком, и я пошёл, садиться некуда было. Всего прошли 12 километров, но придя на место, я обнаружил на ногах такие кровоподтёки и боли, что потерял сознание. Целых 3 месяца после этого болели мои ноги и я с трудом передвигался.

Приехали мы в большое село Усть-Кабырза. Здесь помещался главный штаб нашего отделения. И на сотню километров вглубь тайги разместились его участки. Мне обещали раньше, что оставят работать в этом большом селе, столице тайги, но когда ознакомились с документами, меня послали дальше, ещё на 60 километров вглубь. До сих пор не представляю, что такое страшное было записано в моих документах, что все чурались меня. Пешком идти я не мог и меня повезли. По дороге уже не встречались никакие селения, мёртвая тайга, даже никаких следов диких зверей на снегу. Всё кругом мертво и величественно. Мы двигались внизу, в узком ущелье а по бокам величественно вздымались горы, покрытые лесом. На высоких скалах, почти на голом камне, укрепились огромные деревья, удивительно, как они там держатся. Наконец мы добрались до уч-ка Анзас.

## Анзас — проклятая моя родина

Тут была вырублена делянка на склоне горы, и на этом месте сложено несколько бараков временного характера. В стенах щели, где проглядывает свет с улицы. Стоит в бараках сильный холод. Пайка хлеба на полке у стены промерзает. Не помогает и печка-времянка, которая топится круглые сутки. Печка железная, накаляется докрасна, но тепло только вблизи от неё, она не в состоянии обогреть такой длинный барак. К холоду добавляется голод. Доставка сюда очень затруднена. Овощей и картофеля нет, варят только крупяную похлёбку и на обед дают только одно блюдо вместо двух, как было принято во всех лагерях. И ещё один раз, тоже жиденький, супчик. Купить ничего нельзя, всё потому что нет подвоза.

Но хуже всего, это полный произвол бандитов. Они здесь хозяева и никто им не перечит. Политических на участке нет, кроме меня и фельдшера. Но здесь были и бытовики, которые шли на работу. Бригадиров они себе не выбирали, а назначали их бандиты, которые на работу не ходили, а их подставные бригадиры прикрывали их за счёт работяг. Кто им не подчинялся, того били смертным боем. Каждый вечер они кого-нибудь избивали. Они отбили почки завед. столовой, который отказался отдавать им ежедневно все жиры, получаемые для всех работяг. Они избили зав. клубом, не пожелавшего дать им положительные производствен. характеристики. Они переломили правую руку фельдшеру, потому что он отказался этой рукой выписать освобождение от работы одного из бандюг, здорового как бык.

Я жил в амбулатории вместе с этим фельдшером и наблюдал, как эти “аристократы” держат себя на приёме. Они приходят, сами объявляют свой диагноз и требуют освобождение на день-два. Все их требования без возражения выполняются. После приёма фельдшер вне себя от досады, что так много освобождённых набралось. Его вызывают к нач. участка, ругают его. Он им рассказывает, как его насильно заставляют освобождать, конечно не называя никого по имени. Он требует от них помощи, но они не хотят затеваться с бандитами, а настаивают, чтобы это сделал сам фельдшер. Придя однажды после такой головомойки, фельдшер решился отказать одному вожаку в освобождении. Тот всё равно остался от развода, напился и пришёл в амбулаторию. Мы заперлись изнутри, фельдшер спрятался а я вёл переговоры, что я мол один и не могу открыть. А за дверьми все грозились ножами. Так мы просидели весь день забаррикадированные. Тогда бандиты пошли на хитрость, чтобы выманить свою жертву из прикрытия. Прислали фельдшера вызвать к больному. Они знали что он не откажется посетить больного. Он пошёл, его подкараулили и ударили поленом по руке и она вся потемнела, сплошной кровоподтёк и перелом вдобавок. Это было уже вечером, в темноте и нападение совершено неожиданно из-за угла. И этот великан, здоровяк пришёл домой и заплакал от досады, что он прикован к одной колеснице с этими бандитами и ещё вынужден их лечить.

Наблюдая такие истории, я окончательно утвердился в своём решении, не обслуживать этих бандитов и не работать вообще, до тех пор меня не выведут за зону. Начальство всякими посулами и угрозами заставляло меня начать работу, а я всё же настоял на своём.

Они уступили не потому что они заботились о протезной помощи арестантам, они добивались использовать меня для себя и своих семей. Сначала мне отвели комнату на вахте, а потом в общежитии охраны. В обоих случаях, я всё равно оставался под надзором дежурных.

Наконец я начал работать, но большой радости у меня не было. В зоне меня терроризировали и угрожали бандиты в бушлатах, а за зоной бандиты в погонах. Первым моим пациентом был нач. участка Чичалин, коренной житель тайги. Его отец тоже сын тайги золотоискатель и хищник. Сын, будучи помоложе помогал отцу золото добывать. Становясь старше, он понял что гораздо выгоднее в партию вступить. Можно будет и отца прикрывать и начальником тайги стать. Он одел погоны и стал нач. лагеря. На участке он вступил в сговор с самыми отъявленными негодяями из арестантов. Он имел среди них своих верных доносчиков и помощников. И если на уч-ке кто-нибудь ослушался, или просто не в силах был выполнить задание, то Чичалин натравливал на него своих дружков-палачей, которые избивали неугодных ему людей до полусмерти, или насмерть. Каждый вечер кого-нибудь избитого приносили в амбулаторию, и всё это знал Чичалин. Знал и молчал, и никаких мер против палачей не принимал. Наоборот, он предоставил им полную свободу действия и разгул.

Я сделал Чичалину зубы золотые. На другие он не согласился, а золота у него насчитывалось не граммы а килограммы. Когда работа была готова, он её взвесил и недосчитался 10% веса, законный угар. Я ему объяснил, а он и слушать не хотел. Я вынужден был купить через посредников 2 грамма золота и отдал ему. Потом он вызвал сестру и предложил сделать зубы ей и матери и отцу, и брату. Всем нужны зубы, и только золотые, и только бесплатно.

С другой стороны, он мне прислал бухгалтера, чтобы установить точный учёт работы и оплаты всех пациентов, кроме его семьи. А откуда мне взять денег на покупку гипса и бензина, самых элементарных материалов. Я уже не требовал возмещение за те материалы, которые у меня были в чемодане и которые тоже были куплены за мои личные средства. Уж такая это была “лавочка”, инструмент мой и материал мой, только я сам чужой, государственный арестант. И государство считает себя вправе всё себе присвоить. Нет такого официального закона, но есть такая официальная практика, все о ней знают и все ею пользуются.

А положение с материалами было такое. Всё до последнего гвоздя я привёз с собой из Караганды, весь материал и все инструменты, уложенные в чемоданы. Всё это я таскал за собой через все этапы и пересыльные пункты. Но гипса и бензина я не возил. Это слишком громоздко. А в тайге гипса не оказалось и никто не собирался снабдить им меня. Я вёл интенсивную переписку по поводу гипса с районом и областью, и всё безрезультатно. Я тогда обратился к родным и знакомым, и они мне прислали гипс авиапочтой.

Чичалин знал все мои трудности с гипсом, но он ничем не помог мне, а когда мои родные прислали, то он решил, что это его трофеи и весь гипс должен быть использован для его семьи. Логика была простая, не только арестант должен работать на своих тюремщиков безвозмездно, но и все его родные должны служить его тюремщикам своими дарами.

Я возмутился распоряжениями Чичалина, и хотя я знал что он хозяин моей жизни и смерти и жаловаться на него некому, я всё же решил оказать ему сопротивление. Первым долгом я категорически отказался делать им золотые работы, чтобы не доплачивать им за угар из своего кармана. Я сослался на официальный запрет делать в тайге зубы из золота. И я потребовал от них полной оплаты за работу в кассу лагеря. Его мать принесла целый килограмм золота, но я даже и смотреть не стал. Я ей сделал зубы железные и потребовал квитанцию об оплате. Она возмутилась и категорически отказалась платить. Сам Чичалин явился с угрозами, но я поставил на своём. Тогда он заявил что я ему вставил медные зубы и он подаст на меня в суд.

