# Дом Солнц

Аластер Рейнольдс

## Посвящение автора

Трейси и Грейс: старшей и младшей сёстрам, с любовью

## Часть 1

Я была рождена в поместье с миллионом комнат, построенном в крохотном безвоздушном мирке на границе цивилизованного мира, который взрослые почему-то называли Золотой Час. В то время я не знала почему.

Тогда я была девочкой, цельным индивидуумом, звавшимся Абигайль Горечавка.

За тридцать лет моего детства я ни разу не побывала во всех комнатах этого необъятного и хаотичного дома, который постоянно перестраивали. Даже когда я стала взрослой и получила право гулять, где мне вздумается, я не думаю, что посетила хотя бы сотую часть. Меня угнетали длинные, мрачные коридоры из зеркал и стекла, крутые лестницы, взвивавшиеся из подвалов, куда даже взрослые не заглядывали. Казалось, что в залах и гостиных обитают духи. Конечно, взрослые не говорили прямо, но своим поведением как бы намекали, что не стоит жить в этих комнатах постоянно. Меня пугали подъёмники и лифты, которые внезапно начинали двигаться и так же внезапно останавливались, вероятно, подчиняясь неслышимым командам домоправителя. Мне мерещилось, что мой дом захватили чудовища, в его тенях копошатся вампиры, а за обшивкой стен проплывают привидения.

У меня был один настоящий друг, правда, сейчас я уже не помню его имя. Он прилетал нечасто, на короткое время. Мне разрешали наблюдать приближение и посадку его шаттла из герметичного бельведера на верху самой высокой башни. Я всегда радовалась, когда мадам Клейнфельтер позволяла мне подняться в беседку, и не только из-за предвкушения встречи с моим товарищем. Из беседки были видны весь дом и больша́я часть моего мира. Очертания дома расходились во все стороны до чёткой линии горизонта, на которой можно было различить мелкие зубчики гор.

По правде говоря, дом был очень странным. Но в то время мне не с чем было сравнивать. Никакого плана, никакой симметрии или гармонии не было в нагромождении блоков. А если и был, то его давно похоронили последующие пристройки и переделки. На планетоиде не было ни атмосферы, ни погоды, однако каждый блок был увенчан покатой синей крышей, как будто архитектор не мог представить мир, где никогда не идёт дождь или снег. Крыши соединялись под совершенно немыслимыми углами. Плотно упакованные блоки издалека напоминали спину динозавра. Большинство строений имели один-два яруса, двадцатиярусные выглядели как горы на равнине. Над общей массой возвышались дымоходы, башенки, часовенки и маяки. Башни соединялись висячими галереями, и в их ярко освещённых окнах иногда можно было увидеть медленно движущуюся фигуру. Это и в самом деле был целый город, который можно было пройти из конца в конец, не выходя во внешнее пространство.

Повзрослев, я узнала причину, по которой мой дом был таким, почему строительство дома никогда не прекращалась. Но в детстве я даже не думала задаваться этим вопросом. Конечно, мой дом не был похож на дома, которые я видела в книгах и кубопедиях. С другой стороны, вся моя жизнь заметно отличалась от того, что было в книгах. Ещё не умея читать, я уже знала, что наша семья богата. Меня поражало, что лишь горстка семей имеет состояние, сравнимое с нашим.

— Ты очень особенный ребёнок, Абигайль, — однажды сказала моя мать, когда её нестареющее лицо появилось на одной из панелей дома. Она часто говорила со мной таким образом. — Тебя ждут великие дела.

Она даже не догадывалась.

Довольно быстро до меня дошло, что мой друг тоже из богатой семьи. Он прилетал на собственном корабле, не на лайнерах компании, которые доставляли на планетоид простых смертных. Его корабль появлялся из глубин космоса, тормозил на иголке кобальтового пламени над внешними крыльями дома, выбрасывал посадочные ноги и изящно опускался на площадку. Эмблемой нашей семьи был чёрный пятилистник, его — две сцепленные шестерни. Они были напечатаны на корпусе корабля, гладком, но исчёрканном линиями фланцев.

Когда посадка была завершена, я скатывалась в низ башни по круто изгибающейся лестнице, чуть не сворачивая себе шею. Потом с одной из нянек-клонов мы ехали вверх, вниз, вбок, пока не приезжали в посадочное крыло. Когда мы добирались до корабля, мальчик уже выходил, неловко ступая по ковру на трапе. Рядом с мальчиком скользили два робота.

Я боялась роботов, их серебристых истёртых корпусов, из которых торчали головы и руки, но вместо ног огромное колесо, их грубых и неуклюжих движений. Клиновидный череп каждого робота заострялся кпереди, и на переднем крае была щель. Такие у них были лица — без глаз, без рта. Мне казалось, что их членистые руки с трёхпалыми захватами на концах были сконструированы специально для того, чтобы раздавливать хрупкую человеческую плоть. Я воображала, что роботы держат мальчика в тюрьме, измываясь над ним с такой жестокостью, что он боится рассказать об этом, даже когда мы одни. Став постарше, я поняла, что роботы были его телохранителями, и туманная работа мысли в их умах была доступной им версией любви.

Роботы доезжали до конца ковровой дорожки и останавливались перед голым деревянным полом. Мальчик нерешительно ступал дальше, постукивая блестящими чёрными туфлями по полированным блокам. Его одежда также была чёрной, за исключением белых манжет и высокого кружевного воротника. Он нёс небольшой рюкзак, его чёрные волосы были зачёсаны назад со лба и закреплены сильно пахнущим лаком. У него было бледное и слегка пухлое лицо с круглыми тёмными глазами неопределённого цвета.

— Какие смешные у тебя глаза, — говорил он мне каждый раз. — Один голубой и один зелёный. Почему они не исправили их сразу после твоего рождения?

Покружив возле трапа, роботы возвращались в шаттл и ждали времени, когда мальчик будет возвращаться домой.

— Здесь тяжело ходить, — жаловался он, неуверенно ступая за мной. — Всё очень тяжёлое.

— А мне нормально, — отвечала я.

Намного позже я догадалась, что мой товарищ прилетал из поселения в Золотом Часе, где гравитация была равна половине стандартной. Поэтому ему приходилось прилагать усилия, чтобы ходить по моему планетоиду.

— Отец говорит, что она опасная, — сказал однажды мальчик, когда мы с двумя няньками на хвосте шли в игровую комнату.

— Что опасное?

— Штука внутри твоего мира. Разве тебе никто ничего не сказал?

— Внутри мира нет ничего, кроме камня. Я знаю, потому что смотрела в кубопедии после того, как ты натрепал мне про змей в пещерах под домом.

— Кубопедия врёт. Они могут так сделать, когда хотят скрыть от тебя правду для твоего же блага.

— Не врёт.

— Тогда спроси своих родителей про чёрную дыру. Она сейчас там, под домом.

Он должен был знать, что моего отца нет в живых, так что я могу спросить разве что свою мать в один из дней, когда её лицо появится на какой-нибудь панели.

— Что такое чёрная дыра?

Мальчик задумался на мгновение.

— Она вроде монстра. Как большой чёрный паук, сидящий на невидимой паутине. Когда что-то пролетает слишком близко, он хватает это, жалит и съедает живьём. И один такой сидит прямо под твоим домом.

Желая показать, что я не лыком шита, я спросила:

— Так что же случилось со змеями? Он всех их съел?

— Змеи были враньём, — без смущения ответил мальчик, — но сейчас я говорю правду. Спроси у кубопедии о чёрных дырах, если мне не веришь. Твоя семья засунула чёрную дыру под дом, чтобы всё стало тяжелее. Если бы не она, мы бы здесь летали.

— Как паук может делать вещи более тяжёлыми?

— Я сказал, что она как паук. Я не сказал, что она паук. — Он взглянул на меня с жалостью. — Это жадный, ненасытный рот. Она тянет к себе всё, поэтому вещи становятся тяжелее. По этой же причине она опасна.

— Тебе так сказал отец?

— То же самое ты могла бы узнать в кубопедии. Если бы знала как. Тут надо действовать осторожно. Нельзя, как дурочка, задавать вопросы напрямую. Нужно начать с отвлечённых вопросов, потом медленно подбираться к цели, как кошка к мыши. И тогда они скажут тебе то, что не должны были говорить. Однажды чёрная дыра проглотила целый планетоид со всеми, кто на нём жил. Он был ещё больше, чем этот, и ушёл в чёрную дыру без остатка. Как вода в сливное отверстие. Бульк — и всё.

— Я уверена, что всё будет в порядке.

— Ну, если ты так говоришь.

— Всё равно ты врёшь. Почему я должна верить, если ты наврал про змей?

Тогда злобное выражение исчезло с его лица. Я почувствовала, что наконец-то мой настоящий друг стоит перед мной. Как будто до этого я разговаривала с мучителем-самозванцем.

— Абигайль, тебе дарили новые игрушки?

— Мне постоянно дарят игрушки.

— Я хотел сказать, что-то необычное.

— Да, мне подарили такую игрушку. Мне не терпится тебе показать. Что-то вроде кукольного домика.

— Только девчонки играют в куклы.

Я пожала плечами.

— Ну, как хочешь, можешь не смотреть. — Потом я повторила его же слова: — Я не говорила, что это кукольный домик, это что-то вроде кукольного домика. Он называется «Дворец». Там как бы живёт много людей, которыми ты можешь управлять, как хочешь. Мне так жаль, что ты его не увидишь. Я думала, тебе будет интересно. Ну, ладно. Мы можем поиграть во что-то другое. В лабиринт капризов или летающую комнату.

Я тоже умела манипулировать и уже знала некоторые скрытые стороны его личности. Я знала, что он будет притворяться безразличным как минимум час, пока желание увидеть кукольный дом не прожжёт дыру в его животе. И я не зря его мучила, ведь кукольный дом был той игрушкой, которой я хотела похвастаться больше всего на свете.

Сопровождаемая няньками, я потащила своего друга к игрушкам. В слабо освещённой комнате я выкатила ящики и достала кое-какие игрушки, с которыми мы играли в прошлый раз. Мальчик сбросил рюкзак, открыл верхний клапан и достал своих любимиц. Я уже видела их: дракон с чешуйчатыми крыльями, который летал по комнате, изрыгая сиреневое пламя, потом садился на руку и обвивал её своим хвостом; солдатик, который прятался, пока мы сидели с закрытыми глазами, — в прошлый раз мы нашли его только через несколько часов. Ещё были стеклянные шарики с цветными вихрями внутри, которые катались по полу и формировали геометрические фигуры, повинуясь нашим устным командам, или сами придумывали фигуру, которую мы должны были угадать, пока она не закончена. Ещё были пазлы и хорошенькая балерина-робот, которая могла танцевать на чём угодно, хоть на кончике пальца.

Мы играли, пока няни не привезли нам лимонад и бисквиты на летающем подносе. Где-то в доме зазвонили высокие часы.

— Я хочу посмотреть кукольный домик, — заявил мальчик.

— Мне казалось, что он тебе неинтересен.

— Очень хочу.

Тогда я повела его в комнату внутри комнаты, где стоял «Дворец». Хотя я раскрыла лишь малую часть его возможностей, мой товарищ был в восторге. Я знала, что, несмотря на зависть, в следующий раз он потребует в первую очередь играть во «Дворец».

В тот момент я первый раз почувствовала, что имею над ним власть. Это было потрясающе.

### Глава 1

Фантастический пейзаж опьянил ещё до того, как я поднёс бокал к губам.

— За безопасность вашей цивилизации, господин Небьюли.

— За вашу цивилизацию, — откликнулась с другого конца стола Портулак.

— Благодарю, — ответил Небьюли.

Мы пили вино на пляже. Была тёплая ночь. Ночи в мире кентавров не такие, как на большинстве планет. Так как мир обращался вокруг звезды с мощным ультрафиолетовым излучением, скейперы натянули защитный пузырь вокруг атмосферы — кентавры могли терпеть прозрачный щит, в отличие от панцирной скорлупы, которая понадобилась бы, если бы дом Молей начал двигать их солнечную систему. Днём плёнка отражала излучение и смягчала жгучий ультрафиолет. Ночью же она усиливала слабейшие лучи от далёких звёзд и газовых облаков до уровня, на который реагируют рецепторы человеческого глаза. Млечный Путь сиял, как каркас со множеством рёбер, опирающийся на горизонт. Остаток сверхновой звезды выглядел как мазок на чёрном меху, ярко-рубиновый в центре и густеющий по краям. Его стучащим сердцем был пульсар. Небрежная россыпь голубых звёзд в нескольких сотнях световых лет светилась, как электрическая гирлянда. Крупинками золота и янтаря выглядело гнездо карликовых звёзд в нескольких световых годах отсюда, обещавшее покой и стабильность десятимиллиардолетнего цикла ядерного синтеза. Я даже видел Отсутствие: чёрное пятно без галактик и звёзд в том направлении, где раньше была Андромеда.

Небо было волшебным, как индуцированная галлюцинация, и даже Отсутствие не раздражало меня. Оно напомнило мне об обещании, которое я дал доктору Менинксу и пока что не выполнил, и которое висело сейчас на тончайшем волоске.

Мне оставалось надеяться на то, что кентавры не подведут.

— Вы уверены, что в будущем не будет причин беспокоиться о звёздной дамбе, шаттерлинг Лихнис? — спросило четвероногое существо, стоявшее у стола.

— Будьте покойны, мистер Небьюли. Ваша цивилизация снова под защитой.

— Нельзя сказать, что опасность была буквально смертельной, — добавила Портулак, покачивая вино в бокале. — Я хочу, чтобы вы обратили на это внимание.

Я улыбнулся.

— Прорыв звёздной дамбы не из тех проблем, которые можно отложить на потом, но мы всё починили. Мы обслуживаем наши сооружения после установки. Мы дорожим репутацией линии Горечавки.

— Вы должны понять наше беспокойство. Когда нам представили различные способы выживания, было особо подчёркнуто, что ремонт звёздной дамбы является наименее рискованным.

— Так и есть, — сказал я.

Полтора миллиона лет назад сверхмассивная звезда в одиннадцати световых годах от мира кентавров стала нестабильной. Оживляющие пытались отсосать материю из ядра звезды через отверстие червоточины, но свирепые температура и плотность разрушили устройства, которые держали горловину червоточины открытой. Вмешательство скейперов не могло защитить биосферу кентавров. Оставалось два пути, не считая эвакуации системы. Линия Шашечниц, дом Молей, специализировалась на перемещении звёзд. Они предложили переместить звезду или систему бесплатно при условии, что взамен получат эксклюзивные права на торговлю с кентаврами на следующие два миллиона лет. Оба варианта были не без риска. Звезду перемещали затем, чтобы она не взорвалась в галактическом диске, однако само перемещение иногда вызывало преждевременную детонацию. Можно было перевезти систему кентавров, но при этом на всё время путешествия необходимо заключить планету в скорлупу для защиты от межзвёздного излучения и мусора. Кентавры посчитали это неприемлемым, так как страдали острой клаустрофобией.

В это время линия Горечавки, дом Цветов, завязала знакомство с кентаврами. Стремясь получить признание в Содружестве линий, мы предложили решение, при котором они смогут остаться на месте и оградить себя от больной звезды. Вокруг сверхгиганта будет воздвигнута звёздная дамба. Когда звезда взорвётся, её энергия останется внутри дамбы — в ловушке из идеальных зеркал.

Естественно, кентавры отнеслись скептически. Но линия Горечавки могла похвастаться кое-каким опытом. Уж по чему, а по звёздным дамбам мы были признанными экспертами в Содружестве. Мы строили их в течение десятков циклов — миллионы лет.

До переговоров с кентаврами ни одна дамба линии Горечавки не развалилась.

Конечно, наши заслуги были не так уж велики. Мы собирали дамбы из компонентов, оставленных приорами. Они выполнили самую тяжёлую часть работы: выковали миллионы миров-колец, больших и маленьких, и разбросали их, как обручи, вокруг звёзд. Потом они покинули эти миры и растворились в вакууме.

Приблизительно через миллиард лет мы начали собирать миры-кольца. Мы прочёсывали пространство в поисках этих осиротевших беззвёздных глыб, присоединяли к их тёмным бокам тягачи и перемещали через галактику со скоростью, равной мизерной части скорости света. Мы обращались с ними нежно, чтобы эти структуры не рассыпались на тучу мелких блестящих кусочков. Миры-кольца, конечно, весьма крепкие, но всему есть предел. Зато какие они блестящие! Самые блестящие объекты в разведанной вселенной. Даже нейтрино, которые могут не заметив пролететь пятьдесят световых лет сплошного свинца, отражаются от внутренней поверхности мира-кольца.

Чтобы запереть звезду полностью, нужно построить сферу Дайсона. Люди могут покрыть звезду роем тел, облаком Дайсона, но не могут выковать сферу. Мы создаём подобие сферы, окружая звезду тысячами миров-колец примерно одинакового размера, хотя любые два мира имеют разные диаметры. Сначала получается диск, потом каждый мир поворачивается так, чтобы иметь свой уникальный угол по отношению к звезде. Пока конструкция не закончена, свет звезды бьёт через сужающиеся щели между мирами. Заслонки закрываются перед яростной, смертельной энергией.

И вдруг звезда исчезает. Вместо неё есть тёмная сфера. Энергия умирающей звезды замкнута в топке, обречённая метаться между идеально отражающими поверхностями, просачиваясь с безвредной мощностью за пределы сферы.

Но на это уйдёт прорва времени. Если звёздная дамба развалится до того, как укрощённая энергия рассеется в космосе, последствия будут более плачевными, чем взрыв, от которого дамба должна защитить.

Конечно, спасение цивилизации — это громко сказано. Но со звёздной дамбой действительно не всё было в порядке. Забарахлил один из тягачей — двигатель, который корректировал ориентацию мира-кольца. В дамбе открылась щель в виде глаза, через которую проходило жёсткое излучение.