Из принципа я не пошёл ему ни на какие уступки и требовал строгое выполнение закона. Я знал, что он опасный противник и ни перед чем не остановится, но я не привык уступать в принципиальном споре. Я и погиб бы в этом единоборстве, если б не выручил случай. Подоспела моя отправка на другой участок, а Чичалин был в отъезде, иначе он бы меня живым не выпустил.

На тот новый участок меня давно сватали, там были одни политические, а поскольку я наотрез отказался работать для бандитов, то решили отправить меня туда. Шла только торговля как меня доставить туда. Чичалин, желавший задержать мой отъезд, категорически отказался дать мне лошадь. Он согласен отправить меня пешком, а до чемоданов ему дела нет. Наконец, по распоряжению свыше мне дали лошадь, но уже было поздно. Пошли первые дожди и дорога начала разрушаться. И всё таки, несмотря на тревожные сигналы о дороге, я выехал с конвоем. Начальник почему-то теперь торопил с моим отъездом, он был уверен, что попаду под снежный обвал и погибну и он будет отомщён.

## Поездка по тайге с злоключениями

Я не знал законы природы в тайге и был рад избавиться от Чичалина. Поехали мы в проливной дождь. Ехали по дну горной реки, расположенной в глубоком ущелье, а с обеих сторон высокие и бесконечные горы, покрытые лесом и глубоким снегом. А по реке на полном ходу двигались льдины. И только узкая дорога, утрамбованная из льда и снега, ещё держалась среди движущихся льдов. Чувствовалось, что она может быть разбита каждую минуту, надвигающимся льдом и думалось всё время: “Успеем ли проскочить?”.

Предстояло нам проехать 40 километров. Проехали мы только 25, а на дороге уже стали появляться поперечные трещины и лошадь рывком перескакивала их, рискуя каждую минуту опрокинуть сани в воду, так узка становилась дорога. И вдруг лошадь встала, мы оказались перед обрывом. Кусок дороги в пять метров был размыт. Мы загнали лошадь в воду, желая взобраться на дорогу по ту сторону прогалины. Но лошадь встала в воде и не в силах была выбраться на возвышенность. Все мои чемоданы, весь инструмент оказались в воде, пришлось залезть в ледяную воду и перетаскивать чемоданы на другую сторону, чтобы облегчить сани. Но когда мы уже взобрались на дорогу и уложились, мы были поражены страшным грохотом. В полкилометре от нас случился снежный обвал. Огромные глыбы снега, подмытые дождём, сорвались с самой вершины горы и по дороге увлекли за собой весь снег с горы вниз в реку. Дорогу всю изломало на большом протяжении. Образовались огромные снежные нагромождения, а в промежутках бурлящая вода. Ехать дальше невозможно, надо немедля вернуться назад, пока дорога не совсем разрушена. Раз начались обвалы, то нет гарантии, что они не настигнут нас на обратном пути на каждом шагу. Мы проезжали мимо селения шорцев и я потребовал заночевать, во избежании опасностей обратного пути, тем более что мы оба промокли до нитки. Конвой и слушать не захотел об остановке. Он везёт такой ценный груз, как я, и должен его в срок доставить на место, или немедленно вернуть назад, живого или мёртвого. Иначе нас объявят в побеге, а его посадят. Ну что ж, приказ “сильнее” природы.

Деваться некуда поехали назад. Отъехали 5 километров обратно и очутились перед новым обвалом, недавно случившегося. Он дорогу не разрушил но загромоздил огромными глыбами. Лошадь наотрез отказалась взбираться на эти вершины. Пришлось распрячь её и отвести на другую сторону, а сани и груз мы перетаскивали на себе за полкилометра, проваливаясь на каждом шагу во впадины. Так мы проездили целую ночь 25 километров, преодолевая на каждом шагу препятствия и рискуя встретиться с лесным хищником. Незадолго до рассвета, мы наконец увидели огоньки нашей тюрьмы, нашего лагерного посёлка. Мне было страшно вернуться в это разбойничье логово с её начальником хуже волка. И всё же я обрадовался огонькам, обещающим мне избавление от этих “страстей господних”, которых я претерпел в тайге, за эти нескончаемые сутки. От радости мы врезались в штабеля брёвен и не смогли двигаться дальше. Мой охранник впервые оставил меня одного и побежал за помощью. Наконец нас вытащили и меня подвезли к амбулатории.

До сих пор я себя чувствовал очень измученным, но как-то держался на ногах и помогал конвоиру перетаскивать через обрывы и прогалины. А сейчас я почувствовал, что мои силы полностью иссякли и я не поднялся из саней, будучи не в силах двигаться с места.

Но в самые горькие минуты жизни, судьба всегда посылала мне ангела-хранителя, чтобы не дать мне погибнуть. Жизнь на этом разбойничьем участке, угнетала меня морально и ущемляла материально и физически настолько, что я чувствовал, как моя жизнь иссякает с каждым днём. Я не видел здесь ни одного сочувственного взгляда, я чувствовал себя точно в стае волков. И вот, откуда ни возьмись, появился этот фельдшер, недавно привезённый сюда, единственный политический арестант, кроме меня. Это был молодой человек громадной величины и силы, очень образованный. Взят он где-то на Западе. Прошлое его и причину ареста он окружил какой-то таинственностью. Но о своих переживаниях и чувствах в настоящее время он делился со мной совершенно открыто. С первой же встречи нас сблизила общая ненависть к произволу на участке, к разбойничьему населению его и к бандитскому начальству. Первое время я жил в общем бараке и жестоко голодал. Я тогда заходил к нему изредка, чтобы не показаться назойливым. Но наблюдая, как я с каждым днём становлюсь всё слабее и хуже, он стал заботиться обо мне. Стал покупать и приносить мне кое-какие продукты, поселил меня к себе в комнату и всячески мне покровительствовал. Благодаря его заботам я стал понемногу приходить в себя.

Он очень печалился вчера утром, когда провожал меня в тайгу. А сейчас, проснувшись от шума во дворе, он выскочил, внёс чемоданы а потом втащил и меня в дом, раздел и уложил в постель, развёл огонь в печке, чтобы согреть меня. Потом он раскрыл все чемоданы, всё вытер и разложил сушить.

Я пролежал целый месяц, ничем не болея, но до крайности истощённый и измученный. Дальше лежать мне не дали, подняли и снова повезли на ранее назначенный участок.

Зима уже кончилась, никакого снега и льда нигде не видно было, речка будто текла внизу, а меня повезли вверх против течения. Запрягли лошадь и привязали к ней длинную верёвку. Другой конец привязали к лодке. На лошади усадили мальчика, он погонял и она тащила за собой лодку. Пошёл сильный ливень, а мы проезжали в узком ущелье, где горы нависли над рекой. Мне казалось что едем на краю света, пробираемся в преисподнюю, что архангел смерти Хирон, перевозит нас в своей лодке, в область небытия. И это была не грёза, а своего рода самочувствие.

## Кичи кричи, последняя моя тюрьма

В таком настроении я подъехал к участку со странным названием Кичи. И сколько я там не пробыл, мысль о том, что я обречён здесь на смерть, не покидала меня ни на один день. Я только недоумевал, на какой же горе меня похоронят. Участок лежал в котловине и был окружён высокими горами. И каждый день я разглядывал вершины этих гор, думая на каком же из них я обрету вечный покой и свободу. Там я освобожусь от своих тюремщиков и больше меня не потащат ни в этап, ни на допрос и не на новое следствие.

Заключённые в Кичах были только политические, но ничего общего у меня с ними не оказалось. Это были латыши, литовцы и эстонцы. Они относились враждебно к своим тюремщикам и ко всяким органам, лишившим их свободы и оторвавшим их от своей родины. Это было естественно. Но они также ненавидели заключённых других национальностей. На участке чувствовалась взаимная вражда и полная разобщённость. Западники ненавидели русских, считая их своими угнетателями и виновниками всех своих бед, хотя эти русские были такие же страдальцы, как они. И обе эти враждующие группы сходились в одном, в ненависти к евреям. Хотя нас было на участке всего трое, но мы были частым предметом враждебных разговоров. Стоило мне выйти на улицу, погреться на солнышке, как со всех сторон начинались разговоры о евреях, виновниках всех семи зол, господствующих на земле. Этот махровый антисемитизм внушал мне взаимную антипатию и презрение к этим клеветникам, повторяющим ложь и клевету, унаследованную от десятков предыдущих поколений, как и любую наследственную заразу, как унаследованные сифилис, слабоумие и вырождение.

## Мой друг Израиль

Подружился я на участке с молодым евреем-западником. Он также сидел по политическому обвинению, хотя вначале его обвиняли за коммерческие дела, якобы совершённые под вывеской государства. Но, за отсутствием доказательств, его обвинили в агитации.

Этот молодой человек напоминал мне ту местечковую еврейскую молодёжь, среди которой я вырос. Он напоминал мне многие черты, которыми я и сам обладал, когда я только вылупился из местечка. Он идеализировал много явлений, которые давно были опошлены, и для меня целиком потеряли свой идейный блеск. Он шёл в лес на самые тяжёлые работы, чтобы никто не смел сказать, что евреи уклоняются от тяжёлых работ. А я уже давно понимал, что антисемитов ничем не убедишь. Они скажут, что еврей неспроста пошёл на тяжёлые работы, что тут скрывается какая-то хитрость, или что этот еврей просто чудак, а все евреи всё таки бездельники и лентяи. Кроме того я считал, что евреи, как все другие заключённые, имеют право искать всякую возможность, чтобы спастись от тяжёлого труда, ведущего к неизбежной гибели.

Он был национально настроен, и всё это у него переплеталось с интернационализмом. Он сохранил веру в святость лозунгов и не соглашался, что жизнь их давно опошлила. Он также сохранил былую местечковую целомудренность в половом вопросе. Все эти особенности, придавали ему какую то симпатию, и я к нему привязался.

Бывало как наступит вечер и приближается время возврата арестантов из леса, я становлюсь на костыли и иду к нему в барак звать его к себе. Сам он избегал приходить часто, чтобы не помешать мне, он был стыдлив и скромен. А я не мог проводить без него ни одного вечера. Он скрасил моё печальное пребывание в Кичах.

## Новый “навет”. “Поел курей всего округа”.

Прибыв на этот участок, я вскоре начал работать. И только успел я сделать первые протезы, как вокруг меня началась мышиная возня. Опер вызывал моих пациентов и допытывался, не принимаю ли я плату за протезы. Нашлись такие, которые охотно оговорили меня. Они не сделали бы этого против русского техника, но еврею рады были подгадить. Но ничего опер не мог сделать против меня. Запрещать работать нельзя, это вызовет недовольство работяг, которые так долго дожидались моей помощи. А с работягами ссориться нельзя было, они могут план лесозаготовок сорвать. Это тебе не сталинские времена, когда всё держалось на железной дисциплине, приходится теперь пококетничать с работягами. Пришлось оперу подыскивать другие способы ущемить меня.

Вольнонаёмная охрана, в подспорье к своему жалованью, вела небольшое приусадебное хозяйство. Бывали излишки, куда их девать? Базара тут не было на сотни километров кругом. И вот жёны охранников подносили свои излишки к воротам лагерной зоны. Идут арестанты с работы и покупают кое-что. Это большая вольность, и нигде в лагерях не допускались такие отношения между лагерниками и вольными. Но вглубь тайги многое дозволялось, тем более что сама охрана была в этом заинтересована. На этом базарчике и я иногда покупал картофель, огурец и молоко. Однажды я купил цыплёнка и, когда мне его занесли, то это увидел опер. Это было для него большой удачей, он её использовал против меня со всей изобретательностью. Цыплёнок был тут же конфискован, а в дальнейшем было специально запрещено продать мне что-нибудь. По начальству он отослал рапорт, что, в то время, когда чекистам не по карману кушать курятину, то на участке нашёлся арестант, который съел всех курей в округе (цыплёнок вырос во “всех курей в округе”).

Всем чекистам понравилось, что их пожалели и что опять можно помыть кисточки еврею (соскучились, ведь после отмены “дела врачей” уже прошло полтора года). Стали обсуждать этих “курей округа” на партийном и общем собраниях, и даже на собрании домашних хозяек. Послали об этом телефонограмму начальнику района лагерей. Для меня вся эта клеветническая кампания кончилась отменой моих зачётных дней. Это меня очень опечалило, это был единственный шанс сокращения срока для меня. Зачёты были недавно введены, и у меня уже было на 50 дней меньше срока. Я уже считал и подсчитывал, когда же я освобожусь, если у меня будут зачёты всё время. Появилась надежда дожить до конца. Но было достаточно одной вздорной клеветы, как все мои постройки рухнули и надежда, что я могу дожить до освобождения, потускнела.

## Печальные странствия жены

Невесёлые вести поступали и от моей жены. Читателю уже известно, что она приехала ко мне в Исень-Гельду. Наши встречи быстро оборвались, меня перевели в ЭСПЭ, потом в Карабас. Я уже нашёл место где бы ей пристроиться в Карабасе. Но тут, как назло, оборвалась переписка. Десятки писем я послал, чтобы вызвать её к себе, но ни одного из них она не получила. Такова уж чёрная магия лагерной цензуры и Чека. Идёт переписка нормально и вдруг, без всякой видимой причины, всё обрывается, и долго не удаётся снова наладить. Я и оказии использовал, всё звал, чтобы повидаться перед отправкой в Сибирь. Наконец, какая то писулька дошла до неё. Она поспешила в Карабас на мой зов, но не застала меня, меня уж везли в тайгу. Приехав, она долго ходила вокруг моей зоны. И наконец, узнала, что опоздала. Она закручинилась и вернулась назад.

А там её ждало увольнение. Она раньше долго хлопотала о нём, но её не отпускали, а теперь, когда ей некуда ехать, её уволили. Куда же подаваться теперь?

К себе звать я не смог, я ещё не знал где остановлюсь. И я направил её к своему опекуну. Там юг, тепло фрукты. Пусть поправится и отдохнёт. Она пробыла там два месяца, но не покой она там обрела, а ещё большее расстройство.

Селение там небольшое, а я, как специалист, был на виду у многих. Мой арест вызвал много толков, в чём я провинился и кто меня предал? Мой коренной предатель, муж моей приятельницы, всячески старался отвести от себя вину, чтобы оправдаться перед нашими общими знакомыми, присутствовавшими на суде, где я его обличал как доносчика. Вместо себя он подставил моего опекуна как главного предателя и стал возводить на него всякую клевету. Многие поддались этой клевете, и против этой кампании не устояла и моя жена. Она тоже стала подозревать моего опекуна и почти откровенно высказала это ему в лицо. И в тот же день ушла от него и сняла себе квартиру. Все мои деньги лежали у опекуна, и когда вышло такое расхождение, он жене денег не дал. Она осталась в чужом месте без копейки. Пришлось продавать свои вещи. Когда она мне написала обо всём этом, я ей срочно выслал деньги и позвал к себе.

Она, не мешкая, поехала ко мне. Но когда вышла из вагона, на конечной остановке, в Таштаголе, она обнаружила, что украли у неё паспорт. А без паспорта идти в тайгу рискованно, арестуют и шпионом объявят. Она что-то снова продала, купила билет и вернулась к отцу.

Когда я получил её письмо о поездке и потере паспорта, я почувствовал, что горе моё полилось через край. Вечером пришёл Израиль и я излил перед ним своё горе, воскликнув, что чаша моя переполнена и больше страданий я не в силах переносить. Все боги обрушили на меня свой гнев. Он прочёл письмо и тоже поник головой, не стал попусту утешать меня.

## Надежда на актировку

Когда мы сидели в таком глубоком унынии и мне казалось, что небо упало на землю, вдруг вошёл нач. санчасти с известием, что получен для меня наряд на отправку в Сталинск, для актировки. Он специально приехал с этим известием, желая заставить меня, в благодарность за известие, вставить ему золотые зубы.