Меня отправили его чинить. Новый тягач таскался за «Дальянсом», как верный пёс, с момента завершения последнего слёта. Также у меня была цепочка медных сфер, так называемая одноразовая открывалка. Это устройство было настроено именно на эту дамбу и позволяло выполнить ограниченную настройку её встроенных механизмов. Перед тем, как прилететь в гости к кентаврам, я запустил ключ — он рассыпался блестящей пылью после того, как испустил гравитационный импульс, — и установил новый тягач. Через несколько дней сияющий глаз исчез, дамба была запечатана.

На этом наша работа закончилась. Портулак считала, что приличнее было бы не испытывать великодушие кентавров, а тихонько смыться.

Она, без сомнения, была права.

— Вы поступили правильно, когда согласились на звёздную дамбу, — сказала Портулак, понимая, что разговаривает с дальним потомком существа, с которым наша линия заключила сделку. — Но вы имеете полное право негодовать из-за того, что звёздная дамба вышла из строя. Вы не ждали от нас такого промаха.

Небьюли шаркнул копытом.

— Он не причинил большого вреда.

— Всё равно, наша линия приносит извинения и заверяет, что такого больше не повторится. — Портулак не скрывала, что тоже относится к линии Горечавки. Хотя линия порицала интимные связи в течение циклов, наши деловые партнёры были известны своей тактичностью. — Если линия Горечавки может сделать что-нибудь ещё для вашей цивилизации, я с радостью передам вашу просьбу на следующем слёте. Вы были очень гостеприимны. То, как вы угодили нашему гостю доктору Менинксу…

— Лёгок на помине, — сказал я и взял со стола антикварный бинокль.

— Это он? — спросил Небьюли.

— Он самый.

— Никогда ещё не видел подобный агрегат. Что это за круглые штуки по бокам вращаются?

— Колёса, — сказала Портулак.

— Его купальная машина, — сказал я.

Купальная машина представляла собой ромбоид со следами ржавчины, установленный на четыре независимых шасси. Она выехала из трюма моего корабля по погрузочному пандусу и монотонно загромыхала, выплёвывая дым, через космодром, через россыпь приземистых зданий спящего приморского города к потрескавшемуся от старости бетонному покрытию над пляжем. Она преодолела крутой слип, проехала по пляжу и въехала в воду на глубину своих колёс. Передняя дверь откинулась на крышу машины и дала морской воде хлынуть внутрь.

На поверхности тёмно-синего моря плавали мерцающие микроорганизмы. Волны, набегая на хромово-белый песок, украшали себя пеной вишнёвого оттенка. Я направил бинокль на сторону машины, обращённую к морю, чтобы поглядеть, как доктор Менинкс плюхнется в воду. К сожалению, я заметил только бугристую глыбу, которая отплыла от машины и погрузилась в море прежде, чем я рассмотрел хоть какие-то детали. Дверь закрылась, и купальная машина поползла к берегу.

— Могу я полюбопытствовать, где вы нашли столь необычное существо, шаттерлинг? Мы очень давно не видели сородичей доктора Менинкса — не меньше нескольких сотен тысяч лет.

— Не то, чтобы я его искал. Его повесили на мою шею.

— По вашему тону я заключил, что это наказание.

— Так и есть. Линия решила, что это даст мне возможность доказать, что я способен быть ответственным и ладить с трудным гостем.

Портулак сказала:

— Ему просто не повезло, господин Небьюли. Воробейник, другой шаттерлинг, появился на последнем слёте вместе с доктором Менинксом. Воробейник искал любой повод спихнуть своего гостя кому-нибудь. Это случилось примерно тогда, когда Лихнис добавил нить, которая включала визит к Бдительности.

— Вы знаете всё о Бдительности, — проронил я.

Небьюли посмотрел в то место неба, где находилось Отсутствие. Он был одет в костюм в тонкую белую полоску, который доходил до линии, отделяющей человеческий торс от лоснящегося конского тела.

— И да и нет, шаттерлинг. Не скажу, что мы непосредственно общались с ними.

Портулак отпила вина.

— Дело в том, что оказалось, что доктор Менинкс во что бы то ни стало хочет попасть к Бдительности. Он не только упрямый Отрицатель, но и считает себя знатоком древней истории.

— Значит, поэтому Лихнису навязали доктора, — сказал Небьюли.

— Кроме ремонта звёздной дамбы, мне приказали довезти доктора Менинкса до Бдительности и использовать свои связи, чтобы они признали его научную степень, что даст ему доступ к секретным архивам, что-то в этом роде. Они не слишком радушны к Отрицателям и уж точно не любят водные формы жизни, но у нас посчитали, что я смогу их уболтать.

Небьюли повернул свой торс, чтобы взглянуть на море ещё раз, и его лицо стало задумчивым.

— Можно предположить, что вы не преуспели в этом до конца, шаттерлинг.

— Нет, всё идёт нормально, — сказал я. — Он ухватился за последний шанс поплавать в море перед Бдительностью. Я, как и Портулак, безмерно благодарен за ваше содействие.

Кентавр небрежно отмахнулся от наших благодарностей. Его рука на мгновение закрыла мерцающий барьер на горизонте, выше которого парил корабль Портулак, похожий на тусклую серебряную луну, слишком большой для космодрома.

— Это мелочь. В океане нет крупных хищников, но нам ничего не стоило отмежевать залив барьером ради спокойствия вашего гостя. Надеюсь, солёность воды ему по вкусу.

Беседа затихла. Но господин Небьюли подошёл к нашему столику не для того, чтобы приятно провести время. Он должен был назвать свою цену. От его предложения зависело многое, но я из всех сил старался это скрыть.

— Благодарю, что вы позволили мне просмотреть вашу астротеку, — сказал Небьюли.

Я приветливо кивнул, а Портулак сохраняла напряжённую дипломатическую улыбку.

— Надеюсь, вы нашли там что-нибудь интересное.

— О, я нашёл много интересного. Вы путешествовали далеко, торговали с другими звездопроходцами и накопили большое количество информации. Многие из пунктов являются редкими. Вы оказали мне честь, позволив просмотреть ваши данные.

— Вы решили купить что-нибудь?

Небьюли переступил подкованными копытами.

— Я нашёл несколько пунктов, шаттерлинг, но, должен признаться, ваша информация не представляет для меня непосредственной ценности, несмотря на её редкость. Двадцать килолет назад я бы говорил по-другому. Но с того момента, когда к нам наведался шаттерлинг из линии Горечавки, прошло всего лишь одиннадцать килолет, и два килогода назад у нас был некто из Марселленов.

— Эти Марселлены без мыла пролезут, — сквозь зубы сказала Портулак.

— Так что вас заинтересовало?

— Я составил перечень, — сказал кентавр и достал из кармана делового костюма квадратную вещь размером с носовой платок. Он легонько встряхнул вещь, и та увеличилась до размеров нашего стола. Когда он повесил её на ветру, мы увидели таблицу на письменном варианте Языка.

Линия Горечавки знала кентавров более восьми циклов. Кентавры были тринадцатой человеческой формой жизни в этой планетной системе. Их цивилизация поднялась на руинах другой культуры. Они владели этой системой и несколькими мирами в ней, на которых поработали скейперы, но никогда не путешествовали дальше их кометного гало. Их основной мир был полностью затоплен океаном и окутан толстой голубой атмосферой. Атмосфера изобиловала кислородом, диссоциировавшим под действием света. Скейперы уменьшили толщину атмосферы и опустили почвенные массивы в океан. Также они заселили стерильный океан множеством выносливых пелагических организмов. Никто не настроил гравитацию планеты, и по этой причине её современные обитатели стояли четырьмя ногами на земле. Они очень смутно помнили, кто они и откуда, что характерно для всех аборигенов. Согласно статистическому прогнозу Универсального Актуария, их цивилизация имела все шансы продержаться парочку миллионов лет при условии, что они будут держать в узде свои амбиции. В длительной перспективе наилучшими стратегиями долгожительства были: безвылазно сидеть в одной системе или полностью сбросить оковы планетарной жизни, как поступили наши линии. Экспансия давала плоды на первых порах, но в конце концов оказывалась тщетной. Конечно, это не останавливало новых энтузиастов, даже таких, которые имели отрезвляющий опыт протяжённостью шесть миллионов лет.

У нас это называли текучкой: бесконечная процессия копошащихся цивилизаций. У кентавров хватило ума не начинать.

— Думаю, — сказал Небьюли, — вам стоит подумать над нашим предложением.

— Да, очень щедрое предложение, — сказал я. — Просто я рассчитывал, что вас интересуют более серьёзные пункты.

— Я был бы только рад. Но какой смысл торговаться за информацию, которая у нас есть?

— Может быть, мы найдём какой-то компромисс?

— Мы любим быть щедрыми, шаттерлинг, но в пределах разумного. Мы считаем свои условия честными. Очень жаль, что мы не нашли ничего более полезного в вашей астротеке. Но вы можете заглянуть к нам в любое время, если у вас появится что-нибудь новенькое. — Кентавр замялся, стоя на трёх копытах, тогда как четвёртое касалось земли кончиком. — Не хотите ли обсудить наше предложение наедине?

— Если вы не против.

— Я скоро вернусь. Ещё вина?

— Не стоит беспокоиться, — сказал я, подняв руку.

Небьюли повернулся и поскакал прочь по извилистой дороге, которая шла по этой стороне покрытия. Два кентавра, одетые в красные униформы, держа в руках флаги какой-то гражданской гильдии, ждали его вдали.

Небьюли присоединился к своим товарищам и спокойно наблюдал за нами.

— Нам крышка, — сказал я. Мне было наплевать, что кто-то подслушает мои слова.

Портулак допила вино.

— Могло быть и хуже. Он готов тебе что-то предложить, — сказала она.

— Этого всё равно не хватит.

На орбите мира кентавров находилась барахолка космических кораблей. Если бы Небьюли решил купить у меня больше данных, мне бы хватило денег на одну из этих посудин. На более быстром корабле я мог бы выполнить общение, данное доктору Менинксу, и не слишком сильно опоздать на слёт.

— Мне кажется, я смогу склонить его к уступке.

— О, ему придётся сделать неслабую уступку. Если бы он удвоил плату, её бы не хватило даже на четвёртую часть любого из тех кораблей. Я считаю, что надо соглашаться. Заменить «Дальянс» ты не сможешь, но хотя бы сделаешь апгрейд.

— Я хотел сделать корабль быстрее.

— На твоём месте я бы выбрала безопасность. Если ты откажешься, мы зря сюда прилетели. Мы могли бы лететь прямо к Бдительности и высадить, наконец, рыбоголового.

Казалось, Менинкс услышал Портулак. Двигатель купальной машины заревел, и она поехала обратно в море, выбрасывая грязный дым из задних прорезей. Я смотрел, как открывается дверь и внутрь журчит вода. Можно было взять бинокль, но я уже потерял всякий интерес. Шипастая глыба разрезала волны и моментально скрылась в машине. Дверь захлопнулась, и машина отправилась на сушу.

— Есть и другой вариант, — тихо сказал я.

Портулак состроила хорошо отрепетированную скептическую мину:

— Конечно, есть, если уж ты взялся за дело.

— Перед приземлением я изучил близлежащие системы. На тот случай, если Небьюли окажется не таким щедрым, как я ожидал. Одно местечко, называющееся Нелюмбий, лежит меньше чем в ста световых годах отсюда, почти по пути. Согласно астротеке…

— «Согласно астротеке». Где я это уже слышала?

— Слушай меня. Там должно жить существо, постчеловек. Его зовут Атешга. У него должно быть в разы больше кораблей, чем у Небьюли, и вряд ли он так же задирает цены.

— Почему мы сразу не полетели туда?

— Запись в астротеке немного устарела. Есть некоторая вероятность, что она уже некорректна.

— «Некоторая вероятность». Это я тоже слышала раньше.

— Кроме того, если бы мы полетели прямо к Нелюмбию, мы бы удалились от Бдительности ещё дальше и не имели бы возможности отделаться от Менинкса.

— Если данные в астротеке устарели, с чего ты взял, что Атешга вообще там живёт?

— Я запускал Актуарий — прогноз хороший.

Портулак откинулась на спинку плетёного кресла и смерила меня знаменитыми разноцветными глазами Горечавки.

— То есть ты предлагаешь дотащиться до Бдительности, высадить доктора и лететь к Атешге?

— Вообще-то… нет. Я предлагаю вообще пропустить Бдительность.

Сердитая складка легла между её бровей.

— Предлагаешь оставить его здесь?

— Как он решит. Если он хочет, я прокачу его обратно до самой точки слёта.

— Ему это не понравится.

— Ему вообще ничего не нравится. Ты разве не заметила?

От купальной машины по песку ковыляла тонкая фигура. Когда она преодолела крошащиеся ступени, стало видно, что это что-то вроде бумажного арлекина, разрисованного бледными ромбами. Эта двумерная фигура, которая игнорировала ветер так же, как платок господина Небьюли, была гуманоидным аватаром доктора Менинкса. В это время Небьюли покинул кентавров и поскакал к нам. Мы продолжили наш разговор с Небьюли, когда аватар находился в доброй сотне метров от нас.

— Благородный шаттерлинг, вы уже приняли решение, я не ошибся? — спросил Небьюли.

— Боюсь, я вынужден отказать. Это не значит, что я считаю ваше предложение недостаточно великодушным. Но мне приходится быть практичным. Я думаю, что в другом месте мне дадут больше.

— Если вы говорите об Атешге, то я обязан вас предупредить, что у него очень дурная репутация.

Я потёр глаза.

— Кто такой этот Атешга?

— Это просто предупреждение, шаттерлинг. Стоит ли к нему прислушиваться, решайте сами. — Он провёл руками по груди. — Мне жаль, что сделка не удалась, но это не мешает нам встречаться просто по-дружески. Мы были рады принять вас на нашей скромной планете. Надеюсь, вы довольны приёмом.

— Да, конечно, — сказала Портулак. — Вы показали себя замечательными хозяевами, господин Небьюли. Я расскажу об этом нашей линии.

— Очень любезно с вашей стороны. — Он повернулся к приближающемуся аватару и поздоровался, слегка согнув тело по линии, где человеческая часть соединялась с конской: — Вы так быстро закончили ваше купание, доктор. Надеюсь, вам понравилось?

— Нет, — высоким свистящим голосом сказал аватар, — совершенно не понравилось. Я прервал купание при первой возможности. В воде плавали какие-то существа, смутные тени, которых мой сонар не мог распознать. Температура и солёность тоже отличались от тех, которые я люблю. — Бумажное лицо повернулось в мою сторону. — Мне дали понять, что список моих требований был передан ответственным лицам.

Я поёрзал в кресле. Конечно, я передал требования доктора кентаврам. Уверен, что они постарались выполнить эти требования в точности. Впрочем, угодить доктору Менинксу было невозможно, сколько бы вы ни старались.

— Простите, — сказал я. — Должно быть, я перепутал данные. Я во всём виноват.

— Я сам решаю, на кого возлагать вину, — сказал аватар. — А я так предвкушал это плавание. Но сделанного не воротишь. Скоро я покину эту дыру и продолжу свою одиссею. Надеюсь, в будущем они научатся принимать гостей.

— Уверен, что господин Небьюли старался, — сказал я.

— Всё может быть, — сказал аватар, как будто не замечая стоящего рядом Небьюли.

Настал тот момент, которого я страшился. После того, как Небьюли вынес вердикт моей астротеке, предстоящая мне беседа стала неизбежной. Откладывать дальше было невозможно. Мне захотелось просто войти в море и плыть к мерцающему горизонту, пока барьер не оттолкнёт, оглушит, проткнёт или просто аннигилирует меня.

Я глубоко вздохнул, чтобы приободриться.

— Доктор Менинкс, нам нужно поговорить.

### Глава 2

Было бы ошибкой думать, что Лихнис — лентяй. Абигайль приложила все силы, чтобы вытравить этот порок из наших личностей. Но Лихнис, без сомнения, был умелым прокрастинатором. Он не просто откладывал на завтра, он откладывал на десятки килолет, пока задержки не становились соизмеримыми с циклом. Ему подошло бы кредо «Зачем делать сегодня то, что можно отложить на четверть миллиона лет?»

Это сходило ему с рук в течение тридцати одного цикла. Однако эта услуга доктору Менинксу могла прервать полосу удач. Лихнис шутил по поводу дисциплинарного взыскания и изгнания, как будто шутки делали его неуязвимым для этих несчастий. В действительности же линию всё больше раздражали его выходки. Ему и доктора подкинули только из-за этого. Лихнису следовало как можно быстрее разделаться с поручением, а не скакать от звезды к звезде с доктором на борту.

Путь от системы кентавров к Нелюмбию был недолгим — всего лишь девяносто лет по планетарному времени. Тем не менее, следовало войти в забытьё. Лихнис пользовался стазом и не понимал, почему я предпочитаю, чтобы меня замораживали и оттаивали. Как только криофаг выпустил меня, я проверила информацию от датчиков «Серебряных крыльев». Никаких признаков жизни, кроме шёпота остаточных энергий, который означал, что несколько столетий назад здесь пролетал корабль.

Ни Атешги, ни кораблей.

Как только я переварила анализ от «Серебряных крыльев», я скользнула на «Дальянс», затем вверх на мостик, где меня уже ждали Лихнис и доктор Менинкс. Лихнис развалившись сидел на одном из диванов. Аватар стоял рядом с ним. Головы обоих были повёрнуты к огромной светящейся стене дисплея. Хотя я не могла разобрать слова, благодаря акустике мостика я поняла, что они увлеклись тихим, слегка напряжённым разговором, в котором время от времени проскакивали раздражительные и оборонительные нотки.

Я не нуждалась в подсказках относительно темы их разговора.

Бо́льшая часть дисплея была занята видом Млечного Пути сверху, построенным на основании данных астротеки. Спиральные рукава были обозначены тонкими линиями белого и жёлтого цветов, цветов охры и хаки и неяркого цвета красного кирпича. Звёзд было слишком много, чтобы рассмотреть каждую отдельно; были видны только их ассоциации, потоки и кластеры. Только самые яркие звёзды были видны как самостоятельные объекты: сверхгиганты в последней стадии, приближающиеся к сверхновой, и молодняк типа T Тельца, горящий обжигающе-голубым и ядовито-красным светом из рукавов и перемычки.

Главный диск, вплоть до внешнего Кольца Единорога, достигал девяноста тысяч световых лет в поперечнике. Обитаемые миры были рассыпаны от ядра до внешних границ спиральных рукавов, однако наибольшей плотности людские поселения достигали в широко протянувшейся полосе Зоны Комфорта, области, где требовались минимальные усилия, чтобы сделать планеты обитаемыми. Оставаясь в Зоне, корабль мог облететь галактику за двести килолет и посетить сотни систем на своём пути. Это и был цикл, двухсоткилолетний период между слётами линии Горечавки.

Последний слёт прошёл на планете, находящейся на конце рукава Лебедя, близком к ядру. После него мы путешествовали по часовой стрелке: пересекли Шпору Ориона, прошли в тысяче световых лет от Старого Места, затем опять проплыли через рукава Стрельца, Щита-Кентавра и Персея перед тем, как вернуться на другую сторону рукава Щита-Кентавра. Волнистая красная линия отмечала наш путь. Водная планета кентавров лежала в рукаве Щита-Кентавра, и расстояние, которое мы прошли после неё, выглядело царапинкой в масштабе рукава, мы даже не вышли из него. Пунктирная красная линия отмечала путь, который мы должны пройти, чтобы попасть на слёт. Он состоится в точке, лежащей в направлении рукава Стрельца меньше, чем в тысяче световых лет отсюда.

В масштабе цикла мы были практически дома. Однако, даже если бы оставалось десять тысяч световых лет или девяносто тысяч, это не испортило бы нашу репутацию сильнее.

Мы опоздаем, сильно опоздаем, и на это не посмотрят сквозь пальцы.

— Вот и наша очаровательная Портулак, — проскрипел доктор Менинкс. Его голос дрожал от негодования. — Уж она-то прислушается к моим жалобам, даже если вы делаете вид, что оглохли, Лихнис. Не правда ли?

— Не знаю, доктор. На что вы жалуетесь?

— Разве есть необходимость объяснять? — Аватар указал хилой рукой в сторону дисплея. — Лихнис опять меня подвёл! Он не привёз меня к Бдительности, он пытался бросить меня у этих вонючих полулюдей-полуконей, он безучастно наблюдал, как я тону в их проклятом заливе среди обломков и мусора. И вот сейчас у него хватило смелости сказать мне, что я даже не попаду на слёт вовремя, чтобы воспользоваться услугами другого человека!

— Я этого не говорил, — голос Лихниса звучал так, будто он испробовал все аргументы. — Я сказал, что мы немного опоздаем.

— И что, ваш слёт не начнётся, пока не прибудете лично вы? — колко заметил доктор. — Вы это хотите сказать?

— Я ничего не могу гарантировать. Если бы Атешга был здесь и согласился заменить мой корабль, мы бы опоздали на самую малость.

Я прошла по узкой дорожке, которая соединяла главную часть мостика с круглой платформой, на которой ждали меня Лихнис и Менинкс.

— Где он может быть, по-вашему?

— Не знаю, может, прячется, — сказал Лихнис.

Доктор даже подпрыгнул.

— Конечно, прячется! Это же известная во всей галактике бизнес-стратегия продавцов.

Я усмехнулась.

— Зато вид отличный.

Изображение планеты Атешги висело под картой галактики. Она была похожа на конфетку, которую не терпится взять в рот: мармеладный гигант, унизанный сахарными кольцами, которые были расчёсаны и сплетены силами притяжения дюжины глазированных и засахаренных лун. Мы пересекали эклиптику, поэтому кольца постепенно загибались под более крутым углом, раскрывая свою настоящую прелесть. Даю руку на отсечение, что это была самая изумительная планета, а уж планет я повидала немало.

Но мы прибыли сюда не ради красивого пейзажа, хотя планета была, без сомнения, красивой.

— Ты выяснила что-нибудь, что я пропустил? — спросил Лихнис.

Я поцеловала его и уселась на незанятый диван.

— Есть следы технологической деятельности, но ничего существенного. Возможно, неподалёку пролетел корабль с шумным двигателем. Или утечка из приватной сети другой линии. Кажется, в этой системе нет нашего узла.

— Я обязательно оставлю здесь узел. Надеюсь, это утихомирит Овсяницу.

— Боюсь, этого будет недостаточно.

— Я заметил, что все промолчали, когда он опоздал.

Я приставила палец к брови, чувствуя биение крови.

— Не заводи эту песню опять.

— Нам всем пришлось ждать в забытьи, пока он не соизволил явиться. Сколько тогда прошло? Семь или восемь килолет, не меньше. Я не заметил, что ему сделали выговор.

— Потому что Оживляющие пригласили Овсяницу посмотреть на Разжигание. Ты знаешь, что он не мог уйти до его окончания. Твоя ситуация сильно отличается.

— Давай, добивай лежачего.

— Пожалуй, я доверюсь Портулак, — сказал доктор Менинкс. — С ней я хотя бы успею к закрытию слёта.

— Знаете, это хорошая мысль. Почему бы вам не улететь прямо сейчас? Я полечу следом, когда закончу дела.

— Как будто я способна на это, — сказала я, бросив виноватый взгляд на аватар. — Простите, доктор, но я не могу бросить Лихниса здесь.

— Тогда ждите последствий.

— Вы всё ещё мой гость, — сказал Лихнис.

— К сожалению.

— Да. Если что-то случится с вами до слёта, это будет ужасно. Например, необъяснимая авария, о которой не останется записей: допустим, нарушение химического баланса вашего бака. И я не преувеличиваю: этот аппарат напоминает экспонат музея ужасов Золотого Часа. Он буквально напрашивается на поломку.

Бумажная фигура сморщилась от гнева.

— Вы мне угрожаете, шаттерлинг?

— Нет, просто немного замечтался.

К счастью, в это время «Дальянс» прервал ссору. Кто-то или что-то подавало сигналы нашим кораблям. Из атмосферы гиганта, возле приторно-сладкого экватора, выскользнуло транспортное средство. До сих пор мы его совершенно не замечали, но сейчас оно стремилось заявить о своём присутствии.

— А ты мне не верила, — сказал Лихнис.

Вид у судна был, без всяких сомнений, старомодный — солидный, надёжный экземпляр технологий Одиннадцатого Интерцессионария. Состоящее из острых рёбер и блестящих тёмных граней, оно было похоже на кусок каменного угля, из которого вытесали наконечник стрелы размером с гору. С момента появления оно посылало нам одно и то же сообщение на Языке. Отвечать не имело смысла, сообщение просто приказывало замедлиться с трансэклиптической траектории и ждать дальнейших указаний.

Судно обогнуло систему колец, не заходя в неё, и остановилось в системе отсчёта, которую образовывали «Дальянс» и «Серебряные крылья утра». Три корабля находились в вершинах почти равностороннего треугольника. Расстояние между их центрами тяжести было тысяча километров. Корабль Лихниса выглядел как ромбоид в стиле ар-деко, мой корабль был безголовым хромовым лебедем, изогнувшим крылья в брачном танце.

— Что теперь? — спросила я.

— Будем ждать. Кем бы ни был Атешга, вряд ли у него часто бывают гости. Не думаю, что ему захочется томить нас в ожидании.

Я притронулась пальцем к своей голове. Тело вздрогнуло, как будто кто-то ходил по моей могиле.

— Кто-то только что просветил «Серебряные крылья утра» с помощью датчиков глубокого проникновения.

— Атакуйте его немедленно, — взвизгнул Менинкс. — Чего вы ждёте? Атакуйте его немедленно!

— «Дальянс» просит разрешения включить видеосвязь, — сказал Лихнис.

— Мы ничем не рискуем, — сказала я.

Перед нами появилась фигура в капюшоне. Она была достаточно прозрачной и подёргивающейся, чтобы было ясно, что это изображение, а не физический объект. Голос — медленный, глубокий и дребезжащий — был модулирован так, чтобы казалось, что он проходит через примитивный передающий аппарат.

— Изложите своё дело, «Дальянс» и «Серебряные крылья утра», — сказало существо на диалекте Языка, который был единственным кандидатом на универсальный язык звёздных путешественников.

— Я ищу существо по имени Атешга, — сказал Лихнис на трансе, внутреннем языке Содружества линий. Он рассчитывал, что «Дальянс» переведёт исходящее сообщение на Язык. Он знал Язык так же хорошо, как и я, но предпочитал перекладывать рутинную работу на корабль.

— Ещё раз, какое у вас дело? Зачем вы прилетели в эту систему?

— Мне нужен новый корабль, — ответил Лихнис. — У меня есть основания считать, что здесь есть корабли.

Существо перед нами было одето в мантию с капюшоном из тёмно-красной ткани, по которой струились узоры из тонких хромовых нитей. Сложенные вместе руки терялись в широких рукавах. В тени большого капюшона невозможно было разглядеть лицо.

— Корабль? — спросил он таким тоном, как будто Лихнис искал что-то очень странное. — Зачем тебе корабль, путешественник?

— Мой немного износился.

Мне показалось, что существо рассматривает меня из-под капюшона с какой-то нечеловеческой проницательностью.

— И много кораблей ты здесь видишь, путешественник?

— Не то, чтобы приходилось уворачиваться от них.

— Что означает, что ты ошибся адресом, не так ли?

— Согласно моей астротеке, ошибки нет, — сказал Лихнис. — Если бы ты не взлетел с этой планеты, я бы решил, что в данных ошибка. Но твоё появление не может быть случайностью. Сейчас я разговариваю с Атешгой, не так ли?

— И что же написано об Атешге в твоей астротеке?

— Немного. Написано, что у него умеренные цены и много старых кораблей. Но меня интересует только одно: продаёт ли он их.

Из рукавов показались белые худые запястья с совсем уж худыми пальцами, которые имели непривычное количество суставов и обсидиановые ногти. Атешга откинул капюшон. Таким лицом гордился бы любой вампир: бумажная кожа обтягивала череп со впалыми щеками и глубокими глазницами. Зубы торчали из дёсен под разными углами, как осколки кроваво-красного стекла.

— Кое-что у меня есть.

Лихнис сначала взглянул на меня, потом спросил:

— Нам можно посмотреть?

— Следуйте за мной. Я покажу вам те, которые выставлены на продажу.

— Я не доверяю этому существу, — заговорил доктор Менинкс. — Я требую покинуть это место немедленно.

В моей голове мелькнула мысль о предупреждении, которым нас напутствовал господин Небьюли. Как удар по нерву.

— Лихнис, — начала я, — может быть, нам следует подумать…

Судно Атешги развернулось и рвануло к газовому гиганту. Оно оставляло за собой след из искривлённого, измученного пространства-времени, которое возвращалось в норму, испуская экзотические элементарные частицы. Вид колец и звёзд затуманился, как в грязной воде.

— Мы летим следом, — сказал Лихнис.

### Глава 3

Перед самым входом в слой облаков корабль Атешги окутал себя барьером, чтобы защититься от атмосферы. Барьер «Дальянса» был хуже. Аэродинамическая сила ощутимо трясла нас. Портулак скривила мордашку и процедила что-то вроде того, что мы должны были спуститься на её корабле. «Серебряные крылья» наблюдали за нашим полётом с орбиты.

Мы спустились за Атешгой на сто километров в облака, затем он выключил сцепление и поплыл в атмосфере, используя пульсацию секвенционального поля. «Дальянс» не был способен выполнять такой трюк уже десять тысяч лет. Я переключился с псевдо- на реальную тягу.

Небо над нами посветлело до цвета бледной лазури, его прорезали лошадиные хвосты тонких перистых облаков. Можно было заметить нежные полумесяцы пары спутников, но колец не было видно. Вздымающиеся грозовые фронты цвета охры пробивали себе путь через горчичный смог, прорехи в котором открывали головокружительные водопады и каньоны из туч на сотни километров вниз.

— Сдаётся мне, Атешга заманивает нас в ловушку, — сказала Портулак.

— Давай посмотрим, что он хочет нам показать.

Атешга повёл нас вниз. «Дальянс» запротестовал против увеличения давления, так как ему приходилось усиливать барьер. Однако он бывал и в худших передрягах, и я не сомневался, что он выдюжит. Портулак опустилась в кресло рядом и пристегнулась, спасаясь от толчков, которые медлительный демпфер «Дальянса» не мог погасить.

Мы прошли сквозь те грозовые фронты цвета охры, и наше вторжение вызвало в них череду электрических штормов. Какое-то время мы летели в монотонном горчичном смоге, казалось, мы стоим на месте. Потом мы вырвались в карман чистого воздуха, слабо освещённый серебряным сиянием солнца, которое проникало сюда через облака.

И тогда мы увидели корабли Атешги.

— Скажи, что это не то, о чём я думаю, пожалуйста, — взмолилась Портулак.

— Если бы я мог.

— У кентавров было больше кораблей.

— Я предупреждал, что нельзя доверять этому человеку, — сказал Менинкс. — С самого начала было ясно, что это не более, чем шарлатан, мусорщик.

Там было двенадцать кораблей.

Каждый корабль висел в нейтрально плавучем барьерном пузыре. Корабли были разного размера, маленькие с «Дальянс», пять-шесть километров в длину, большие с «Серебряные крылья утра», двадцать-тридцать километров. Был даже один узкий корабль длиной пятьдесят километров. По его маскировочным красным и белым пятнам можно было сказать, что это игловой корабль ридимеров. Снаружи он выглядел внушительно, но жить в нём пришлось бы в комнатке объёмом несколько кубометров, так как остальное пространство занимали реактивные двигатели и генераторы поля.

Таким же большим, но намного более впечатляющим был лунный корабль Второй империи — красивая золотая сфера. Пустой внутри, на каждом полюсе отверстие. Он мог вместить город с миллиардом жителей или сокровища тысячи миров. Но лунные корабли были лакомой жертвой для не очень щепетильных в средствах заработка звездоплавателей, и я решил не заглядываться на него.

Самый маленький кораблик Атешги имел вид узкого цилиндра длиной в двадцать две сотни метров. Он был похож на отёсанный кусок мрамора с бирюзовыми прожилками. Унылые очертания и ничем не украшенная оболочка выдавали в нём артефакт маргравинов. Если он был в хорошем состоянии, он мог развивать и прекрасное ускорение, и очень большую крейсерскую скорость. Но, чтобы хотя бы выжить на борту этого корабля (не говоря уже об управлении), мне пришлось бы произвести такую ментальную реконструкцию, которая явно запрещена правилами линии.

Оставшиеся девять кораблей можно было отмести с первого взгляда. Слишком медленный, слишком древний, плохо защищённый, проблемы с запчастями, которые не регенерируются. На секунду я задержался на корабле римраннеров — он был явно быстрее «Дальянса» — но потом заметил предательскую размытость границы плавучего пузыря. Это означало, что генератор барьера на последнем издыхании. Так что нет. Также я отказался от судна Братства Канопуса в форме черепа длиной пятьдесят километров: я вспомнил, что они известны как убийцы своих пассажиров. Тримаран Вечного Содружества понравился мне тем, что был новым, но полевые штанги, связывающие три его фюзеляжа, ограничивали ускорение корабля. Для граждан Вечного Содружества быстрое передвижение не было приоритетом, так как они преданно верили в стабильность своей империи на многие миллионы лет.

На этом, к сожалению, коллекция Атешги закончилась. Двенадцать реликтов, и ни один из них даже близко не походил на то, что мне нужно.

— Не спешите, — сказало изображение Атешги. — Не стесняйтесь осматривать товар перед покупкой. Если вас что-то заинтересовало… Сколько вы планируете потратить?

— Не важно. Я отсюда вижу, что корабли мне не подходят.

— Давайте не будем спешить, путешественник. Мы можем договориться. Вы даже не сказали, к какой цивилизации вы принадлежите, а уже собрались прощаться. — Тут он поднял голову и наклонил в одну сторону, как будто к нему пришла хорошая мысль. — Даже если вам не понравились корабли, разве это мешает вам заказать что-то другое? Например, апгрейд. Купите запасной двигатель или генератор поля, набор пушек или датчиков.

— Которые вы снимете с этой рассыпающейся рухляди?

— Вовсе нет. Склад запчастей находится внутри лунного корабля. Все они превосходного качества. — Он опять сложил руки, слегка наклонившись. Лик смерти сморщился в приветственную гримасу. — Давайте вы скажете, что вы можете продать, и потом мы посмотрим на товар?

Портулак склонилась ко мне и прошептала:

— Мне это не нравится. Ты прилетел купить целый корабль, а не его части. Стоит ли менять планы?

— Посмотрим, что у него есть, — сказал я. — Вдруг из этого что-то выйдет?

— Ну как, путешественник?

— Я не открою астротеку, пока мы не увидим товар, о котором стоит торговаться, — сказал я изображению. — Но я могу описать в общих чертах содержимое. Эпосы Сенсории из Войны Местного Пузыря, такое не валяется у первого встречного. Техническая документация машинного народа. Семь логически непротиворечивых объяснений Отсутствия. Описание моего путешествия к Бдительности и пребывания в пищеварительной системе одного из кураторов. Карта Эмпориев до навязанной миграции. Что-то заинтересовало?

— Определённо да, — произнёс Атешга. — Пожалуйста, следуйте в лунный корабль. — Я не сомневаюсь, что вы найдёте то, что вам нужно. Вы слышали о реликтах Второй империи?

— Немного.

— Тогда вам не стоит упускать эту удачу. Ну же, хотя бы взгляните на эти сокровища.

Корабль Атешги коснулся и погрузился в барьер лунного корабля. На месте соединения двух полей возникло расширяющееся кольцо бело-голубого света. Оказавшись внутри барьера, он заглушил свой двигатель и подплыл к северному полюсу. Покрытая узором обшивка лунного корабля загибалась внутрь полюса. По видимому, этот узор был и на внутренней поверхности. Я не знал. Я никогда не подлетал так близко к лунному кораблю.

Корабль Атешги с трудом пролез в отверстие северного полюса, оставалась щель не более километра. Я беспрепятственно прошёл за ним и остановился прямо возле его плоской кормы. Со всех сторон исходило приятное золотое сияние. Вокруг нас плавало множество разнообразных предметов.

— Ну, что-нибудь уже выбрали? — спросил нас Атешга. — Вон там, слева, висит двигатель от погонщика облаков Кузнеца. Справа броневые модули Сикораксы. Были в употреблении, но всё равно как новенькие.