Это известие сразу открыло отдушину в моём мрачном унынии. Через тучи прорвался луч солнца, луч надежды.

Дело в том, что с 1937 года всех политических объявили врагами народа и к ним относились беспощадно. Никакая амнистия их не касалась, всегда оговаривалось, что применяется ко всем преступникам, кроме политических + злостных убийц и бандитов. Ни победа над Гитлером, ни смерть Великого Изверга, не принесли нам никакие облегчения.

Нас не касалась не только амнистия, но и актировка. Больных и престарелых периодически пересматривали, актировали, и отпускали домой, но это опять не касалось политических. В лазаретах многие из них лежали по 3-4 года, неизлечимые но их не отпускали до смерти. То же самое было с беременными женщинами и матерями.

И только после смерти изверга стали понемногу актировать политич., если они трижды больные. Вот и я позарился на актировку. Как раз на ногах открылись трофические язвы, и я на них теперь возлагал все свои надежды. Я обратился в комиссию по актировке, но мои заявления долго не доходили, сказывали, что нач. санчасти надписывал на них: “совершенно здоров и актировке не подлежит”. Он был недоволен, что я отказал ему делать коронки, в которых он вовсе не нуждался. Но мне удалось окольным путём отправить заявление, по которому и пришёл наряд.

Но как же я выберусь из тайги на костылях, с багажом (инструменты) и без посторонней помощи. Вот я опять вызвал жену. И сидел в ожидании вызова на комиссию и приезда жены.

## Новые виды на освобождение

Тем временем к нам приехали Областной прокурор и представитель обкома партии. Такой представитель парторганизации появился официально в тюрьме впервые после 1937 года. Это нам показалось особенной новинкой. Ещё больше мы были удивлены, когда они нам стали проповедовать, чтобы мы обязательно писали о пересмотре. И если к нашим заявлениям до сих пор мало прислушивались, то теперь будет по-иному.

У прокурора зубы разболелись, и он зашёл ко мне в кабинет. Я его подлечил и рассказал ему своё дело. Он посоветовал обязательно написать, заверив мне, что у меня имеются шансы на освобождение. Впоследствии я узнал, что незадолго до этого на пленуме ЦК было принято постановление реабилитировать умерших в тюрьме руководящих партработников и рассмотрении в новом духе заявления живущих. Тогда, в августе 1954 г., ещё опасались открыто говорить об этом пленуме. Поэтому весь их разговор с нами носил характер намёков.

Но для меня стало ясно. Надо снова и срочно писать, есть надежда. Я сел и написал, а когда вечером дал прочесть своему приятелю Израилю, он ужаснулся и заявил мне что таким заявлением, меня не только не освободят, но дадут новый срок. Он был против той критики, которой я подвергал следствие и суд, как я их разоблачал в фальсификации и клевете. Он предлагал написать в духе просительном и взялся помочь мне. Но когда мы взялись писать в таком духе, то потребовалось выдумать на себя вину и просить прощение. Я отбросил такой вариант и послал заявление следующего содержания:

> Моё дело стародавнее и трудно мне теперь доказать того, чего не было 5 или 17 лет назад. А всё ж я не виновен и теперь мне кажется, что я могу быть оправдан.

> Я дважды судился по ст. 58. В ноябре 1937 года меня арестовали в Киеве и через 5 дней приговорили к 10 годам. Всё делалось заочно, ни свидетелей, ни суда, ни приговора я не видел. И только по прибытии в лагерь, мне устно объявили статью и срок. И только через 13 лет, уже на втором следствии в 1950 году, я узнал, в чём меня обвиняли в 1937 году:

> 1. Что я группировал вокруг себя перебежчиков (“агентов международной буржуазии”). Это обвинение базировалось на моём знакомстве с перебежчиком из моего города, с которым вместе росли и вместе границу перешли. В Москву он приехал ещё совсем молодым и поступил на ф-ку рабочим. В 1929 году он утонул, а в 1937 году мне за связь с ним приписывают связь с международной буржуазией.

> 2. Что я печатал к-р статьи, будучи редактором районной газеты на селе. Не зная ни села, ни газеты, меня вынудили принять на себя её редактирование, и я допустил ошибку в одной статье. Разве это можно представить как систематическое печатание к-р статей.

> 3. Защита троцкиста Ферлиовского. Последний был рабочим киевского арсенала и коммунистом подполья. Когда я узнал его в 1935 году, он уже был управляющим треста в Киеве, где я читал лекции по истории. Против него велась издавна склока секретарём партячейки Мирцевой. Она мечтала поставить управляющим своего любовника. 1937 год развязал ей руки, и вдруг она внесла на обсуждение партячейки анонимное письмо, которое она сама и написала, где Ферлиовский обвинялся как бывший троцкист. Ознакомив собрание с анонимкой, она тут же предложила исключить его из партии и снять с работы. Все промолчали, как в рот воды набрали, кто мог тогда осмелиться защищать человека, на которого упало обвинение в троцкизме? Я нарушил молчание, вступился за Ферлиовского потребовал предварительно расследовать это дело. Меня не послушали, Ферлиовского исключили, а через год восстановили, а за мной осталась слава защитника троцкиста и на всю жизнь.

> 4. Обвинение в антисоветской агитации, которое можно приписать любому и каждому, если только найдутся пара прохвостов, которые подтвердят это лживое обвинение. В случае со мной этими прохвостами оказались Мирцева и её любовник, которые пошли на эту подлость, в отместку за мою защиту Ферлиовского.

> Вот как выглядит паутина клеветы 1937 года, за которую мне пришлось отсидеть 10 лет.

> Но этим дело не кончилось. Через 2 1/2 года после освобождения, меня снова арестовали в апреле 1950 года и обвинили, что я якобы охаивал жизнь в Сов. Союзе и восхвалял жизнь за границей”. “Это обвинение явилось сплошным вымыслом и клеветой, состряпанными в местном МГБ, по причинам мне неизвестным.

> Следствие представило мне 3-х свидетелей, квартирную хозяйку и её дочь Ситниковых и гр. Кузину. На очных ставках я разоблачил лживость этих свидетелей. Я доказал, что они имели со мной личные счёты. Первые двое, на основе того, что я не удовлетворял их вымогательства по постоянному повышению квартплаты и дело дошло до квартирного конфликта, с прорубкой стены и вызовом в суд Ситниковых. А Кузина была обижена моим отказом жениться на ней.

> Все мои разоблачения следствие игнорировало и не записывало. А когда я обратился к областному прокурору с жалобой на тенденциозность следствия, прокуратура прошла мимо моих жалоб и санкционировала передачу моего дела в суд. Все правовые нормы были настолько нарушены и попраны, что подготовительное заседание суда, ознакомившись с моим заявлением, приобщённым к делу, вынуждено было вернуть дело на доследование.

> Чтобы подкрепить всю ложь, возведённую на меня следствием, следователь привлёк новых свидетелей. Муж моей знакомой Алешковский показал, что я ему читал письмо брата из государства Израиль и сказал что брат там хорошо живёт и я рад его отъезду из Сов. Союза. Из содержания письма вытекало, что брат не особенно хорошо живёт, потому что вынужден был по инвалидности, пройти на мало оплачиваемую работу. Я требовал приобщения письма к делу, но следователь этого не сделал.

> Второй свидетель сообщил из моих якобы слов, будто я близко знаком и часто встречался с Троцким, Каменевым, Зиновьевым и Тухачевским. Такое сообщение я ему сделал во время приёма у себя в кабинете, в присутствии санитарки и других больных.

> И даже показания положительных свидетелей, следствие выхолостило и затушевало их положительное содержание.

> Следствие всячески старалось оклеветать меня и 4 августа 1950 года я писал прокурору, что следствие преднамеренно встало на путь отказа от выяснения истины и приняло меры к усугублению клеветы.

> Но все мои протесты были тщетны и прокуратура обходила их молчанием и ещё раз санкционировало направление моего дела в суд.