Я начал что-то говорить — что мне нужно осмотреться, но я обязательно что-то найду. В этот момент его корабль пропал.

— Мне это с самого начала не нравилось, — сказала Портулак.

Изображение Атешги тоже пропало. Мы были одни на мостике. Я приказал «Дальянсу» лететь вперёд, но не вышло. Движение вызвало такую нагрузку, что произошло аварийное отключение двигателя.

— Нас поймали.

— Вижу, — буркнула Портулак.

Я подарил ей нежнейшую из моих улыбок.

— Какие будут предложения, кроме того, что мы бы не попали в эту неприятность, если бы летели на твоём корабле?

— Если линия Горечавки так обращается со своими друзьями, я боюсь представить, что они делают со своими врагами, — провякал доктор Менинкс.

— Что мы делаем с врагами, вам лучше не знать, — сказал я. — Вы оба, держитесь. Я выжму газ до упора.

Двигатель заработал громче, затем ещё громче. Он кричал в наши уши, хотя на самом деле не издавал ни звука даже при максимальной нагрузке. Это были древние записи, передаваемые на мостик. Портулак не очень одобряла эту мелодраматическую особенность, но, думаю, даже она чувствовала некоторое утешение от того, что слышала, что двигатель работает на полную.

Это ничего не дало. Корабль начал трястись, появилось предупреждение, что двигатель сейчас выскочит из корпуса корабля.

Я приказал кораблю прекратить попытки. Гул двигателя стих сначала до мурлыканья, затем до угнетающей тишины.

После длительной паузы я проговорил:

— Атешга, ты меня слушаешь?

— Он не будет отвечать, — сказала Портулак. — Он именно этого и хотел: заграбастать твой корабль со всеми его потрохами.

— Я требую, чтобы вы применили оружие, — сказал Менинкс.

Портулак повернулась к нему.

— Нас держит силовое поле внутри лунного корабля. Вы бы сначала хоть немного подумали, к чему приведёт использование оружия в такой ситуации.

Аватар ничего не ответил, но посмотрел на неё с грозным недовольством, как будто она была виновата в том, что нельзя использовать оружие.

— Не против, если я переговорю с ним? — спросила Портулак.

— Пожалуйста, если ты считаешь, что тебе он ответит.

Она подтянула к себе консоль и начала: «Атешга, это Портулак, капитан корабля «Серебряные крылья утра». Надеюсь, ты слушаешь меня, потому что то, что я собираюсь сказать, очень важно. Я подозревала тебя с того момента, как ты показался над планетой. Эти подозрения заставили меня отдать приказ моему кораблю до того, как Лихнис завёл нас в этот капкан. Если мой корабль не получит вестей от меня через некоторый промежуток времени, точное значение которого тебе знать не обязательно, он покинет эту солнечную систему с аварийным ускорением».

Я смотрел на неё, надеясь, что она говорит правду. В общем-то, я не сомневался в Портулак.

«Я забыла упомянуть о другом приказе, — продолжала она. — Мой корабль начнёт передавать сообщение в приватную сеть линии Горечавки. Да, я и Лихнис — шаттерлинги. Ты об этом не подумал, не так ли? Если бы подумал, то не спрашивал бы у нас, к какой цивилизации мы принадлежим».

Атешга объявился буквально через секунду.

— Кто угодно может выдавать себя за шаттерлинга.

— Только я не кто угодно, а Горечавка. Тебе надо было быть внимательнее, Атешга. Ты увидел два корабля и подумал, что мы не можем быть шаттерлингами, потому что шаттерлинги всегда путешествуют в одиночку. В большинстве случаев так и есть. Но мы с Лихнисом не твои стереотипные шаттерлинги, мы любовники. По этой причине мы путешествуем вместе, и по этой же причине ты влип в крупную неприятность.

— Вы пока ещё не доказали, что вы Горечавки.

— Я собираюсь. А пока что подумай, во что выльется вражда с нами. Может, нас и не тысяча, но не меньше восьмисот восьмидесяти, не считая нас двоих. Не стоит делать нас своими врагами. Мы ведь не только знаем, где находится твоя планетная система, но и имеем самое мощное оружие из когда-либо изобретённых.

— Только ребёнок боится угроз, не подкреплённых доказательствами.

— Да-да, поэтому наша линия позаботилась, чтобы каждый из нас мог подтвердить свою личность. Из астротеки Лихниса я узнала, что всего несколько сотен тысяч лет назад здесь побывала другой шаттерлинг. Её звали Мимулюс. Она подтвердила свою личность с помощью пароля, оставленного предыдущим членом линии. Перед отлётом она оставила другой пароль, придуманный ею, который она потом зарегистрировала в нашей частной сети. Поскольку после неё ни один шаттерлинг здесь не бывал, пароль должен быть тем же. — Портулак глубоко вздохнула, как на сцене. — Пароль — «пассакалья».

Настала тишина. Лицо существа в мантии было непроницаемым. На самом деле это была лишь личина, которую он выбрал, чтобы заманить нас в капкан. Возможно, настоящий он был похож на передаваемое изображение, возможно, он был организмом размером с город, парящим над океаном жидкого водорода под облаками.

— Вы могли выведать пароль, — сказал он. — Например, вы поймали и допросили представителя линии Горечавки или взломали их сеть.

— Мы можем оказаться теми, за кого себя выдаём, — ответила Портулак.

Тень сомнения скользнула по лицу Атешги.

— Пожалуй, у нас вышло недоразумение.

— Нет, это выходит за рамки недоразумения. Но мне интересно, что ты теперь будешь делать?

«Дальянс» слегка накренился, потому что поле ослабило свою хватку. Я осторожно включил двигатель, всё ещё не веря, что мы свободны, потом вылетел через южный полюс лунного корабля в вакуумный пузырь, который окружал этот гигантский корабль. Перед тем, как скользнуть в пюреобразную атмосферу планеты-гиганта, я включил собственный барьер.

— Мы ждём, — сказала Портулак.

— Предлагаю замять конфликт щедрой скидкой.

— Скидки мало. Если ты подаришь нам корабль, пожалуй, это немного приблизит нас к примирению.

— Но ведь там нет… — начал я.

Портулак шикнула на меня.

— После этого мы поговорим о людях, о пассажирах и о командах тех кораблей.

— О людях? — медленно переспросил Атешга.

— Я тебя предупреждаю. Если я только заподозрю, что ты что-то скрываешь от нас, я прикажу своему кораблю немедленно доложить линии о ситуации.

Он поспешно улыбнулся.

— Я просто хотел уточнить, шаттерлинг.

— Тогда будем говорить начистоту. В кораблях, разумеется, были люди. Может быть, ты их убил, но я думаю, что ты держишь их живыми или в забытьи. Это тебе ничего не стоит, и может представиться случай продать их. Любая цивилизация отвалит кучу денег за разум, набитый древней информацией.

— Сколько их всего? — спросил я.

— Я хорошо о них заботился, — сказал Атешга.

— Мы хотим убедиться в этом своими глазами, — отрезала Портулак. — Показывай всех, какие у тебя есть.

— На это понадобится время.

— А мы не спешим. Когда закончишь с людьми, можно обсудить другие корабли.

— Какие корабли?

— Что я только что сказала о том, чтобы ты ничего не скрывал от меня?

— Ах да. Другие корабли. Я сам собирался сказать.

Я сказал шёпотом: «Что за корабли?»

Портулак прошипела мне: «Подожди и увидишь».

Портулак угадала: ждали мы долго. Но я не думаю, что Атешга специально тянул время. Он хранил людей по одному, по двое, по трое и большими группами. Каждый кластер людей, независимо от того, содержал он одного или сотню, был заключён в бронированную оболочку с независимым источником питания, оборудованием для забытья и небольшим генератором барьера, недостаточным, чтобы проглотить корабль, но подходящим для капсулы.

Атешга вывел капсулы из недр лунного корабля. В атмосфере планеты они блестели, как рой стеклянных шариков. Внутри каждой капсулы был брелок своего цвета и формы. Некоторые были очень древними, иногда даже форма была мне незнакомой.

Мне вспомнились игрушечные стеклянные шарики из детской комнаты в нашем семейном доме в Золотом Часе.

— Есть кто-нибудь из линии? — спросил я.

— Из линии Горечавки, благородный шаттерлинг? Насколько мне известно, нет.

— Из других линий? Кто ещё попал в твои лапы?

— Кажется, среди них есть представители линий Канцлера, Тремейна, Парисона и Зориллы, хотя, конечно, я не гарантирую их происхождения.

Я вздрогнул, поняв, какой поразительный приз идёт ко мне в руки. Освобождение членов других линий — шаттерлингов, которых считали стёршимися, — повысит престиж Горечавок во много раз.

— Всех членов линий, и тех, кто похож на членов линий, пригони к моему кораблю. Места хватит, если генераторы барьера выключаться тогда, когда они окажутся в пузыре моего корабля.

— А остальные? — вмешалась Портулак. — К чему относятся? Планетарные цивилизации? Пропавшие звездолётчики из текучки, полагаю?

— В основном да, — сказал Атешга нерешительно, как будто опасаясь чего-то.

— Вот что ты сделаешь, — сказал я. — Возьми любой корабль, который вместит всех спящих, сложи их внутри, поставь оборудование, которое будет поддерживать забытьё. Запрограммируй корабль так, чтобы он останавливался в системах, где они могли бы жить. Потом запустишь корабль, а мы за ним проследим.

— Конечно, конечно, — ответил Атешга, как будто он и сам об этом думал.

— Теперь покажи другие корабли, — добавил я.

Портулак подняла палец.

— Погоди. О ком ты забыл сказать, Атешга? Если отнять линии и текучку, кто остаётся? И помни, что будет, если ты утаишь от нас даже мелочь.

Голос Атешги выдавал, как не хотелось ему говорить:

— Есть один. Я уже давно его храню.

— Мы слушаем.

— Он зовётся Геспер. Эмиссар машинного народа.

Я покачал головой от изумления.

— Ты взял в плен кого-то из машинного народа и до сих пор жив? — сказал я.

— Это случилось по ошибке. Он путешествовал в биологическом облике, чтобы не вызывать подозрений. Если бы я знал, кто он такой на самом деле, я бы даже не пытался его задержать. Дураку ясно, что, раскрыв свои карты, я не мог дать Гесперу вернуться домой.

— Ты боишься машинного народа больше, чем линий, — сказала Портулак, — и правильно делаешь. Я не советую злить нас, а уж машинный народ… Об этом страшно подумать.

— Ты играл с огнём, — заключил я. — Отдай нам Геспера, пока ты ещё жив.

### Глава 4

Пока мы ждали завершения операции, доктор Менинкс скользнул к моей консоли, чтобы поговорить наедине.

Он наклонился и зашептал мне на ухо не громче шелеста листьев:

— Я не могу выразить словами, насколько безумную ошибку вы сделаете, если возьмёте ту штуку на борт. Вам следует переубедить Лихниса.

— Переубедите его сами.

— Он не будет меня слушать. Он знает мои убеждения — я Отрицатель. Он знает, что я не приемлю роботов. А вы нет. К вашим возражениям он прислушается.

— А если у меня нет возражений?

— Вы должны! — зашипел в ухо аватар. — Если взять эту штуку на борт, жди беды!

— Он не штука, а посланник машинного народа, одинокий, далёкий от своего дома.

— Атешга может водить вас за нос. Например, он хочет подсунуть какое-то автоматическое оружие, чтобы захватить корабль изнутри.

— Вы уж решите, доктор: вы против Геспера потому, что он человек-машина, а вы Отрицатель, или потому, что он не человек-машина?

— Я против него по всем мыслимым причинам.

— Машинный народ более цивилизован, чем многие цивилизации. Геспер просто будет другим нашим гостем.

— Заводная игрушка, которая ходит и говорит. — Лицо арлекина превратилось в гримасу презрительного отвращения. — Взбесившийся механизм!

— Вы можете не контактировать с ним, если не хотите. Если это очень сильно беспокоит вас, вы можете впасть в забытьё до конца путешествия.

— То есть вы уже решили, что я обязан впасть в забытьё, а не робот. Что ж, зато теперь я знаю свой ранг на корабле. Сразу после консервной банки, набитой бессмысленными алгоритмами!

— Доктор Менинкс, — произнесла я настолько внушительно, насколько умела, — Геспер полетит с нами. Без возражений. Мы принадлежим линии Горечавки и не можем отказать ему в помощи.

— Он не должен меня видеть. Не говорите ему ничего о моём происхождении, о моих взглядах, вообще о том, что я существую.

— Тогда я советую вам вообще не выходить, — заметила я. — Если он увидит один из ваших аватаров, он, естественно, спросит, кто им управляет. Что нам ответить?

— Скажите ему, что я учёный. Остальное его не касается. И пусть оно не приближается к моему баку.

— Зачем ему понадобится подходить к вашему баку?

— Затем, — ответил аватар, — что когда оно узнает о моих убеждениях, а это случится рано или поздно, то оно попытается убить меня.

Я опустила руку в лоток синтезатора и сомкнула пальцы вокруг рукоятки энергетического пистолета. В свежеиспечённом оружии чувствовалась та особая тяжесть, которую имеют все вещи, до отказа набитые хитрыми механизмами. Хотя я держала его с помощью леваторов, оно всё равно весило как валун. Любители этого оружия обычно использовали его в моторизованных доспехах, чтобы погасить остаточную инерцию, но я не хотела, чтобы наш гость принял меня за робота, когда я буду его приветствовать.

Я уговаривала себя не нервничать, но, как только я прогоняла одно опасение, остальные возвращались, как мухи. На данный момент ни один человек-машина не нападал на людей, поэтому то, что я приблизилась к нему с оружием, казалось и ненужным и оскорбительным. С другой стороны, это существо не только обладало сверхчеловеческой скоростью и силой, но и могло свихнуться за время пребывания в плену у Атешги.

Я надеялась, что моё оружие сможет хотя бы пробить его золотистую броню.

— Может быть, не стоит? — спросил Лихнис.

— Может быть, — сказала я, — но я уверена, что нам рано или поздно придётся это сделать.

Я провела рукой по пульту управления и быстро отскочила от вертикального шасси его клетки.

Сдерживающее поле плавно сошло на нет, и Геспер медленно, как во сне, опустился на пол. Его ноги коснулись палубы, руки свесились по бокам. Несколько секунд он стоял, не подавая признаков жизни. Было невозможно определить, он в сознании или просто балансирует в вертикальном положении. Затем он повернул своё золотое лицо и посмотрел мне в глаза.

Геспер был великолепной машиной.

Его можно было принять за человека в идеально пригнанных доспехах, хотя внутри мог поместиться лишь очень худой человек. Он был одновременно холодным, как механизм, и обжигающе человечным, как стилизованная карикатура на красавца из сочинений древности, облачённого в золото и серебро. Фасеточные глаза меняли цвет от опалового до бирюзового в зависимости от направления взгляда. На его широком подбородке была выемка. Скулы проходили по коже, как два параллельных стальных фланца, словно они служили радиаторами. Нос, казалось, был нужен только затем, чтобы сбалансировать форму лица. Узкая щель рта, обрамлённая толстыми золотистыми губами, скрывала синтезатор речи. Весь его череп был золотого цвета, кроме двух цветных стеклянных панелей по бокам как раз над обтекаемыми ушами. Панели были покрыты плотной серебряной паутиной, и в их глубине мигали пастельные огоньки.

Другие части тела были не менее прекрасны. Они были подобраны так, чтобы вместе составлять эстетически целостную картину — точёная грудная клетка, втянутый живот, мускулистые конечности. Единственная странность, которая нарушала совершенство, — левая рука. Ниже локтя она выглядела заметно толще и тяжелее правой, как будто он надел металлическую рукавицу на свою тоже металлическую руку.

Только эта деталь царапала взгляд, всё остальное было идеальным. Люди-машины выбирали форму мужчин или женщин, иногда детей, совсем редко встречались бесполые сверкающие металлические создания. Внешность Геспера не оставляла сомнений, что он мужчина. Даже гениталии были обозначены на рельефной поверхности тела. Однако, его облик не был воинственным или утилитарным. Геспер был изящным сувениром, который хочется купить, чтобы любоваться в одиночестве.

Кроме того, он был живым. Пожалуй, он был самым мощным, быстрым и потенциально самым хитрым и смертельно опасным изделием, которое когда-либо находилось на борту «Дальянса».

— Кто вы? — спросил он, шевеля губами, хотя его лицо до этого момента оставалось застывшей золотой маской. Его голос состоял из мелодичных птичьих трелей, скомпонованых в человеческую речь. Это был самый прекрасный звук из когда-либо слышанных мной.

— Я Портулак, шаттерлинг линии Горечавки, которая входит в Содружество линий. — Я представила моего компаньона: — Это Лихнис, шаттерлинг из той же линии. Сейчас вы на его корабле. Вас держало в плену существо по имени Атешга. Я только что договорилась о вашем освобождении.

— Вы меня боитесь, шаттерлинги?

— Возможно, — сказала я.

— Для этого нет причин. На вашем месте я бы убрал оружие. Мой разум распределён по телу, так что у вас не получится убить меня одним выстрелом. Вы сможете меня повредить при достаточном упорстве, но к тому времени отражённая энергия нанесёт значительный ущерб этой обстановке. — Когда он осматривал помещение, его голова поворачивалась с жуткой плавностью пулемётной турели. Он продолжил разговор на трансе: — Возможно, будет лучше, если я перейду на язык Содружества? Для меня это не представляет труда.

Мы, Горечавки, любим считать себя непревзойдёнными знатоками транса. Всего лишь одним предложением Геспер развеял моё самомнение.

— А он хорошо говорит, — прошептал Лихнис, — даже очень.

— Вы хорошо говорите на трансе, — сказала я.

— Для машины.

— Для существа, для которого транс не родной язык. Я не хотела обидеть.

Он смерил меня своими опаловыми глазами, потом наклонил голову на микроскопический угол и зажёг свои глаза бирюзовым светом.

— Я и не обиделся, шаттерлинг. Я прошу вас разъяснить мне моё положение. Вы упоминали о каком-то Атешге, имя которого вызывает смутные ассоциации. Но я не имею ни малейшего понятия, как оказался здесь.

— Значит, вы не помните, как вас схватили?

— Я помню подробности, но не цельную картину. Я вспомнил, что путешествовал. — Он повернул ладонь с застывшими пальцами к своей груди. — На моём корабле случилась какая-то авария, поломка.

— Я могу догадаться о том, что было дальше. Вы нашли в астротеке вашего судна сведения, что в этой системе пребывает продавец кораблей. Атешга заманил вас, а потом решил, что ему выгоднее не брать ваши деньги, а захватить ваш корабль.

— То же самое случилось с вами?

— Но Атешга не знал, что в его сети попала пара Горечавок. Мы пригрозили, что если он не отпустит нас, то получит на орехи от всей линии.

— Страшная угроза, — сказал Геспер. — Как вы заставили его освободить меня?

— Он проговорился, что схватил кого-то из машинного народа. Когда мы очутились на свободе с этой информацией, его положение стало ещё более рискованным.

— В таком случае, примите мою искреннюю благодарность. Мне неловко, что вы чувствовали необходимость защищаться оружием.

— Я опасалась, что вы дезориентированы.

— Тогда вы поступили правильно. Моя память повреждена. Вы могли бы сообщить сегодняшнюю дату?

— Шесть ноль три три, четыре восемьдесят пять, стандартное время Крабовидной туманности. Вы в рукаве Щита-Кентавра, в системе Нелюмбий.

— Хм, я провёл в плену очень много времени. Последняя дата, которая хранится в моей памяти, в человеческом времяисчислении начинается с пяти.

Я взглянула на его клетку. Геспер до сих пор стоял внутри, хотя ничто его не держало.

— Атешга что-то сделал с вашей памятью?

— Характер ошибок в памяти указывает на мощное электромагнитное излучение. Должно быть, он пытался вызвать у меня амнезию, чтобы отпустить меня на все четыре стороны и не бояться за свою жизнь. — Он посмотрел на свою непропорционально большую руку, потом опять на меня. — Простите, шаттерлинги. Должно быть, крайне неприятно найти меня в таком состоянии. Могу я спросить, что вы собираетесь делать со мной теперь, когда я в вашем распоряжении?

— Следующая остановка после системы Атешги — наш слёт. Если ничего не изменилось со времени последнего слёта, на нём будут гости из машинного народа. Если вы желаете, мы отвезём вас туда. Если нет, вы можете оставаться на наших кораблях, сколько хотите. — Я немного помолчала, чтобы незаметно подойти к моему деликатному делу. — Конечно, если вы собрались посетить слёт, это нисколько не повредит моему положению в линии.

— Думаю, я смогу. Мы уже покинули систему Атешги?

— Нет, нам ещё нужно закончить кое-какие дела. — Я вытянула руку, приглашая его наружу. — Вам не обязательно находиться в клетке, если вы не хотите.

Он показал улыбку. Она была похожа на театральную маску, слишком симметричная и застывшая для человеческого лица. Но всё равно это была искренняя улыбка.

— Спасибо, шаттерлинг.

— Зовите меня Портулак.

— Хорошо, Портулак.

Он осторожно шагнул из клетки, словно опасаясь быть отброшенным назад. Потом он вытянул руки и начал поворачивать их вправо и влево, как будто радуясь, что они работают. Я подумала о двух вещах: об охотничьей кошке, которая когда-то была в моём «Дворце», и о копии «Давида» Микеланджело, которая стояла в одном из больших помещений старого особняка.

— Как приятно иметь возможность двигаться. Не могу выразить словами, насколько ужасно было сидеть под замком у Атешги. Если бы я был склонен мстить… — он не закончил.

— А вы не склонны? — спросил Лихнис.

— Да, — сказал он. — Месть присуща биологическим существам. Мы действуем по-другому.

Доктор Менинкс не сказал ни слова, когда его представляли Гесперу, и на его бумажном лице светилось выражение расчётливой подозрительности.

— Мы с Атешгой просто обсуждали другие корабли, — сказала я. — Не так ли, Атешга?

— Вы видели все корабли, которые у меня есть, — сказал он.

Геспер вышел на место, где Атешга мог его видеть, и сказал:

— Я знаю, что ты воздействовал на мою память, Атешга. Ты хотел стереть информацию о том, что совершил.

— Я мог убить тебя, — произнёс Атешга.

— Мы примем это во внимание, когда я вернусь к своему народу и объясню, где я пропадал. А пока что, чтобы не накалять отношения, я советую тебе исполнять абсолютно все просьбы этого шаттерлинга. Если она просит показать ещё кораблей, доставай их.

Атешга не ответил. Его корабль пулей вылетел из атмосферы, прорезав столб вакуума.

— Куда он делся? — спросил Лихнис.

— Орбита, — сказала я.

— На орбите нет кораблей, — сказал Менинкс. — Мы бы увидели, даже если бы они были спрятаны за камуфляжными экранами. Невозможно настолько тщательно замаскировать их.

— Мы их видели, — сказала я, — просто не заметили.

Лихнис сел на свой диванчик и подтянул парящую консоль ближе к себе. Он ввёл приказ «Дальянсу» двигаться вверх. Когда мы вышли из атмосферы, нас уже встречали «Серебряные крылья». Мы находились над экваториальной плоскостью планеты. Под нами простирался залитый солнцем ландшафт.

— Ничего не понимаю, — сказал Менинкс.

— Аналогично, — присоединился Лихнис, разглядывая планету. — Я вижу только…

— Кольца, — продолжила я за него. — Покажи им, Атешга. Лихнис и доктор сегодня туго соображают.

— Что показать? — спросил Лихнис.

В тот же миг с кольцами начало твориться что-то невообразимое. Краешек системы колец начал менять свою текстуру и яркость. Граница между новым и старым веществом представляла собой прямую линию, которая двигалась с методичностью стрелки часов. Там, где прошла эта линия, кольца становились более тёмными и как бы разрежёнными. Раньше они лежали на лице планеты, как полосы свежескошенной серебристой травы, теперь они были похожи на дымчатое стекло.

— Там он их прятал, — пояснила я. — Кольца в основном состоят из кусочков водяного льда. Он настроил барьеры кораблей так, что коэффициенты отражения барьеров и окружающего вещества были одинаковы. Сейчас он это выключил, поэтому отражающая способность упала.

Я видела и более крупные сооружения. Мы все видели. Но, когда масштаб вещей превышает некоторый порог, все они кажутся одинаково грандиозными. Будь то угнетающе величественный нефритовый собор на Лютеции, лунный корабль Второй империи или занимательные останки машин приоров возле Стрельца А.

В этих кольцах поместилась бы уйма кораблей.

— Сколько их? — спросила я с лёгким трепетом.

— Шестьдесят тысяч, плюс-минус, — сказал Атешга. — Я начал собирать их очень давно.

— Выбирай, — обратилась я к Лихнису. — Если и сейчас ты не найдёшь корабль, который тебя устраивает, то бросай это дело. Я уверена, что здесь есть корабли всех существующих типов.

— Теперь я не уверен, — со смущённой улыбкой сказал Лихнис.

— Не уверен в чём?

— Что я хочу бросить «Дальянс». Ну и что, что из-за него я несколько раз опаздывал? Он всегда доставлял меня в место назначения в целости и сохранности.

— Разумная мысль, благородный шаттерлинг, — сказал Атешга. — Зачем выбрасывать вещь, которая служит верой и правдой? Если вы составите список требований, я обещаю обновить ваш корабль. Правда, это займёт много времени, по моим прикидкам, несколько месяцев, а то и лет. Возможно, вы захотите впасть в забытьё на это время.

— Ага, тебе бы очень хотелось. Меня мучит предчувствие, что, стоит нам здесь заснуть, мы уже не проснёмся.

— Придётся дежурить по очереди, — сказал Лихнис.

— В этом нет нужды, — своим мелодичным голосом вмешался Геспер. — Я не нуждаюсь в забытьи в том смысле, в котором вы его понимаете. Я готов следить за всеми делами, пока вы двое будете спать. Будьте уверены, я проконтролирую, чтобы Атешга сделал всё как полагается.

Лихнис и я встретились взглядами. Я поняла, что мы думали об одном и том же. Мы не знали наверняка, что Геспер происходил из машинного народа. Мы уже испытали коварство Атешги. Состряпать троянского коня, чтобы снова схватить нас, было для него пустяком. Геспер мог быть стратагемой, припасённой на крайний случай.

— Вы можете верить мне, — добавил Геспер, как будто читал наши мысли, — сейчас и всегда.

— Мы не знаем истинных намерений этого существа, — сказал Менинкс.

Рассерженная, я повернулась к арлекину.

— Я понимаю это так, что вы вызвались дежурить.

— Я не это имел в виду…

— Я понимаю, почему вы мне не доверяете, — сказал Геспер. — Я тоже вам не доверяю. Вы действительно намереваетесь вернуть меня моему народу? Может быть, вы помогали взять меня в плен?

— Мы этого не делали, — сказала я.

Геспер примирительно поднял руку и произнёс:

— Я хочу сказать, что невозможно отбросить все сомнения при первой встрече. Нужно время. В данный момент я хочу доказать свою преданность тем, что проконтролирую, как Атешга выполняет свои обязательства.

— Когда вы будете следить, чтобы Атешга не выкинул какой-нибудь фокус, не могли бы вы параллельно присмотреть за моим кораблём? — спросил Лихнис.

Когда Геспер повернулся к Атешге, его глаза загорелись бирюзовым.

— Я думаю, фокусы исключены.

### Глава 5

Портулак и Геспер сидели за игральной доской. Миниатюрные призрачные армии сошлись на мрачной равнине, покрытой туманом и пороховым дымом. Игроки отдавали приказы едва заметными движениями рук, как опытные кукловоды.

— Доктор Менинкс появлялся? — спросил я сразу же, как только вернулся от реактивного двигателя.

— Всё ещё спит или чем он там занимается в своём аквариуме, — сказала Портулак.

— Как жаль.

— Да уж.

Геспер с помощью ряда сложных жестов разбил свою армию на бесчисленное количество отрядов. Они, как стая голодных насекомых, окружили, затопили войска Портулак. На самом высоком холме среди дыма затрепетал маленький флаг. Портулак надула губы. Я подумал о призрачных солдатах графа Мордакса, штурмующих Королевство на тощих бледных конях.

— Похоже, что ты опять ему проиграла, — сказал я.

— И так всегда, — сказала Портулак, откинувшись на спинку кресла. — Я просила играть на моём уровне, но он не хочет.

— Мне кажется, выиграть из-за того, что противник поддавался, более унизительно, чем проиграть, — сказал Геспер. — И ещё игра помогает восстановить мою память. С нашего последнего разговора, Лихнис, моя краткосрочная память значительно улучшилась.

— Отлично.

Портулак поднялась и ударила пальчиком по моей щеке.

— Ладно, хватит развлекаться. Мы не закончили работу, — сказала она.

— Пряди, — сказал я самым ленивым голосом, на который был способен.

— Мы не можем откладывать дальше. Я хочу вернуться в «Серебряные крылья утра», чтобы приступить к своей части работы.

Честно говоря, именно на это я и надеялся — откладывать как можно дольше. Два дня назад мы покинули систему Атешги, двести два дня назад он принял наши требования. Под надзором Геспера Атешга выполнил работу более чем удовлетворительно. «Дальянс» рассекал пространство лишь чуть-чуть медленнее скорости света.

— Я не смею отвлекать вас от ваших дел, Лихнис, — сказал Геспер, — но могу я спросить?

— Конечно.

— О вашем госте.

— Ну, благодаря Атешге у меня теперь куча гостей.

— Я говорю о докторе Менинксе.

— Я догадывался, что о нём. Чем он вам не нравится?

— Кажется, доктор Менинкс игнорирует меня. Правильно ли я охарактеризовал его отношение?

Я попытался уйти от ответа:

— Ну, я не читаю его мысли.

— Если бы меня спросили, я бы сказал, что он похож на Отрицателя. Об их существовании я помню совершенно отчётливо. Отрицатели считают, что машины не могут быть разумными. Наиболее радикальные из них ищут, как бы полностью изгнать машинный разум из галактики.

— Я не думаю, что доктор Менинкс настолько радикален.

— Дай ему время, — пробормотала Портулак.

— Но он Отрицатель? — не отставал Геспер.

— Я не думаю, что у него это серьёзно, — сказал я, снова пытаясь смягчить обстановку. — Линии обычно не пересекаются с Отрицателями. Воробейник не взял бы доктора на наш слёт, если бы тот яростно ненавидел разумные машины.

— Судя по тому, как он задерживается, доктор Менинкс решил, что он может игнорировать правила линии Горечавки. Может, сейчас он решил сбросить маску?

— У доктора были дурные предчувствия относительно вас. Но они происходили не столько из того, что вы человек-машина, сколько из того, что вы были неизвестной величиной.

— Понятно, — проговорил Геспер таким тоном, как будто мой уклончивый ответ открыл для него все детали происходящего.

— Зачем делать из мухи слона? Если вам неприятно видеть друг друга, вы можете не встречаться. Я уверен, что он не представляет для вас опасности.

— Я не боюсь. Просто хотел сблизиться с вашим гостем в надежде, что общение с ним прольёт свет на некоторые мои туманные воспоминания. Портулак говорила, что он учёный и летит по делам, и это вызвало ощущение, что наши траектории схожи.

— Доктор направляется к Бдительности, — сказал я.

— Бдительности, — эхом повторил Геспер, как будто вслушиваясь в звучание этого слова. — Я знаю, что такое есть, но не знаю, откуда я знаю. Так что с его делом?

— Не вышло. Если я доставлю доктора, я не попаду на слёт. — Я криво улыбнулся. — Но тут есть и хорошая сторона: я нашёл вас благодаря тому, что подвёл доктора.

— И спасли меня из плена.

— Совершенно верно.

— Получается, невезение доктора Менинкса стало моей удачей. Я хотел бы больше узнать об этой Бдительности. Лихнис, мне кажется, это слово является ключом к закрытым каморкам моей памяти. Сейчас я даже больше, чем раньше, горю желанием обсудить это с доктором.

— Я могу рассказать всё о Бдительности, — сказал я. — Я там был. Хотите посмотреть мою астротеку?

— Это было бы очень любезно, — сказал Геспер.

Когда моя скорость упала ниже межзвёздной, перед мной лежала Бдительность. Издалека она была похожа на чёрное отверстие, пробитое в бледном покрывале Млечного Пути на рукаве Лебедя. В инфракрасном спектре она затмевала все источники излучения на тысячу световых лет вокруг. Световые фотоны, испускаемые звездой в сердце Бдительности, были ослаблены до тепловых. Где-то по пути они отдавали бо́льшую часть своей энергии безостановочному процессу сбора и накопления информации. Звезда была электростанцией библиотеки, машиной для превращения водорода в данные.

Бдительность была построена вокруг звезды солнечного типа, которой оставалось около миллиарда лет главной последовательности. Конечно, можно провести червоточину в сердце звезды для дозаправки. Когда-то давно вокруг звезды вращался обычный комплект планет, спутников, астероидов и комет, но сейчас ничего не осталось. Каждый атом, который мог быть пущен в дело, пошёл на изготовление миллиарда компонентов облака Дайсона. Приоры умели сплющивать планетные системы и сваривать их останки в несокрушимую скорлупу сферы Дайсона. Люди умели сплющивать, но попытки создать сферу нужной жёсткости потерпели неудачу. Лучшее, на что мы способны, — это окружить звезду множеством тел, летящих по независимым орбитам, вроде роя мотыльков вокруг фонаря.

На расстоянии пятидесяти часов от внешней границы я отправил сообщение, что приближается одна из Горечавок. Ответа не было. Я затормозил до системной скорости и послал положенную последовательность сообщений. Всё было сделано по инструкции, хранившейся в моей астротеке. Расстояние сократилось до нескольких часов. Я уменьшил скорость настолько, что оставшийся путь занял бы год. Спал я урывками и в основном бодрствовал, отказываясь даже от синхронизатора. Чёрная сфера постепенно расплылась на половину неба, как будто я стоял у стены на краю света. На расстоянии трёх световых секунд Бдительность решила меня заметить.

С формальной точки зрения, произошло нападение. Обжигающая энергия, которая била в «Дальянс», могла бы счистить несколько метров оболочки до того, как барьер выйдет на полную мощность. Я приближался с выключенным барьером, иначе бы меня могли заподозрить во враждебных намерениях. Но с точки зрения Бдительности, это был лишь вежливый укол. Они просто проверяли мою решительность, стою ли я их внимания.

Казалось, этого испытания должно хватить, но Бдительность сочла нужным повышать порог допуска несколько раз за то время, пока я летел до границы облака. Энергия хлестала по моим щитам, приближаясь к пределу прочности. Если бы я действительно угрожал им, эти защитные системы могли бы сжечь меня много раз. Со мной только играли.

Наконец, открылся проход. Тысячи внешних компонентов облака скорректировали свои орбиты так, чтобы расчистить тёмный туннель, который вёл к самому центру. Моё волнение достигло предела. После того, как за мной закрылась дверь, я был уязвим со всех сторон. Чем глубже в облако я проникал, тем меньше открытого космоса я видел в просветах между компонентами облака. «Дальянс» сообщил, что окружающее пространство трещит по швам от потока информации. Основные потоки шли мимо нас, но время от времени какой-нибудь фотон, отразившись от пылинки, попадал на датчики «Дальянса».

Сферы были искусственными мирами. Большие имели диаметр десятки километров, маленькие были ненамного больше «Дальянса». Гладкость их поверхности нарушали только круговые апертуры антенн. Согласно астротеке, внутри этих сфер находилось вычислительное оборудование, организованное в концентрические слои вокруг ядра из кварковой материи. Леваторы из всех сил удерживали каждый узел от свёртывания. Данные располагались на уровнях в порядке надёжности и частоты доступа. Данные, которые были получены из надёжных источников или редко исправлялись, находились в стабильных и защищённых кварковых ядрах. Читать и записывать их было затруднительно, зато они не были подвержены случайным изменениям и были защищены даже от близкой сверхновой. Сомнительные и быстро устаревающие данные находились на промежуточных или внешних уровнях. Повторная классификация могла перемещать данные с уровня на уровень. Под тщательным контролем кураторов в сферы поступали новые данные. Мало кому довелось видеть эти вычурные и медлительные создания. Считалось, что на каждый компонент облака приходится не меньше одного куратора. Но их истинное количество было неизвестно, так как у кураторов не было нужды перемещаться внутри облака или путешествовать за его пределы.