> Судебное следствие ничем не отличалось от предварительного. Чтобы ложь не обнаружилась и чтобы разоблачения клеветы не нашли отражения в протоколе, на суде фиксировали только ту часть показаний, которая подтвердила протоколы предварительного следствия, а всё меня оправдывающее отметалось как не нужное.

> Судья и прокурор обрывали свидетелей, когда они под напором моих вопросов невольно стали разоблачать лживость своих показаний. Они подсказывали свидетелям показания, выгодные для обвинения, которые свидетели перезабыли, как плохо заученный урок. На положительных свидетелей прокурор напустился с угрозами и во весь ход суда, он демонстрировал своё грубое пристрастие и лживость.

> Так в духе извращения и пристрастия прошёл весь суд, почему я и был осуждён.

> На этом основании прошу пересмотреть моё дело.

Таких обличительных заявлений я написал не меньше сотни за долгие годы своего заключения, но ни одно из них не дало положительного результата а теперь ситуация изменилась и заявление возымело действие. Вовсе не потому, что справедливость восторжествовала, а была объявлена новая кампания “восстановления революционной законности” и я попал под “кампанию”.

Не будем забегать вперёд. Заявление было подано в августе 1954 года и, по правде сказать, я мало надеялся на успех. Аналогичное заявление я подал в апреле 1954 г. и также безрезультатно. Скорее я ожидал, что судьбу мою решит комиссия по инвалидности и я сидел и дожидался вызова на комиссию и вывоза из Тайги.

## Горят библии на кострах

Тем временем я получил окончательный ответ в связи с перепиской, которая длилась четыре года. Как я выше рассказал, у меня отобрали совершенно безобидную в политическом смысле еврейскую литературу. Там была многотомная “История евреев”, три библии, несколько поэтов и даже современную совершенно легальную книгу Фейхтвангера “Иудейскую войну”, потому что в заголовке было слово “Иудейская”.

Вскоре после ареста и изъятия этих книг, я стал писать и требовать их возвращения. Я писал везде и повсюду, что мой интерес к еврейской истории и языку, никому вреда не приносит и что изъятие моих книг незаконно. На мои заявления не поступало никаких ответов, и вдруг, через 3 ? года поступил запрос к местному начальству, чтобы я прислал доверенность, кому передать мои книги. Я послал доверенность а через 3 м-ца я получил извещение, что книги возвращены и был приложен список. Библий в списке не оказалось. Я тут же послал заявление с запросом, почему библии не возвращены, ведь они не подлежат изъятию. Ещё через 3 месяца мне прочли секретную бумажку, в ответ на моё последнее заявление, что “библии сожжены, как не подлежащие хранению”. Я был возмущён наглым признанием существования у нас ауто-да-фе для книг. Я уже вознамерился писать протест в Москву, но потом пораздумал, такой протест лишит меня освобождения. Я отступился от обычного образа своего поведения и до сих пор это тяготит мне душу.

## Ура, иду на свободу

Между тем время двигалось очень тягостно для меня, то меня зачётов лишили, то совершенно закрыли для меня выход за зону. Но главной моей тягостью был опер. Он не спускал с меня своё бдительное око, и я ждал каждый день его внезапного визита и обыска. У меня было немного денег. На случай освобождения и я их переносил с места на место. Но больше всего я опасался, если обнаружат у меня рукопись. У меня было записано 3 общих тетради и там было столько правдивой и ядовитой критики системы произвола, что попадись они в руки МГБ, то меня уже никогда живым не выпустят отсюда.

Было так тягостно на душе. Свобода где-то вдали маячила, как незримый луч, а тут вокруг душила тюрьма, со всякими её ущемлениями и унижениями.

И вдруг в конце ноября прибежал надзиратель и сообщил, что получена телефонограмма о моём освобождении. Я был уверен что он напутал, что меня вызывают на актировку, а не на освобождение. На другой день созвонились и подтвердили что я освобождён. И вдобавок ко мне едет жена и ждёт меня в Усть-Кабырзе.

За приятные вести надзиратель и нач. участка потребовали награду. Меня задержали ещё три дня в тюрьме, пока я им изготовил протезы. Тем временем я готовился к отъезду. Главная загвоздка была рукопись, гарантия нового срока. На товарищеском совете, мы с Израилем, решили сжечь её. Это была вторая сделка с совестью (первая была воздержание от протеста по поводу предания библии костру), ценой которых я добивался освобождения. Я мысленно всё внушал себе: “Будет свобода, будут новые библии и новые рукописи”. Но в душе я осуждал себя за эти уступки.

С того ноября 1954 года до сегодняшнего дня, 25 июня 1970 года, дня, когда я делаю эту приписку, прошли почти 16 лет и никаких изменений в сторону свободы в нашей стране нет. Осуществились мои ожидания, и библии у меня есть и новая рукопись воспоминаний есть (я её написал через 3 года после освобождения и вынужден был запрятать в подпол, где её мыши изгрызли, через 13 лет я её переписал, хотя нет никакой надежды что она скоро увидит свет), но ничего не изменилось в полицейском режиме страны. Я сижу и спешу дописать, спешу потому что надо снова прятать. По еврейским домам идут обыски. Снова, и ещё хлеще, чем когда-либо, изымается художественная литература, безразлично какого содержания, даже Коммунистический манифест, если он написан на еврейском языке. А библии и подавно, их снова ждёт костёр. А для такой рукописи и её автора особое место припасено.

Но давайте лучше вернёмся к тому дню освобождения. Настал день отъезда. Как же мне выбраться, когда я на костылях. Все освобождающиеся пробираются медвежьими тропками тайги, на свой страх и совесть. Долго совещалось начальство, наконец решилось вывезти меня на самолёте начальства, им ещё требовались протезы в районе, они решили не скоро ещё отпустить меня.

Прилетел я в район, бросил свои вещи без надзора и побежал на костылях искать жену. Мы с ней виделись полтора года назад, всё это время она гналась за мной и не могла нагнать меня.

На сей раз она пешком пробиралась по снежной тайге и в глубоких снегах даже потеряла боты и пробиралась дальше в открытой туфле. Так она прошла 60 километров, еле живая добравшись до районного центра лагеря. Прежде чем идти дальше, она зашла к начальству узнать, как до меня добраться и каково моё здоровье. Ей посоветовали не беспокоиться обо мне, потому что я переел всех кур в тайге. А идти дальше вообще не следует, потому что муж скоро приедет сюда, он реабилитирован и освобождён. Можно представить себе её состояние, она ехала к мужу-арестанту, готовая делить с ним нужду и горе, а застала мужа освобождённого, с которым она поедет строить новую жизнь.

Она сняла временную квартиру в ожидании меня. Я пришёл в крестьянском полушубке и весь заросший бородой, я производил страшное впечатление. Но она была преисполнена радости и не обратила внимание на мой вид настоящего дикобраза.

Когда мы немного успокоились после первых объятий, мы пошли узнать, как совершилось чудо моего освобождения. Это было поистине чудо. После 15-ти лет заключения, когда моё сердце было преисполнено отчаяния и я не видел никакой возможности выйти на свободу. На комиссию по актировке были очень слабые надежды. И вдруг! Мы пришли во второй отдел и там мне дали прочесть выписку из постановления Верховного Суда, Казахской ССР от 27 ноября 1956 года, в ответ на моё заявление от августа того же года, где было сказано, что “суд считает необходимым прекратить моё дело, за не достатком доказательств моей вины”. Между прочим, этот же Верховный Суд 4 года тому назад писал мне, что он находит, что я виновен и что меня правильно осудили. Меняются времена, меняются и взгляды на вещи.

Убедившись, что я не в шутку освобождён (хотя богу ведомо как надолго), я пошёл к главному тюремщику района, Гришаеву и заявил ему протест, что с меня требуют оплаты за перевоз вещей, к тому ещё огромную сумму. Меня принудительно завезли в тайгу, они же обязаны вывезти меня отсюда, тем более что теперь доказано что меня без вины судили. Он отказался выслушать мои доводы, у них другой закон и я обязан платить, но он меня освободит от платы, если я останусь поработать в тайге некоторое время. Я категорически отказался. Тогда он заявил, что я не уеду до тех пор, пока не сделаю протез его учительнице. Он обязан был с ней расплатиться за то, что она с ним индивидуального занималась, поэтому я обязан это сделать. Они так привыкли бесцеремонно распоряжаться рабским трудом своих невольников, что даже после освобождения и реабилитации, он заставлял бесплатно работать на них. Я и его отцу, ещё раньше сделал протезы и он отказался платить за работу и даже за материал мне.