Сколько я ни рылся в астротеке, я находил о кураторах только разнообразные теории, которые во многих деталях противоречили друг другу. Бдительность занималась сбором и упорядочением информации и в то же время иезуитски способствовала распространению дезинформации о самой себе.

Пока я размышлял об этом и о том, какой жалкий объём данных я добавлю к этой мозаике, «Дальянс» под действием полей застопорился относительно какого-то крупного компонента. Мы пролетели примерно половину пути к центру облака: свет звезды начал просачиваться через облачный «пол» подо мной. Возле звезды свет был жёлто-белым, здесь же его энергии хватало только на угрюмый красный полумрак.

Голос, который был старше древних цивилизаций, спокойнее времени, медленнее ледников, прогремел на мостике. Он говорил на трансе:

— Изложите цель вашего визита, шаттерлинг.

Свой ответ я репетировал много раз:

— У меня нет ничего ценного, что я мог бы предложить Бдительности. Я прилетел только для того, чтобы передать вам мою информацию, насколько бы малую ценность она ни представляла для вас, и продолжить путь с вашего разрешения и с благословения линии Горечавки из дома Цветов.

— Хотите ли вы читать наши архивы?

— Да, — ответил я, потому что никто никогда не лгал Бдительности. — Но я не требую, чтобы мне дали доступ. Как я уже сказал, я полагаюсь на вашу благосклонность.

— Пожалуйста, ожидайте, — прогремел всё тот же голос звуками далёкой лавины. — Ваше дело на рассмотрении.

И я ждал.

Прошла неделя. Потом месяц. Потом полгода. Потом шесть с половиной лет. Всё это время «Дальянс» сидел на привязи.

Когда голос явился снова, я спал, но я позаботился о том, чтобы быстро прийти в полное сознание, когда произойдёт что-то важное.

— Вас допустят в узел. На данный момент никаких действий от вас не требуется.

Одна из круговых апертур на компоненте оказалась диафрагмой. Она раскрылась достаточно, чтобы пропустить «Дальянс». Поле увлекло мой корабль внутрь по сужавшейся шахте и оставило в сферической камере. Согласно инерционным датчикам, не таким уж точным, мы всё ещё не дошли до центра компонента. Стены камеры были покрыты идеально круглыми вмятинами, края которых горели алым огнём. Поле больше не держало «Дальянс», но, поскольку дверь закрылась, мне оставалось только ждать.

Так что я ждал, в этот раз одиннадцать с половиной лет.

Вам может показаться, что для шаттерлинга, который путешествует по галактике сотни тысяч лет, одиннадцать лет — это пустяк. Но наши разумы устроены иначе. На эти одиннадцать с половиной лет уходят жизни.

В конце концов, у меня появился сосед. Одна из вмятин раскрылась, и через неё начал пролезать в камеру корабль. Из его яйцевидного тела торчали в разные стороны яйцевидные отростки. Он был меньше «Дальянса» приблизительно в шесть раз — длиной в шестьсот или семьсот метров. Технология постройки была древнее, чем я ожидал. Тёмно-жёлтая оболочка была покрыта пятнами и царапинами, между отростками шли соединения, напоминавшие о стыковочных кольцах на примитивных космических кораблях. После того, как корабль вышел из двери, его длинная ось повернулась на девяносто градусов, но так медленно, как будто он подчинялся законам альтернативной физики. Нос корабля, имевший форму купола, начал меняться: его поверхность стала матовой, потом прозрачной, как будто из-под неё отсосали белый дым. И в глубине было какое-то сложное образование, что-то вроде биологически выращенного механизма или складок кожи…

Это образование было лицом, которое смотрело на меня сквозь стекло шлема. Это не был человек, но я был уверен, что это существо в своей далёкой юности являлось человеком. Вид был такой, как будто лицо было высечено в скале и подверглось миллиардам лет эрозии, пока на поверхности не остались лишь смутные намёки на былую форму. Глаза имели диаметр десять метров, лицо в десять раз шире. Рот зиял тёмным неподвижным ущельем в сером граните плоти. От носа и ушей остались только холмы. Голова утолщалась возле шеи. Дальнейшее нельзя было рассмотреть, так как его закрывало кольцо, соединявшее шлем с остальной частью корабля.

Глаз моргнул. Его неестественное моргание было похоже на перемотку записи астрономического события, вроде затмения двойной звезды. Веки закрывались и раскрывались за несколько минут. Глаза были направлены на меня, но не было заметно, что они сфокусировались или хоть как-то двигались.

Потом этот объект подплыл ближе к «Дальянсу», от его бока отделилась цепочка эллипсоидов, ставшая рукой с пальцами. Пальцы было величиной с деревья. Они обхватили корпус «Дальянса», и я почувствовал, как они елозят по обшивке. Чувствуя моё настроение, корабль не стал отвечать агрессией.

Оказалось, что куратор просто хотел потрогать «Дальянс», словно проверял, что он не галлюцинация. Он ударял по кораблю и поглаживал его в течение часа, потом медленно удалился.

Снова загрохотал голос, которого я не слышал больше одиннадцати лет. Для куратора наш предыдущий разговор был как будто вчера.

— Вы один, шаттерлинг. Вы должны идти один.

— Обычно мы путешествуем в одиночку, кроме случаев, когда возим гостей. Спасибо, что пустили меня сюда.

Ни один мускул не шевелился на лице этого огромного существа, когда оно говорило, но я не сомневался, что куратор обращается ко мне. Если его рот выполнял какие-то функции, то уж точно не речевые.

Существо висело в одной точке, совершенно неподвижное, за исключением сонного моргания. Его глаза, похожие на озёра, моргали раз в час.

— Вы очень терпеливы, шаттерлинг.

— Меня предупредили, что надо запастись терпением, куратор. — Я знал, как легко разозлить Бдительность, поэтому обращался с каждым словом как с гранатой, которую могут перебросить обратно в мой окоп. — Это правильное обращение к вам? — спросил я.

— Для вас да, — ответил куратор. — У вас есть имя, кроме Горечавки, шаттерлинг?

— Я Лихнис, — сказал я.

— Расскажите о себе, Лихнис.

И я поведал ему о моей тепличной жизни:

— Я родился шесть миллионов лет назад как один из клонов Абигайль Горечавки. В моих самых ранних воспоминаниях я маленькая девочка, которая живёт в огромном замке с привидениями в Золотом Часе в тридцать первом столетии.

— Вы прожили долгую жизнь. Дольше почти всех разумных существ, включая приоров.

— Мне сильно повезло. Повезло родиться в линии Горечавки. Повезло прожить так много времени, не испытав и малой доли его.

— Что плохого в том, чтобы жить так долго по-настоящему?

— Я не это имел в виду. Мой мозг мало отличается от мозга наших предков, охотников и собирателей. Мы доработали его, чтобы мне было легче обрабатывать воспоминания и сообщения родственных шаттерлингов, но Абигайль не трогала глубокие структуры. Наш мозг не предназначен для того, чтобы испытывать настолько длительные периоды времени.

— Вы сойдёте с ума.

— Квалифицированная помощь точно понадобится.

— Наверное, вам интересно, как живём мы. Все знают, что кураторы живут очень долго. Но, в отличие от вас и поздних римраннеров, мы не позволяем себе растягивать время, чтобы столетия утекали быстрее.

— Кажется, вы неплохо себя чувствуете.

— Вы не боитесь узнать как?

— Что Бдительность до сих пор существует, является лучшим подтверждением того, что вы научились преодолевать трудности, которые приносит старость. Ни одна околозвёздная цивилизация не протянула так долго.

— Эфемерная Бдительность бесполезна. Мы бдим в одиночестве. Мы с самого начала знали, что наша задача требует великого терпения, готовности наблюдать очень долго.

— Вам столько же лет, сколько Бдительности?

— Это значило бы, что я прожил более пяти миллионов лет, шаттерлинг.

— Я прожил шесть.

— Не по-настоящему. Это разница между датой вашего рождения и текущей датой, но вряд ли вы испытали больше нескольких десятков тысяч лет субъективного времени. Вы просто червь, который прогрыз ход сквозь страницы истории. Хотите возразить?

— Тонко подмечено, куратор.

— Чтобы быть таким же старым, как Бдительность, мне пришлось бы жить все эти годы. Тогда я бы стал одним из древнейших организмов в галактике.

— Исходя из моих сведений это похоже на правду.

— Нет, я не старейший куратор, но я всё ещё расту. Мы все растём. На заре нашей расы мы нашли рецепт биологического бессмертия. Он опирается на безостановочный рост. Есть и другие рецепты, но мы остановились на этом.

— Есть ли кураторы крупнее вас?

— Конечно, хотя вы их не увидите. Они живут в самых больших узлах, которые хранят самые критичные ядра. Многие уже не могут покинуть свой дом из-за своего размера. Их головы размером с эту камеру. Они необычайно мудры и очень медлительны. Но с этим ничего не поделаешь: поскольку синаптические импульсы пробегают расстояния в сотни метров, формулирование даже простейшей мысли занимает несколько минут. Общаться с ними, скажем так… утомительно. Вы меня поймёте. С вашей точки зрения… Впрочем, больше не будем говорить на эту тему, хорошо?

Хотя разговор с гигантом не был для меня чем-то необычным, мне понадобилось время, чтобы осознать настоящие размеры моего собеседника. Множество записей в астротеке сообщали о большом размере кураторов, но в подробностях они различались настолько сильно, что ничего полезного нельзя было извлечь. Я тоже внёс свою лепту в этот хаос, когда покинул Бдительность. Следующий посетитель сообщит, что видел что-то совсем другое.

— Вы когда-нибудь покидаете свой костюм? — спросил я.

— Иногда. Мы дышим жидкостью, а не воздухом, вы вряд ли знали об этом. Мы можем снимать наши костюмы без вреда для организма в некоторых местах, но оборудовать каждый узел камерами под давлением слишком накладно. В какой-то момент куратор перерастает свой костюм. Тогда он меняет его на костюм, который был брошен более старым куратором. Я живу в этом костюме более ста тысяч лет, но всё равно чувствую себя в нём свободно. До меня этот костюм принадлежал множеству кураторов. Вам он может показаться устаревшим, но на самом деле он весьма грамотно сконструирован. Он послужит ещё очень многим.

— Моя линия считает мой корабль старым. Но меня он устраивает.

— Именно это имеет значение, шаттерлинг.

— Вы хотите увидеть мою астротеку, куратор? Конечно, вряд ли вас интересует её содержимое, но это всё, что я могу сделать в качестве благодарности.

— Вы можете перемещать астротеку? Как видите, из-за размера я не влезу в ваш корабль.

— Я могу вывести её из корабля.

— Меня это устраивает. Выходите из корабля, когда сочтёте нужным. Не спешите: мы не любим суеты.

Я догадывался, что мне понадобится скафандр, поэтому уже заказал его синтезатору. Забравшись в него, я ощутил себя клаустрофобом и немного мазохистом. Скользить в миллион раз легче.

Скафандр из всех сил старался создать мне комфортные условия. Я выскользнул из давно запертого спинного шлюза. Пока я спокойно плыл по пространству камеры узла, я осматривал покрытую боевыми шрамами обшивку моего корабля. Шестиугольные ремонтные тромбоциты лезли из обшивки и связывались в светлый кружевной скелет свежего эпидермиса. В правой руке я сжимал астротеку — гранёный фиолетовый цилиндр. В том месте, где она обычно соединялась с кораблём, то есть вокруг срединного разреза, на ней виднелось золотое кольцо интерфейса. Я представлял, что несу компактную нейтронную звезду. Астротеку переполняли данные, знания и мудрость.

— Хватит ли систем жизнеобеспечения вашего скафандра, шаттерлинг?

— Надеюсь, что хватит.

— Тогда прикажите своему кораблю ждать, когда вы вернётесь. Он может обслуживать себя сам?

— Уже сделано.

— Тогда не двигайтесь. Я сделаю всё, что надо.

Куратор протянул ко мне руку с широко растопыренными пальцами. Мой скафандр заскрипел, когда пальцы обхватили его медленно и нежно, как берут бабочку. Потом куратор понёс меня с моим грузом в направлении своего лица. От кольца вокруг шлема куратора отходило сопло, на которое я раньше не обращал внимания. В сопле открылся люк, и меня забросило внутрь, в камеру объёмом с небольшой грузовой трюм. Когда люк плотно закрылся, в камеру хлынула солёная сиреневая жидкость. Она кипела до тех пор, пока в камере не осталось вакуума. Мой скафандр попробовал на вкус её химический состав — это был суп из длинноцепочечных молекул.

Открылась вторая дверь, и хлынувшая жидкость понесла меня дальше. Я сделал несколько гребных движений, чтобы сориентироваться. Меня втолкнуло в промежуток между подбородком куратора и стеклом шлема. Медленное дыхание куратора напоминало приливы и отливы на спокойном морском берегу. Я плыл, пока не поравнялся с его поразительным ртом. Щель рта шла в обе стороны далеко-далеко. Губы выглядели как песчаник, изъязвлённый подземными реками.

— Вы чувствуете себя комфортно, шаттерлинг? Говорите, если вас что-то беспокоит.

— Всё нормально.

— Не каждый чувствовал себя так же комфортно, как вы, в этой ситуации.

— Вряд ли вы собираетесь покалечить меня. Вы бы успели сделать это десять раз.

— Может быть, я хочу вас съесть. Это приходило вам в голову?

— После того, как вы это сказали…

— Нет, я не буду вас есть, по крайней мере, не в обычном смысле. Но мне нужно вас проглотить. Через несколько секунд вы поймёте, зачем. Будьте спокойны, это не причинит вам вреда, и ваше пребывание во мне будет временным.

— Мне остаётся только положиться на ваши заверения. — Губы разошлись в стороны настолько, чтобы я мог пролезть между ними. Пока я скользил в провал рта, я задал вопрос: — Куратор, позвольте задать нескромный вопрос. Откуда вы знаете, что я не имею намерения как-то поранить вас?

— Даже если бы вы уничтожили весь этот узел, для нашей системы это не больше царапины, это не приведёт к потере ценных данных.

— Я мог бы попытаться.

— Вас исследовали более тщательно, чем вы думаете, шаттерлинг. Нам известны возможности вашего корабля. Хотя на борту есть оружие, оно не военного назначения. Ваш скафандр тем более не может навредить.

— А я сам?

— Мы изучали ваш состав тоже. Ничего, кроме костей и мяса, и крупиц безвредных машин. Конечно, астротека может оказаться бомбой, но это приемлемый риск. Невозможно получить новые знания без риска.

Вместе с проглоченной жидкостью я плыл по глотке куратора. Свет ламп скафандра выхватил из темноты впереди шершавую поверхность надгортанника. Он закрылся как раз перед мной. Меня направили в желудок, а не в лёгкие.

Стенки пищевода сокращались, проталкивая глоток жидкости, в котором я плавал. В конце концов, пройдя через узкую шахту, я попал в тёплую полость, заполненную жидкостью. Я полагал, что нахожусь где-то в глубине тела куратора, скорее всего, в брюшной полости. Но я терялся в догадках, что это был за орган. Возможно, анатомия кураторов отличалась от анатомии базового человека, даже после поправки на размеры.

Я решил осмотреться и изучить особенности пищеварительного тракта куратора. Форма камеры грубо соответствовала полусфере. Входное отверстие находилось на полюсе этой полусферы. Какое-то жёсткие, блестящие рёбра — видимо, из кости или хряща — выпирали из стен камеры, расходясь радиально от двери. Рёбра медленно двигались. Похоже, лёгкие куратора сокращались где-то над нами, за метрами брюшной стенки и плевральной полости.

У этой камеры была особенность, которая убедила меня, что в моём организме не может быть аналогичного органа. Это был пол, или стена, которая противостояла куполообразной поверхности. Из него, как трава, росло множество колышущихся щупалец-анемонов. Щупальца были длиннее меня в два-три раза, они тёрлись друг о друга и переливались разными цветами в гипнотизирующем ритме. Некоторые щупальца превратились в петли, потому что их концы погрузились в пол. Я подплыл поближе и увидел, что между основаниями щупалец находятся тёмные объекты, глубоко вросшие в мясистый пол. Объекты имели форму цилиндров, кубов и яиц. Каждое щупальце-петля своим концом присоединялось к объекту, заходило внутрь объекта через отверстие или держалось присоской за корпус объекта.

Астротека всё ещё была у меня. Мне не сказали, что делать. Я толкнул астротеку в сторону щупалец. Десяток щупалец тут же потянулись к ней. Их концы сокращались, как мордочки детёнышей, ищущих сосок. Когда астротека приблизилась достаточно, чтобы щупальца могли дотянуться, они начали выхватывать её друг у друга, как птенцы на кормёжке.

— Добро пожаловать в мои кишки, — сказал куратор. — Это интерфейс к моей нервной системе. Есть и другие, но этот подойдёт.

— Те тёмные объекты — астротеки, верно?

— Да, астротеки или похожие объекты. В большинстве случаев их пожертвовали хозяева. Я не жду аналогичного жеста от вас, но всё равно хотел бы заглянуть внутрь вашей астротеки.

Одно щупальце присосалось к кольцу интерфейса на астротеке. В тот же миг оно завибрировало от кончика до корня, замерцало разными цветами.

— Вы её читаете?

— Процесс пошёл, шаттерлинг. Он займёт некоторое время. К этому делу надо подходить тщательно. Ваши данные пока что дойдут только до моей головы. Я буду буфером между вами и Бдительностью. Мы опасаемся загрязнения данных.

Пока я разговаривал, три щупальца добрались до моего скафандра. Они тянули меня очень тихо, как будто не хотели, чтобы я заметил. Я дёрнулся и высвободился.