Что было мне делать? Я свободен и имею право отказать такому вымогателю, но он не даст мне самолёта, чтобы выбраться из Тайги. Вот и вынудили меня ещё неделю оставаться в тюрьме.

Наконец мы всё таки из тайги вылетели и добрались до ж.-д., до Таштагола. Меньше года назад, я из этой станции пустился бродить по тайге. Таштагол стоит на краю света. Дальше нет дорог, ни проезжих, ни прохожих, одни медвежьи тропы. Дальше нет свободных селений, одни ссылки и лагеря. Дальше начинается преисподняя. Теперь я через Таштагол возвращаюсь в живой мир, в человеческое общество. 15 лет я пробыл в гробу, и не думал и не чаял вернуться к живым. И вдруг крышка гроба поднялась и я свободен ходить и ездить куда хочу.

Но куда ехать и что делать со своей свободой? Во первых я не так уж свободен. Я реабилитирован по второй судимости, а в отношении первой у меня впишут в паспорт 39 ст. закона о паспортах. Эта статья даёт право селиться только в деревне и небольших городах, где нет государственных клиник и где трудно получить работу, свободную от финотдела. Я подумал, подумал и решил вернуться в то село, где меня арестовали. Правда, существует твёрдое арестантское правило: “не возвращаться в то место, где был арестован”. Здесь все тебя знают как арестанта и очень много шансов для вторичного ареста. Я верил этому правилу, но куда было мне деться на костылях, разъезжать и разыскивать я не мог. Пришлось поехать обратно в старое село. Оказалось что не так уж я был свободен в своём выборе.

## Жизнь на “свободе”

Девятого декабря 1954 года мы приехали в Ванновку, село в южном Казахстане. 12-го мы заарендовали нежилую землянку и, благодаря невероятным трудам жены, придали ей жилой вид. И 16 дек. я уже начал принимать пациентов и работать на полный ход. Нужды были невероятные, мы решили купить свой дом и приодеться. Жена принесла с собой из лагеря приданое: кофточку, пошитую из арестантских портянок. Пришлось начинать с ничего. Я был немного в лучшем положении. Все оставшееся у опекуна уцелело и я получил до последней вещи. Даже электрическая лампа, вывернутая в моём кабинете, в день ареста, лежала здесь пять лет и ждала меня. И всё равно, то, что я от него получил, было каплей в море и нужд наших не сократило. И я проработал два года как один день, по 16 — 18 часов в день, без выходных и даже без праздников. Верстак у меня стоял рядом с обеденным столом. От верстака я поворачивался и наспех обедал, а от обеда снова к верстаку. Всё желаемое я приобрёл, но здоровье надорвал.

А о тюрьме я не забывал. Не было уверенности, что завтра не смогут меня опять арестовать, хотя я честно тружусь и держусь подальше от людей и политических разговоров. Ведь ничего не изменилось. Сталин умер, но власть находится в руках его соратников, которые неотступно следуют по его стопам. Они допустили некоторые маленькие облегчения, которые не нарушили основ советской системы. А сущность последней заключается в том, что маленькая горстка людей проявляет грубое насилие над великой страной и многими народами её населяющими. И, чтобы держать всех в повиновении, надо держать их в страхе. А страх поддерживается репрессиями. Поэтому всегда энное количество граждан должно пребывать в тюрьме. Неважно что они не замышляли ничего антиправительственного, а для острастки всем гражданам, чтобы никому неповадно было сопротивляться насилию. Мои знакомые и родные тоже давали мне понять, что они не верят в прочность моей свободы. Они по-прежнему, как огня, боялись всякой связи со мной. В том же селе где 5 лет тому назад, я был радушно принят во многих домах, теперь, после реабилитации, все закрыли передо мной двери. Они пережили мой повторный арест, обрушившийся на меня ни за что, и теперь не верили никакой реабилитации. И это несмотря на то, что эти люди питали ко мне уважение и приязнь, но не в силах были преодолеть свой страх.

Так же вели себя мои родные. Со всей моей многочисленной родни, после гитлеровских душегубок, остались в живых сестра моей матери с тремя дочерьми и сын брата матери. Освободившись я стал в письмах к тёте справляться о моих двоюродных сёстрах. Но тётя ни словом не обмолвилась о них в своих ответных письмах. Тогда я поехал сам туда, надеясь на встречу. Тётя меня радостно приняла, но заявила, что она рискует потому что очень стара и ей уже терять нечего, а на сестёр пусть не обижаюсь. Когда она им показала мои письма, они запретили ей упомянуть их имена в её письмах ко мне и боже сохрани, не давать мне их адрес.

Старшая жила с мужем на Колыме, куда их завезли в 1937 году. Она боялась, как бы я на них не накликал повторение бед 1937 года, и поэтому категорически отказывалась возобновить связь со мной.

Средняя жила в Харькове. И когда я приехал к тёте, она преодолела страх и тайно явилась повидаться со мной и сказать мне, что она считает крайним эгоизмом с моей стороны, что я добиваюсь связи с ними подвергая их опасности быть арестованными за связь со мной.

А младшая, будучи проездом у тёти, сослалась, что муж у неё больной человек и она боится подвергать его опасности за связь со мной. Ведь он погибнет, если с ним что случится.

А что думал мой двоюродный брат, живший в Куйбышеве, я даже не знал. Он вообще не подавал мне никаких признаков жизни. Он считал, что лучше держаться подальше от греха.

Возможно, что все эти люди преувеличивали опасность, но разубеждать их я не мог. Ведь я и сам не чувствовал никакой гарантии от повторного ареста. Мне была неприятна их преувеличенная трусость и перестраховка и я решил забыть, что у меня есть родные, но забыть свою отверженность я не мог.

## Ко мне подбирались другие “родственнички”

Величайшее зло Советских лагерей и тюрем — это “незаконное сожительство” политических с ворами, бандитами и убийцами. Желая достичь совершенства в своём издевательстве над политическими, советские тюремщики придумали навязать им общество злейших преступников. Сам дьявол не придумал бы лучшего способа издевательства. От этого незаконного сожительства мы страдали больше, чем от самой тюрьмы, которую нам без вины навязали. Освободившись из лагеря, я думал, что хоть на время освободился от общения с ворами и бандитами.

И вдруг, в один прекрасный день, моя маленькая земляночка была окружена подозрительными лицами. Они подъехали на велосипедах и уселись возле моей землянки, просидели до позднего вечера. Назавтра они снова появились и уже стали поодиночке заходить в дом под разными предлогами. И так день за днём круг замыкался всё уже и уже. Они стали появляться под окнами ночью. Мы чувствовали, что готовится на нас ночное нападение. Нашу дверь и окна очень легко было вынуть и раскрыть, да и весь домик был на курьих ножках, если хорошо упереться, можно было свернуть угол дома. Мы вынуждены были установить ночное бдение, дремали по очереди. Я не ложился без топора под подушкой и всё время я был уверен, что отрублю голову просунувшегося через окошко.

Мы совсем потеряли покой, нас донимали барабанным боем в окна и градом камней по крыше. Я обратился в милицию, требуя защиту от воров и хулиганов. А они даже не заинтересовались нашим сообщением, они сочли, что в последнем недостаточно данных для их вмешательства. Вот когда заберутся к нам, ограбят или убьют, тогда они вмешаются. А то что они нарушили наш покой, это дело маловажное.

Правительство имеет мощный аппарат для казни всякого инакомыслящего. За анекдот, за шутку, за иронический жест против правительства и его порядков, на человека наваливаются и казнят его. А чтобы обеспечить покой гражданина от всяких грабителей и бандитов, у правительства нет сил и желания.