— Могу я спросить, куратор?

— Вопросы ещё никому не навредили.

Может, и не навредили, но могли навредить. Как подтвердил сам куратор, даже невинный акт получения информации может быть опасным.

— Мы очень мало знаем о Бдительности.

— Многие из ваших собратьев уже были здесь. Вы всё ещё не удовлетворили своё любопытство?

— Нам непонятны некоторые детали.

— И лично вы надеетесь, что разберётесь в них?

— Я обязан попытаться. Это мой долг перед моей линией и Содружеством.

— Тогда я не буду препятствовать вашему любопытству, шаттерлинг.

Я чувствовал себя так, как будто готовился войти в пещеру опасного зверя. Я зашёл достаточно далеко, и пока что мне ничего не угрожало. Меня пустили в облако, пустили в узел, дали встретиться с куратором. Очень мало наших представителей добились такой чести. Ну, тех, которые вернулись, чтобы рассказать об этом, было немного.

— Мы давно знаем, что Бдительность собирает информацию по всей галактике, о всей метацивилизации. Со стороны кажется, что ваше исследование идёт во всех направлениях и что вы не концентрируетесь на какой-то конкретной теме.

— Что ж, для такого мнения есть основания.

— Но внимательный взгляд различает признаки направленного поиска. Те путешественники, которые вышли из Бдительности живыми и невредимыми, обнаружили, что вы предпочитаете определённые темы. Вы цените одни пакеты данных больше, чем другие, и это можно обнаружить при анализе большого количества ваших транзакций на протяжении большого периода времени.

— И каково направление поиска?

— Андромеда, — выговорил я, — а точнее, Отсутствие. Итак, масштабный анализ показал, что Бдительность была создана с единственной целью, хотя эта цель не до конца ясна. Вы работаете, чтобы собирать любые отрывки информации, каким-либо боком касающиеся исчезновения Туманности Андромеды.

— Многие цивилизации изучают Отсутствие. Неудивительно, что галактическое сообщество в этом заинтересовано.

Я отважился поёрзать головой, хотя не знал, видно ли это снаружи.

— Верно, все гадают, почему появилось Отсутствие. Всех беспокоит, что оно означает. Но даже Содружество линий не зашло далеко в своих поисках. Несколько наблюдений и теорий, не больше. Мы научились не обращать на него внимания. Это может казаться наивной и близорукой тактикой, но что нам делать? Отсутствие превосходит любое явление на нашей памяти. Даже если бы мы понимали, что происходит, мы не смогли бы ничего изменить. Оно настолько далеко от нашего представления о жизни, что мы с таким же успехом можем считать его вмешательством Бога.

— Возможно, это и есть правильное объяснение.

— Бог убрал целую галактику для того, чтобы напомнить людям, что гордыня — это грех?

— Даже если это был божий промысел — а наши данные очень слабо поддерживают эту гипотезу — было бы неправильно описывать Отсутствие этими терминами. Мы больше не видим в этом месте Андромеду, но там что-то есть. Остались некоторые звёзды, которые находились вне Отсутствия во время его формирования. Было бы лучше называть его Заграждением.

— Боюсь, что название уже прижилось. — Но, думая над словами куратора, я всё больше склонялся к его точке зрения. Наблюдения Содружества подтверждали её. Андромеду не столько убрали, сколько скрыли. Подобно тому, как облако Дайсона, принадлежащее Бдительности, заслоняло свет Млечного Пути, Андромеда не пропускала излучение вселенной вплоть до тихого клокота реликтового излучения. Но то образование, которое сменило Андромеду, не было и галактикой в полном смысле слова. Оно больше походило на тёмный комок, проглотивший пространство, с острым, как бритва, краем горизонта событий. Но оно не было и чёрной дырой. Как упомянул куратор, возле его границы продолжали двигаться отдельные звёзды и звёздные скопления, и их траектории противоречили гипотезе, что они летят близко к поверхности чёрной дыры, где становится ощутимым эффект Лензе — Тирринга. Все эти внешние небесные тела двигались так, как будто Андромеда никуда не делась.

Никто не мог объяснить, чем был этот тёмный комок на самом деле. Всем было ясно одно: Туманность Андромеды очень похожа на нашу галактику. Там тоже могла возникнуть жизнь, и тогда вероятно, что она была там в момент формирования Отсутствия. И все боялись, что та же участь ждёт Млечный Путь, если мы не сделаем чего-то.

— У нас некоторые думают, что это мера предосторожности, — сказал я. — Возможно, обитатели Андромеды построили стену, чтобы защитить себя от нас. Их напугало наше быстрое расселение по нашей галактике.

— Если стена держит нас снаружи, то она держит их внутри. Получается, за что боролись, на то и напоролись.

— Ну, это одна из теорий. Я не сомневаюсь, что Бдительность знает более правдоподобные теории.

— Конечно, знаем, и не одну. Каким образом можно построить стену за короткое время? Нужны согласованные действия в масштабе галактики. Такого мы не можем даже представить. Чем мы можем угрожать цивилизации, которая достигла такой мощи?

— Не знаю.

— Шаттерлинг, вас интересует именно Отсутствие? Вы прилетели за этим?

— Я прилетел, чтобы передать добрые пожелания от линии Горечавки. Всё остальное можно считать премией.

Когда куратор заговорил, я почувствовал угрозу в его голосе.

— Вы не ответили на мой вопрос.

У меня вспотел лоб.

— Конечно, я хочу больше узнать об Отсутствии, но это только повод, чтобы больше узнать о вашей цивилизации. Содружество не любит исследовать Отсутствие, мы не жаждем новых данных и теорий. Мы просто стараемся не думать о нём. Это как смерть — нет смысла беспокоится о смерти, если её всё равно не избежать.

— И чем же мы вас заинтересовали?

— Наверное, тем, что вы долгожители. Линии придумали термин «текучка». Мы видим, как возносятся и рассыпаются цивилизации. Мы привыкли считать себя единственной устойчивой культурой. Но когда мы заинтересовались Бдительностью, мы поняли, что слишком высоко о себе думали.

— Наша цивилизация существует очень долго. Слабо верится, что вы заметили нас лишь недавно.

— Нет, конечно. В течение многих циклов мы считали вас непонятным отклонением от нормы. Очевидно, что мы ошибались. Бдительность не типичная околозвёздная цивилизация, которая не вымерла по чистой случайности. Факты указывают на то, что вы собирались существовать очень долго и пошли на всё ради этого. Я видел разные облака́ Дайсона, и я не видел о́блака, спроектированного с такой же тщательностью. Вы использовали каждый камешек, беспощадно трансформировали подручный материал. Включая себя. Кураторы согласились переделывать свои организмы так, как потребуется, даже если в них будет невозможно узнать людей.

— Есть ещё более экзотические существа.

— Они стали экзотическими в результате случайных мутаций в течение миллионов лет, например, римраннеры. Они не делали это преднамеренно. Я думаю, что у вас был план. С самого начала вы решили стать заторможенными и бесконечно растущими великанами. Забавно. Из этого следует, что Бдительность выбрала свою миссию до появления Отсутствия. Наверное, никто, кроме меня, не заметил, или я ошибаюсь, что вы ждали Отсутствие.

— Отсутствие удивило нас в такой же степени, как и всех остальных. Наши данные ни в коей мере не предсказывали его возникновение.

— Вы наблюдали за Туманностью Андромеды. Может, вы не ждали именно Отсутствие, но вы определённо чего-то ждали.

— Эта галактика заслуживает изучения как наш сосед.

— В Местной группе есть и другие галактики, где возможна жизнь. Вы наблюдали за ними тоже, но это не скрывает того факта, что Туманность Андромеды вы изучаете особенно пристально.

— Тогда это и в самом деле трудно объяснить, шаттерлинг.

— Мы считаем, что вы обнаружили следы деятельности приоров — звёздное производство, сферы Дайсона, что-то в этом роде. Они не стремятся оставить нам сообщение, просто им не удаётся скрыть свою деятельность. До того времени, когда они могли нас заметить, мы уже путешествовали между звёзд в течение двух с половиной миллионов лет. Так что вполне возможно, что они считали Местную группу своей. Они взошли на сцену слишком поздно, чтобы застать деятельность приоров Млечного Пути, или посчитали тех окончательно вымершими. В обоих случаях их обеспокоило наше рождение. Содружество линий считает, что Бдительность была привлечена к наблюдению за приорами Андромеды, чтобы решить, зло они или благо. Решение придётся принять через миллионы лет — трудно судить о плодах галактической цивилизации через более короткий период времени. Возможно, ваша задача — собрать разведочные данные, на основании которых будет решено, что делать дальше. Например, нанести упреждающий удар и начать межгалактическую макровойну. — Я улыбнулся скорее для того, чтобы успокоить свои нервы, чем чтобы показать невозмутимость. — Ну что, тепло или холодно, куратор?

— Ваша теория не противоречит фактам.

— Почти, потому что, если вы всего лишь наблюдаете за приорами Андромеды, зачем вся эта секретность?

— Мы открыты для всех.

— Я знаю. Однако ничто не мешает вам подменить мою память. Если приоры вас беспокоят, то не стоит этого скрывать. Об этом следует знать всем, включая Содружество линий и текучку.

— Вы недооцениваете важность сокрытия информации, — ответствовал куратор. — Одинокой цивилизации вряд ли придёт в голову сделать самостоятельный ход. В случае, когда знания о приорах Андромеды раскрыты, это более вероятно.

— Если бы до этого дошло, вы бы могли их остановить.

— Не обязательно. Если какая-нибудь цивилизация снарядит и запустит корабль в направлении Андромеды, нет уверенности, что вы сможете его обезвредить до прибытия. Даже если эта цивилизация сгинет, корабль будет защищён замедлением времени и продолжит путь. Если его скорость достаточно близка к скорости света, ничто не сможет его догнать.

— Хорошо, для секретности есть основания. Но в текучке тоже не все дураки. Кто-то из них мог наблюдать за Андромедой самостоятельно и увидеть результаты манипуляций приоров.

— Признаки могут быть настолько слабыми, что для их обнаружения нужна вся мощь Бдительности. Кроме того, типичную цивилизацию из текучки больше интересует соседи по галактическому диску, а не загадочное явление на расстоянии два с половиной миллиона световых лет.

И всё-таки куратор не стал отрицать интерес Бдительности к Андромеде. Это было хоть что-то, крошка информации, которую я мог принести моей линии. Вклад невелик, но он добавит веса теории, которую мы так долго лелеяли.

— Благодарю вас за то, что согласились обсудить эту тему, — сказал я, чуя нутром, что выпытывать дальше будет неразумно.

— С удовольствием. Мы уважаем линии и ценим их умение хранить секреты.

— Я обязательно сообщу обо всём, что услышал и увидел здесь.

— Меньшего я и не ожидал. — Видимо, куратор глубоко вздохнул, так как потолок поднялся и напрягся, как парус, поймавший ветер. — Но давайте перейдём, так сказать, к делу. Я закончил предварительное изучение содержания вашей астротеки.

— Надеюсь, вы не были разочарованы.

— Я вижу, что вы не забываете о ней. Есть некоторые данные, которые нас интересуют.

— Мне очень приятно это слышать. Копируйте любые данные, которые вам нужны.

— Сколько вы просите за эту операцию?

— Ничего. Мне дали разрешение делиться с вами любыми данными. Это знак признательности и дружбы линии Горечавки. Для укрепления наших отношений в будущем.

— Это не похоже на справедливую сделку, шаттерлинг.

— Вряд ли вам выгодно покупать устаревшие данные.

— Любые данные являются устаревшими. Фотон, который долетел до вашего глаза, уже устарел. Видимая глазу вещь кажется реальной, но мы все знаем, что это не так. Она могла сгинуть в тот же миг, когда испустила фотоны, которые вы поймали.

— Я согласен, но всё равно не принимаю плату.

— Тогда я полагаю, что Бдительность должна выбрать форму ответной благодарности. Хотя вы прилетели как посланник, вряд ли вы устоите перед соблазном полистать наши архивы.

— Конечно, — осторожно сказал я. Я боялся, что куратор передумает, если я соглашусь слишком жадно. — Я бы не отказался.

— После консультации с коллегами мы приняли следующее решение. Поскольку ваши данные прошли поверхностную проверку целостности, ничто не мешает дать вам временный доступ. Вам разрешено изучать и записывать данные по вашему выбору из архивов верхнего уровня. Вам разрешено изучать, но не записывать данные второго уровня. Вам разрешено запоминать данные, но только с помощью нормальных мнемонических модулей. У вас не будет доступа к данным третьего уровня и уровня ядра.

— Любое ваше предложение превыше наших самых смелых желаний. Мне лестно принять такой щедрый дар.

— Отлично. С вашего позволения, астротека пока что останется внутри меня для более тщательного изучения.

— Я согласен.

— Хорошо. Вы можете выйти через нижний пищеварительный тракт. Выход открыт. — На моих глазах листовидные отростки, бывшие частью пола, растворились и открыли блестящую шахту. — Вам нет нужды возвращаться в шлем после того, как вы выйдете из моей прямой кишки. В задней части скафандра есть патрубок для сброса отходов.

— Спасибо… за совет, — сказал я.

— Хотя мы не любим спешить в таких делах, мы дадим вам доступ немедленно, так как ваша астротека прошла проверку целостности. Если у вас нет дел на вашем корабле, то можете приступить к изучению архивов прямо сейчас.

— Спасибо. Вы сказали, что я получу временный доступ. Не могли бы вы дать хотя бы приблизительное представление о сроке?

— Вы у нас в первый раз, шаттерлинг. Хотя наша встреча прошла прекрасно, мы любим постепенность в отношениях. Хватит ли двухсот лет на первый раз?

### Глава 6

Я подняла бокал за здоровье Геспера. Через хрусталь его лицо казалось роем золотых лепестков. Геспер сидел за столом напротив меня, справа от него доктор Менинкс, слева от него мой собрат-шаттерлинг.

— За вас, Геспер, — провозгласила я, — за благополучное восстановление ваших воспоминаний, за ваше воссоединение с машинным народом, за будущее и за удачное завершение всех дел, которые мы начнём как союзники.

— За Геспера, — сказал Лихнис и хлопнул свой бокал одним глотком.

Геспер тоже поднял бокал и кивнул головой. Он отхлебнул вина, достаточное количество, чтобы было ясно, что он действительно проглотил вино, а не просто налил в рот ради формальности.

— Спасибо. Приятно чувствовать, что ты среди друзей. Вы самые гостеприимные люди, которых я встречал.

— Ещё раз, если у вас есть какие-то пожелания, если мы можем что-то ещё сделать для вас…

— Вы сделали всё, что возможно, — ответил он Лихнису. — Если не обращать внимание на повреждения, которые причинил Атешга, я в отличной форме. Ко мне даже возвращаются смутные воспоминания о моём прошлом.

— Возвращаются? — спросила я.

— Постепенно. Хотя он сильно повредил мою память, процедуры восстановления работают эффективно. Эта моя система всегда была на высоте.

— Раз уж мы заговорили о повреждениях, — сказал аватар Менинкса, — я давно обратил внимание на вашу руку.

— Какую, доктор?

— Левую. Ту, которая подозрительным образом больше другой. Неужели вы этого не замечали?

Геспер обвёл нас взглядом, неловко поёрзав.

— Вас это раздражает, доктор?

Арлекин напрягся.

— И по какой причине это должно меня раздражать?

— Потому что вы подняли эту тему.

— Я заговорил только из участия.

— Благодарю вас за интерес, причин для беспокойства нет. Датчики не зарегистрировали аномалий в функционировании моего организма.

Мы сидели в столовой Лихниса, на расстоянии нескольких сотен метров от мостика «Дальянса». Вид из фальшивых окон создавал иллюзию, что мы сидим в гондоле, подвешенной под гладким корпусом корабля. Лихнис включил даже изображения звёзд, и мы как будто летели через вихрь из солнц. Они мчались мимо нашей комнаты, иногда таща за собой стайки планет.

— Всё равно, это немного… странно, — не унимался доктор Менинкс. — Ладно, забудем. Я не хотел привлекать внимание к вашим дефектам: я уверен, что они и без этого доставляют неудобства.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал робот.

После неловкой паузы заговорил Лихнис:

— Я полагаю, что нам всем интересно, что вы вспомнили. Вы нашли что-нибудь интересное в записях о Бдительности?

Аватар Менинкса повернулся к Гесперу, покоробившись, как лист бумаги:

— Что могло заинтересовать вас в Бдительности?

— Он имеет право интересоваться не меньше, чем вы, — сказала я.

— В этом вопросе я должен склониться перед опытом доктора, — ответил Геспер, сделав микроскопический поклон Менинксу. — О Бдительности я знаю с уверенностью только то, что почерпнул из астротеки Лихниса. Эти сведения оказались весьма полезными, но я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что Бдительность зачем-то была мне нужна раньше.

— Может, она была целью вашего задания? — спросил Лихнис.

— Какого задания? — быстро спросила я, чтобы Менинкс не успел встрять в разговор.

— Возможно, — ответил Геспер немного неуверенно. Я заметила, что он скребёт пальцем по стеклу бокала, вероятно машинально, причём так быстро, что палец выглядит как размытое пятно. — Всё, что я могу сообщить с уверенностью, это что за моими отрывочными воспоминаниями я чувствую некий побудительный мотив, жизненно важную задачу, неоконченное дело, которое я должен выполнить. Но это ощущение может быть ложным. Возможно, я обычный турист, который бесцельно порхает между звёздами в погоне за развлечениями и пейзажами, почти как вы.

— Но если вы чувствуете это побуждение, то оно может быть чем-то вызвано, — сказала я.

— Не буду отрицать, что я чувствую беспокойство, словно я куда-то опаздываю. — Он прекратил царапать бокал, немного наклонил его и поболтал содержимое. Зачарованный, он следил за сверканием вина в бокале, как за самым диковинным явлением во вселенной. — Только встреча с моими собратьями может развеять сомнения раз и навсегда. Пока что я наслаждаюсь вашим гостеприимством. — Он поднял бокал. — Следующий тост. За процветание и долгую жизнь линии Горечавки. Долгих лет!