Я побывал ещё несколько раз в милиции, но ничего не выходил. Пришлось самому разведать, кто эти подозрительные личности, и отправиться к их родным с предупреждением. Это подействовало на некоторое время. Молодчики поняли, что они выслежены и они на время оставили нас в покое, после двухмесячного преследования. Топор я всё равно не выпускал из рук (между прочим, я обратился за разрешением на ношение оружия, оказалось что это доступно только руководителям общества, а не простым смертным, хотя они нуждаются в самозащите), но мы хоть стали спать по ночам.

Но мы напрасно успокоились. Эти бандиты только на время оставили нас в покое. Через пару месяцев, я стал находить во дворе и в почтовом ящике подмётные письма, где требовали положить деньги в указанном месте. Требования сопровождались угрозами и изображениями сердца, пронзённого кинжалом. В подтверждении этих угроз, глубокой ночью, в буран, они появились под нашими окнами. Я опять насторожился и не выглядывал на улицу без топора. Перехватив в нашем почтовом ящике письмо друга, они и в его адрес направили письмо полное угроз. Там очень переполошились и посыпались тревожные телеграммы. Оказалось, что и свобода не избавила нас от “незаконного сожительства” с ворами и бандитами.

Так мы и прожили первый год на свободе. Мы трудились изо всех сил, чтобы обзавестись всем необходимым, чтобы стать на людей похожими. Мы честно трудились, никого не обижая и никого не задевая. Однако мы не чувствовали никакой гарантии от нового ареста и не знали покоя от воров и бандитов, так обильно расплодившихся в нашей стране.

## Первые “разоблачения” Сталина

Наступил 1956 год. Состоялся XX съезд партии. Это был второй из съездов, который меня мало заинтересовал. Я уже не набрасывался с интересом на его стенограмму, как бывало раньше. Что на этом съезде произошла такая сенсация, как разоблачение Сталина, я узнал через много времени, когда секретный доклад Хрущёва стали рассылать на места, для ознакомления с ним партийцев и интеллигенции. Один из моих знакомых руководителей-партийцев зазвал меня к себе в кабинет и рассказал мне о содержании доклада, которого он узнал на собрании районного партактива. Он рассказал с большим восторгом и был очень разочарован, когда я не разделил его восторг. Я заявил, что не верю в искренность этих разоблачений, во-первых, потому, что они сделаны одним из ближайших участников всех сталинских преступлений и, во-вторых, потому, что съезд не внёс никаких кардинальных изменений в политике Сталина.

На другой день мне самому посчастливилось попасть на читку этого доклада. Зал был набит до отказа беспартийной интеллигенцией. Людей пришло гораздо больше, чем предполагали организаторы собрания. Последние попытались изгнать непрошеных гостей, но это им не удалось. Тогда они объявили, что запрещается делать какие-либо записи из доклада и не рекомендуется распространять среди знакомых услышанное здесь. Это была критика с оглядкой, боялись как бы вдруг не появилась его тень в зале.

Эта таинственность с которым было окружено это собрание, а главное то, что и на съезде Хрущёв произнёс доклад при закрытых дверях, явилось для меня доказательством, что никто не собирается исправлять преступления Сталина. Если б об этом думалось бы всерьёз, то надо было выступить с открытой критикой и громогласно, восстановить всё население против таких деяний, внушить всем презрение к произволу и насилию. На это пойти нельзя было. Это расшатало бы все “основы” и смело бы с пути многое, возможно и самих разоблачителей. Значит, причина, побудившая к разоблачению, другая. На этом надо было заслужить авторитет и приверженность. Было известно, что большая часть населения страны стонала под гнётом Сталина, и что все они с одобрением отнесутся к тому, кто первый бросит камень в Сталина.

Такие мысли родились у меня, сидя в этом зале ещё до начала читки секретного доклада Хрущёва. Прослушанный доклад убедил меня в правоте моих предположений. Его содержание вызвало во мне возмущение. Я, который перенёс сталинский произвол на своих плечах, и перевидал лично сотни и тысячи жертв этого произвола, и знал о многих миллионах таких жертв, не мог равнодушно слушать как Хрущёв свёл весь этот произвол к рамкам дворцового круга людей. Якобы произволу подверглись только члены ЦК и партийная верхушка. О произволе над частными гражданами над большими массами из гущи народа, там сказано вскользь и невнятно. Вернее, Хрущёв умолчал главное, что партия, в лице Сталина, угнетала весь народ и десятки миллионов людей из народа были расстреляны и замучены в тюрьмах. Не сказав это, он скрыл всю правду, показав только кончик её. Он обрушил всю критику на Сталина лично, скрывая, что это была политика всей партии и иной партийной политики, противостоящей сталинской политике, не было. И что вся партия сползла с пути Ленина, пути революции. Он и не мог рассказать об этом, чтоб не развенчать себя и всю политику партии. Эта чудовищная ложь мне сразу бросилась в глаза.

Ещё меня поразило, что он ни словом не заикнулся о наглой антисемитской политике, проводившейся в последние пять лет при жизни Сталина, и в годы Хрущёва продолжавшейся. Он ни словом об этом не заикнулся, хотя у всех в памяти свежа была кровавая клевета, пущенная против евреев под названием “дело врачей отравителей”, самим правительством. Он перечислил маленькие национальности, пострадавшие при Сталине, но умолчал о еврейском народе. Это означало в моих глазах, что антисемитская политика не осуждается, а будет продолжаться.

Под таким впечатлением я вышел из этого собрания и тут же поделился своими выводами с одним знакомым. Но он не согласился со мной. И только спустя много времени он признал, что я был прав.

Однако, несмотря на то, что доклад утаил главное злодеяние и не поднял завесу и не раскрыл всю преступность эпохи царствования Сталина, он всё-таки сыграл огромную роль для всего человечества. Великий узурпатор был свергнут с пьедестала, и многие усомнились в самой системе. Последовали события в Польше и Венгрии, дошли до нас голоса разочарования американской и итальянской компартий. В течение года и больше весь духовный интерес в моём доме вертелся вокруг доклада и его последствий. Мы вставали с этими разговорами и с ними спать ложились.

Многие восприняли это выступление Хрущёва, как сигнал к свободе и стали проявлять некоторые вольности, особенно в писательских и студенческих кругах. Эти незначительные выступления радовали меня, я понял, что не всё в стране задушено. Но я также был уверен, что снова посыплются репрессии, что заставят замолчать тех, кто хоть немного поднял голос.

Эти мои опасения вскоре оправдались. По поводу выступления студентов появилось секретное письмо ЦК. В нём вина за эти выступления, приписывалась освобождённым из лагерей и реабилитированным и рекомендовалось органам проявлять бдительность, по отношению к этим бывшим… в лагере.

И хотя у нас на селе студентов не было и я вообще вёл немой образ жизни, я стал готовиться к новому аресту. Я купил себе лагерную ватную одежду и каждую ночь ждал незваных гостей. Они не явились, и я благодарил судьбу за отсрочку.

## Вторая реабилитация

Не успокоился я даже тогда, когда получил полную реабилитацию. Я был вначале реабилитирован только наполовину, за вторую судимость, а первая продолжала висеть на мне. Морально это меня никак не трогало. Я был уверен, что в душе меня никто не осуждает за судимость, а наоборот, сочувствует, как безвинно пострадавшему. А если на меня косились партийные и правительственные чиновники, то пусть косятся, я совсем не добивался их благорасположения. Я знаю, что каждый порядочный человек держится подальше от власть имущих. А в душе я никогда не стыдился своей судимости, наоборот гордился, что был среди пострадавших, а не среди палачей и не среди тех, которые молча наблюдали и своим молчанием поощряли палачей на ещё большие “подвиги”.

Но передо мной возникло другое обстоятельство, которое вынудило меня хлопотать о реабилитации. Все мытарства, которые я прошёл, начиная с 1937 года, окончательно подорвали моё здоровье и пришла пора думать о пенсии. А стаж мой украли, как и всего меня обокрали и разорили органы. А при реабилитации тюремный стаж зачтётся мне как трудовой. (Гуманное правительство проявило милость и вместо пожизненной пенсии и поддержки искалеченных жертв, оно бросило им подачку в насмешку: двухмесячный оклад за 10-15 лет работы угнетения бесправия и даровой работы, и ещё право включить тюремный срок в стаж работы).

И я снова затеял переписку с Ген. прокурором. Описав свои хождения по мукам, я заканчивал так:

> …Таким образом, по второй судимости я реабилитирован, а первая до сих пор висит на меня проклятием. Клеймо врага народа всюду меня преследует. Кажется пора моё дело пересмотреть и положить конец этой великой несправедливости. Это следует сделать во имя истины и человечности.

> Кроме того реабилитация выручит меня от тех материальных невзгод которым я подвержен вследствие своего “преступного” прошлого. После пятнадцатилетнего заключения, я вернулся на свободу стариком с разбитым здоровьем, одиноким и беспомощным. Я встал на работу по специальности но мне положили самую маленькую ставку, как новичку только что сошедшему со школьной скамьи, хотя я уже работаю 36 лет по этой специальности.

> Но стажевые документы моей работы до 1937 года, затерялись в недрах МГБ, а после 1937 года у меня вообще ничего нет. Из-за этого не могу получить пенсию как инвалид.

> Поэтому прошу рассмотреть моё дело и полностью реабилитировать.

Отправил заявление в феврале 1956 года. Стало оно странствовать от Москвы до Киева. Потом в Военную судебную коллегию, в КГБ и т. далее. Отовсюду мне слали извещения о передаче по след. инстанции. Я возмущался и писал протесты, а бюрократический аппарат с трудом переваривал моё заявление и ворошил в архиве моё дело.

Прошёл год, я совсем потерял надежду и перестал писать и возмущаться. Но однажды, лёжа в больнице, я от скуки решил ещё раз распечь Ген. прокурора и устыдить его (как будто это возможно!). И вдруг сообщение, что моё дело рассмотрено 8 февраля 1957 года (ровно год).

Оказалось, что справка мне давно выслана, и лежит она преспокойно в милиции. Там мне дали прочесть “определение” Военной коллегии Киевского Военного Округа. Я был смущён и ошеломлён содержанием этого документа. Мне его на руки не дали. Он строго секретный. И на самом деле, он содержал в себе страшное разоблачение против органов МГБ, сфабриковавших моё дело и продержавших меня столько лет в тюрьме, после того как обвинение было целиком опровергнуто. Меня обуял страшный гнев против этих извергов. Но кому скажешь, кому пожалуешься?! Даже теперь, в эпоху “восстановления революционной законности”, нельзя об этом вслух говорить. Сама реабилитация проводится втихую, по секрету, чтобы никто не знал, сколько совершено преступлений против народа и чтобы не вздумали перестать бояться.

Я скорей побежал домой, чтобы излить свою душу перед женой. Первым долгом я попросил её, записать по свежим следам, с моих слов, содержание определения Военной коллегии.

Вот что там было записано:

> Крулевецкий обвинялся в 1937 году в антисоветской шпионской деятельности в пользу Польши. Обвинение основывалось на показаниях Фрейдина и Мирцевой (секретарь парторганизации и её любовник Н. К.), которые при повторном опросе в 1940 году от своих показаний отказались. В 1956 году Фрейдин был снова вызван в Военную Прокуратуру и заявил, что никакой антисоветской деятельности он за Крулевецким не знает.

> Что касается обвинения, что Крулевецкий окружил себя перебежчиками из Польши, Лисицой, и поддерживал связь с троцкистом Ферлиовским, то дело по приговору Лисицы отменено ещё в 1940 году. А Ферлиовский умер в 1938 году и никаких компрометирующих данных про него не обнаружено ни в архиве ЦК КПбУ, ни в архивах органов безопасности.

> В связи с этим Военная коллегия нашла, что за Крулевецким никаких преступлений нет, и считает необходимым дело о Крулевецком производством прекратить и приговор отменить.

> Военная коллегия Киевского Военного Округа.

Спрашивается, что могло меня возмутить в этом определении, после того как я уже отсидел 15 лет в тюрьме, после того как я уже прошёл через все пытки в органах ГБ. Во мне выросла новая обида, когда я узнал, что ещё в 1940 году, основные и единственные свидетели, на которых базировалось фальшивое обвинение меня в шпионаже, отказались от своих показаний. Значит я уже тогда был оправдан (повторный вызов свидетелей в 1940 году состоялся в связи с моими заявлениями, которые я десятками рассылал в разные стороны, как только меня выпустили из следственного изолятора в средине 1939 г.). Этот отказ свидетелей от своих показаний, МГБ скрыло от меня и продолжало содержать меня в лагере ещё семь лет (после оправдания), а потом в 1950 году, снова возбудило против меня дело, где опять фигурировали старые обвинения (опровергнутые 10 лет тому назад). И снова меня присудили к 10 годам.

Между прочим, почему Военная коллегия, разбирая моё дело и наткнувшись на такое злостное преступление следователя МГБ, скрывшего обязанность меня освободить и оставившего меня в тюрьме без всякой даже ложно сфабрикованной, вины, почему эта коллегия, не привлекла этого преступного следователя к ответственности? Потому что у этих судей рыльце тоже было в пушку. Потому что таких палачей было не одна сотня тысяч. И партия и правительство так громогласно возвестивших о “восстановлении революционной законности” начало с того, что уберегло этих палачей от ответственности (они ещё пригодятся!). И руками этих палачей, проводили кампанию “Восстановления и реабилитации”. Все кампания за кампанией, одна лживей другой.

Ведь если опровержение свидетелей, МГБ не утаило бы, то я мог быть освобождён ещё в 1940 году и вся моя жизнь сложилась бы совершенно по иному. Вот что закипело в моей душе глубокой обидой.

Эта обида заслонила от меня такой “мелкий” факт, что я все 20 лет (1937 — 1957) не знал, что мне приписали сообщником Лисицу, с которым я имел столько общего, сколько с персидским Шахом.

А про Ферлиовского я все 20 л. трубил в своих заявлениях, что это ложь, что его обвиняют в троцкизме, но никто не удосужился заглянуть в архив. Тогда была одна инструкция сверху: обвинять людей во что бы то ни стало и побольше. Поэтому, всё что могло оправдать, или обелить человека, всё это пряталось и скрывалось. Теперь же другая инструкция: разыскать улики для оправдания ранее пострадавших. В том и другом случае это делалось и делается не во имя истины и человечности, а по воле диктатора и маленькой кучки самозванцев. Поэтому нет никакой гарантии, что завтра диктатор не сменит свои взгляды и свою волю.

С такими мыслями я шёл домой из милиции, после получения справки о реабилитации и ознакомления с определением.

На вопрос жены, рад ли я своей реабилитации, я ответил, что я и теперь не чувствую никакой гарантии, что меня не посадят в третий раз, также без всякой вины, хотя я уж теперь полностью реабилитирован, и даже дважды. Могут ещё в третий раз посадить и в третий раз реабилитировать, если на то кампания откроется. Вся беда в том, что жизнь человеческая коротка и не успеть ему за одну жизнь столько тюрем пройти. Вот мне уже 72 года и здоровье надорвано тюремным “образом жизни”. Я уже еле передвигаюсь и ничуть не уверен, что меня снова не арестуют. Даже наоборот, я думаю каждый день, что сегодня ночью придут, обыщут и снова арестуют. А за что? Обвинение найти проще всего. В 1937 г. было модным шпионаж, 1950 г. — восхваление капитализма и охаивание социализма, а в 1970 году — сочувствие сионизму, сочувствие Израилю, просто сочувствие своему народу, везде гонимому, сочувствие своим родным братьям и сёстрам в Израиле, сочувствие жертвам “Бабьего Яра”, любовь к еврейским языкам, нежелание стать русским а оставаться евреем. Вот какой выбор преступлений, и за любое 10 лет. Вот так сижу и жду!!!

P. S. История эта написана на третий год после выхода из тюрьмы, начерно в период 8 марта 1957 года до 14 января 1958 года. Переписана почти без исправлений в период от 13 января 1970 г. до 29 июня 70 г.

Натан.