Мы с Лихнисом ответили, чокнувшись над столом. Я сурово смотрела на Менинкса до тех пор, пока он не присоединился к нам.

— Я надеюсь, что вам понравится Тысяча ночей, — сказала я. — Не знаю, как слёт пройдёт в этот раз, но уверяю вас, что ни одна линия не устраивает слёты на том же уровне. Мы веселимся до упора.

— Как скоро вы впадёте в забытьё? — спросил Геспер.

— У меня и Лихниса есть техническая работа, которую нужно закончить до сна.

— Им нужно сочинить легенду, — вставил Менинкс с неприкрытым удовольствием. — Отредактировать пряди, стереть или подделать воспоминания, и всё для того, чтобы скрыть то, что они любовники. Правда, остаётся всезнающий доктор Менинкс, так что всё это бесполезно.

— Зато мы знаем, что вы Отрицатель, — сказала я. — Помните об этом, когда захотите разболтать о нас нашей линии. Они не будут с вами миндальничать, когда узнают, какой вы гнусный и фанатичный субъект.

— Доктор преувеличивает наш злой умысел, — с натужной улыбкой проговорил Лихнис. — Мы не пытаемся сделать себе фальшивое алиби, а просто переупорядочиваем факты. Возможно, это и пустая трата времени, но если мы сможем свести дело к одному-двум коротким эпизодам, то отделаемся лишь, так сказать, парой ударов линейкой по рукам.

— Разве это не опасно?

— Опасно, — сказал Лихнис, — но у нас нет другого выхода.

— Когда вы удаляете воспоминания из пряди, из общественной летописи, так сказать, что происходит с памятью в ваших головах? Она тоже удаляется?

— Нет, — сказала я, не обращая внимания на смущённое лицо Лихниса. — Мы не стираем эти воспоминания, хотя могли бы. Операция несложная. Честно говоря, Лихнис считает, что безопаснее их стирать.

— Простите, — сказал Геспер, — я не знал, что это деликатный вопрос.

— Всё нормально, — ответила я со вздохом. — Понимаете, мы с Лихнисом соглашаемся в девяносто девяти случаях из ста. И вот по одному вопросу… хорошо, по нескольким вопросам, мы не можем прийти к компромиссу. Что делать с этими воспоминаниями — из таких вопросов. Лихнис считает, что надо стереть, чтобы Овсяница, или Буквица, или другие не узнали и не использовали их против нас. Я понимаю эту логику. Однако я чувствую, что это переживание обесценится, если я не буду помнить о нём. — Всё это время я смотрела на дно своего пустого бокала. — Увидеть нечто замечательное своими глазами — это прекрасно. Но когда ты смотришь с кем-то, вы двое смотрите, держась за руки, прижавшись, зная, что вы оба будете помнить об этом всю жизнь, но каждый будет хранить лишь ущербную половину, и что это воспоминание не будет существовать как целое, пока вы не встретитесь, и будете говорить, и думать об этом мгновении… это стоит больше, чем один плюс один. Это стоит дороже в четыре, восемь, во столько раз, сколько мы не можем представить. Я лучше умру, чем потеряю эти воспоминания.

— Я считаю вашу стойкость достойной восхищения. Я не знал цены памяти, пока не утратил собственную.

— Кажется, разбалансировался химический состав моего бака, — сказал Менинкс. — Почему-то я чувствую тошноту.

— Я с большим удовольствием спущусь к вам и помогу настроить вашу аппаратуру, — сказал Геспер.

— Он мне угрожал! — закричала бумажная кукла. — Вы оба слышали? Он мне угрожал!

Геспер сделал движение, как будто собирался встать.

— Кажется, мне лучше уйти. Очевидно, что доктор Менинкс не способен видеть ничего, кроме своих отвратительных фантазий. Какая жалость. Лично мне разговор очень помог.

— Правда? — спросила я.

— Действительно сильно помог. Недавно, когда мы обсуждали происхождение моего народа и моё предполагаемое задание, в моей памяти неожиданно всплыл один факт, имеющий далеко не рядовое значение. Я надеюсь, вы не примете близко к сердцу то, что я сделал.

— Сделал что? — спросила я.

Геспер поднял свой бокал высоко и медленно повернул так, что нам стала видна противоположная стенка. На стекле было вырезано миниатюрное изображение. Даже через стол была очевидна удивительная сложность картины. Линии были точными и тонкими, как следы лазера. Я начала вспоминать то время, когда он царапал бокал; кажется, я видела, как он медленно поворачивал бокал пальцами и одним из них рисовал вертикальные линии, из которых теперь сложилось двухмерное изображение. И когда он это делал, он был полностью поглощён беседой с нами.

— Вы не будете возражать, если я оставлю бокал себе? — спросил Геспер.

### Глава 7

По железной лестнице я взобрался на крышу аквариума доктора Менинкса. Решётчатая площадка дрожала от безостановочной работы насосов и фильтрующих систем. Под решёткой было стекло бутылочно-зелёного цвета, настолько толстое, что были видны лишь смутные очертания обитателя резервуара. Я перешёл на переднюю часть резервуара и стал на колени. Люк в крыше был прикрыт секцией площадки. Когда я открыл защёлки и откинул её, она противно завизжала своими петлями. Осторожно, чтобы не свалиться с площадки, я с силой повернул крышку люка против часовой стрелки. После нескольких оборотов люк открылся.

Под крышкой было отверстие, которое просверлили прямо в стекле толщиной с мою руку, и в отверстии колыхалась тёмная пузырящаяся жидкость. Я принял такую позу, чтобы просунуть голову в отверстие и опустить лицо в воду. На самом деле это была не вода, а скорее химический коктейль, имеющий температуру тела, который не только поддерживал тело доктора Менинкса, но и снабжал питательными веществами, которые всасывались через кожу и внутренние мембраны.

Глаза не могли сфокусироваться в питательном бульоне, но я всё же различил грузное существо, с выростами в некоторых местах, с конусообразной передней частью, с чем-то, похожим на глаза, в углублениях на той части тела, которую условно назвал головой. Возможно, это были не глаза, а другой сенсорный орган или просто какие-то бесполезные выросты. Мне показалось, что я вижу конечности или ласты с боков, но в тех местах темнота была настолько густой, что я не мог толком разглядеть.

Погрузив голову в жидкость по уши, я сказал:

— Я пришёл, доктор. Что за важную вещь вы хотели сообщить мне лично?

— Она касается Геспера. — Я еле слышал его бульканье. — Кого же ещё?

Я вытащил лицо и вдохнул, затем опять погрузил его в суп.

— Чем он вам досадил?

— Я узнал о нём один факт. Совершенно случайно, но у меня были только благие намерения. Я хотел обсудить с ним кое-что, чтобы загладить неприязнь и восстановить добрососедские отношения…

— Я так и вижу, как вы восстанавливаете добрососедские отношения.

— Можете мне не верить. Я просто хотел прийти к какому-нибудь соглашению, чтобы мы жили мирно до конца путешествия. Я пошёл в каюту, которую вы ему предоставили. Вы навещали его в его каюте, Лихнис?

— Довольно часто. А что?

— Вы говорили, что собираетесь зайти к нему? Вы предупреждали его о визите?

Я был вынужден высунуть нос из воды перед ответом. Теперь я держал глаза закрытыми, так как жидкость начала их раздражать.

— Не могу вспомнить.

— Я не думаю, что вы смогли бы зайти к нему неожиданно. Его чувства намного острее, чем мы думаем. Я уверен, что он замечает, что вы подходите, по электрическому полю вашего тела, шорохам, которые вы неизбежно производите, химической сигнатуре сорока тысяч клеток вашей кожи, которые слущиваются каждую секунду.

— К чему вы ведёте?

— Я не подаю таких сигналов. В смысле, мой аватар не подаёт. Он машина, но не похожая на Геспера. Я думаю, что он не чувствует моего аватара даже тогда, когда тот близко. Уж точно он не слышит приближения аватара.

Это было правдой: аватар был тихим, как привидение, если молчал. И даже когда он говорил, он напоминал потустороннее существо.

— Итак, вы зашли к нему неожиданно. Что дальше?

— Когда я вошёл через дверь, которая не была заперта, он занимался чем-то за столом. Конечно, выглядел он немного нелепо, но я полагаю, что столы так же нужны роботам, как и людям, особенно если роботы прилагают столько усилий, чтобы походить на людей. — Вода сильно забурлила, как будто Менинкс очень глубоко вздохнул. — Я не увидел, чем он занимался, однако он положил на стол обе руки, и ещё на столе лежали изогнутые золотистые пластинки, вроде тех, из которых сделана его броня.

Вот теперь мне стало неуютно.

— Продолжайте.

— Я объявил о своём приходе, как того требовали правила приличия. Только после этого он меня заметил. Вы когда-нибудь видели ошеломлённого робота, Лихнис? Если нет, я рекомендую как-нибудь посмотреть. Это редкое зрелище.

Мне пришлось вытащить голову на несколько секунд, вытереть зелёную ряску с лица и убрать слипшиеся волосы с глаз.

— Если бы вы подкрались ко мне, я бы среагировал так же, — сказал я, когда погрузил лицо в жидкость.

— Да, но вы бы не пытались что-то спрятать. А Геспер пытался. Как только он зарегистрировал моё присутствие, его руки начали очень быстро двигаться, я видел только размытое пятно на их месте. Изогнутые детали исчезли в мгновение ока. Мы оба знаем, куда они делись.

— Правда?

— Это были детали его брони. Я уверен, от оболочки его левой руки. Той самой, которая толще другой руки, как будто под ней есть что-то, что он скрывает.

— Он робот. Что он может от нас скрывать? Что в его корпусе находятся электроника и механизмы? Оружие? Он сам по себе оружие, доктор Менинкс. Если бы он хотел напасть на нас, он мог бы сделать это много раз.

— Я видел, как он что-то прятал.

— Вы видели то, что он прятал?

— Я заметил нечто, похожее на… Я не смог хорошо разглядеть.

Я знал, что доктор лукавит или обманывает себя. Он видел непонятно что. Но он не хотел выставить себя на посмешище, сказав это вслух.

— Послушайте, — сказал я, пытаясь перевести разговор в рациональное русло, — ему нет смысла что-либо прятать в руке, верно? Если бы он хотел скрыть это, он не стал бы привлекать внимание к своим рукам, делая их разного размера. Он бы увеличил обе руки в одинаковой степени, и тогда мы бы ничего не заметили.

— Вы признали, что его рука кажется вам странной.

— Я признаю, что это загадка, ничего больше. Вполне возможно, его сломали и ему пришлось позаимствовать руку у другого робота, и поэтому они отличаются.

— Он отличается от тех роботов, о которых вы думаете, Лихнис. Он устроен так же сложно, как любой корабль, который вы видели в жизни. Он может принять любую форму. Если какая-либо часть его тела приходит в негодность, он может создать её копию. Если бы ему пришлось брать чужие запчасти, он бы изменил их так, что они идеально подходили бы к его телу.

— Возможно, он ещё не успел. Он прицепил чужую запчасть на скорую руку, и сейчас, в спокойной обстановке, дорабатывает её. Именно это вы и видели: как он переделывает свою руку.

— Тогда почему он испугался?

— Может, он смутился, потому что это личное. Мы не знаем, о чём он думает.

— Я знаю. Ничего осмысленного, рутинные вычисления, бестолковая перетасовка символов.

— Ну, в таком случае он в принципе не может пугаться, не правда ли?

— Я беспокоюсь не за своё здоровье. Может, у него нет сознания, но он может планировать и придумывать хитрости, как лис. Может быть, он следует программе, заложенной в него тысячи лет назад. И если эта программа прикажет ему испортить ваши планы, совершить преступление… Вы предпочитаете делать вид, что этого не может случиться?

— Что я должен сделать, по-вашему?

— Будьте настойчивее. Добейтесь ответа, что у него под бронёй.

— Вы так говорите, как будто уверены, что там бомба.

— Бомбы я не видел.

— Так что же вы видели?

— Кожу, — ответил Менинкс. — Человеческую кожу, не уплыть мне с этого места.

— Это невозможно.

— Я уверен в этом, Лихнис. Ваш гость не тот, за кого себя выдаёт. Теперь осталось решить, что вы предпримете по этому поводу.

### Глава 8

Лихнис скользнул на «Серебряные крылья утра» и рассказал мне, что он узнал от водяного. Я сомневалась в надёжности слов доктора, но понимала, что нам остаётся только добиваться правды у Геспера. Когда мы скользнули на «Дальянс», моё сердце выскакивало из груди, из головы не шли мысли о предстоящем конфликте.

Получилось так, что Геспер избавил нас от самого худшего. Он ждал возле камеры скольжения, как будто мы назначили встречу.

— Вы шли ко мне? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Я просто шёл мимо и остановился только потому, что вы появились. — Он стоял в дверях, его руки свисали по бокам. — Надеюсь, я не причинил вам беспокойства.

— Конечно, нет. — сказала я.

— Я чувствую, что должен обратить ваше внимание на кое-что. — Геспер поглядел на Лихниса, потом на меня. — Мне стоило рассказать раньше, но, должен признаться, я не знал, что с этим делать. Надеюсь, вы не расстроитесь.

— Расстроимся? Из-за чего? — спросила я.

Лихнис тихонько прокашлялся:

— Дело в том, что мы тоже хотим с вами кое-что обсудить…

— Мою руку?

Лихнис глянул на меня так, как будто надеялся, что я возьму инициативу в свои руки, хотя именно он принёс мне эти сведения.

— Скажи ему, — прошептала я.

— Мы хотим знать… — начал Лихнис.

— Я полагаю, что вас надоумил доктор Менинкс. — Хотя мы не произнесли ни слова и стояли, как каменные, Геспер кивнул, как будто мы ответили утвердительно. — Этого я и боялся. Я сомневался, что он увидел достаточно, чтобы подозревать меня, но теперь понимаю, что ему и этого достаточно. Конечно, он мог бы поговорить со мной лично.

— Доктор Менинкс увидел что-то необычное, — сказал Лихнис.

— Что вы хотели нам рассказать? — спросила я.

— То же, что вы хотели спросить: что с моей рукой?

Лихнис проговорил:

— Доктор Менинкс видел, что вы разбирали руку, но он не знает, что там было.

— Наверное, на моём месте он бы расстроился так же, как и я, — ответил Геспер.

— Вы? — опешила я.

— Это открытие изумило меня так же глубоко, как доктора Менинкса. Я до сих пор не знаю, что с ним делать. — Металлические детали его лица сложились в выражение покорности, как будто Геспер уже смирился с ударом судьбы. — Хотите посмотреть, что находится внутри моей руки? Эти пластины съёмные. — Не дав нам времени даже раскрыть рта, Геспер согнул левую руку в локте и обхватил секцию корпуса правой рукой. Она отсоединилась и упала на пол. Так он снимал секцию за секцией, пока не освободил всё, кроме кисти. Потом он стянул металлическую рукавицу.

Его рука была полностью человеческой от локтя до кончиков пальцев, мужской, с тёмной кожей и выпирающими мускулами, блестящей от пота. Кожа на ладони и нижней стороне пальцев была чуть светлее. Он поворачивал руку перед нами, сгибал пальцы, и я видели волоски на руке, кутикулы ногтей, вены под кожей.

— Она абсолютно настоящая, — сказал Геспер в тишине. — Человеческие мускулы под человеческой кожей. — Он специально царапнул пальцем правой руки запястье органической руки, чтобы выступила кровь. — Она может кровоточить, может заживать. Когда доктор Менинкс потревожил меня, я проверял, настолько зажила рана, которую я нанёс за день до этого.

Первым очнулся Лихнис.

— Вы говорите так, как будто в первый раз её видите.

— Разве я не сказал вам, что я был удивлён моим открытием?

— Как так могло случиться, что вы не знаете, откуда у вас такая рука?

— Я уже говорил, что знаю о себе очень мало. Чудо, что я помню своё имя. Вы думаете, что я стал бы скрывать такое от вас?

— Откровенно говоря, вы скрывали, — сказал Лихнис.

— Только для того, чтобы разобраться в ней до того, как покажу вам. Разный диаметр моих рук не давал мне покоя с того момента, как я получил возможность двигаться. Я пытался просветить корпус, но для моих датчиков он непрозрачен. Наконец, я решился сорвать корпус, чтобы разгадать эту загадку. Вначале я не мог поверить… — Я впервые услышала, как он заикается. — Надеюсь, вы не оскорбитесь, когда я скажу, что со мной сотворили нечто отвратительное. Не потому, что мне отвратительны органические существа, просто внутри меня нет ничего органического. Я думаю, вы испытаете обоснованное отвращение, если проснётесь однажды и обнаружите под своей кожей металл. Я всё же надеялся, что этому есть рациональное объяснение, которое удовлетворит вас и меня. — Геспер медленно опустил руку. — Но объяснения нет. Я не знаю, откуда взялась эта рука.

— А если вашу руку уничтожили? — спросила я. — Допустим, у вас не было других запчастей в тот момент, кроме руки от человеческого трупа. Вы приспособили её на время, а потом забыли о случившемся.

— Мы так никогда не делаем. Если бы я потерял руку, я бы смог её восстановить довольно быстро при наличии материалов — металла, пластика — и деталей. Если материалы недоступны, я могу заимствовать их из своего тела, что приведёт к незначительному ухудшению функций. У меня не будет необходимости грабить трупы.

— Это сделал Атешга, — предположил Лихнис. — Он сломал вас, а потом восстановил с помощью живой ткани, потому что не знал, что вы умеете чинить себя.

— Хотел бы я поверить в это объяснение, но, к сожалению, оно не годится. Рука составляет со мной сплошное целое. Когда я снял корпус, то смог изучить её глубже. Я установил, что под мускулами находится приблизительно такой же механический скелет, как в остальном теле. — Он снова подвигал пальцами. — Моя сила уменьшилась не так уж заметно. Да, мой скелет модифицировали по образу человеческих костей. Также в него встроили компоненты, функцию которых я не понимаю, но полагаю, что они поставляют вещества, необходимые для поддержания жизни в органических компонентах.

— Так вы хотите сказать, — вставила я, — что рука выросла прямо в вашем теле?

— У меня нет других версий, Портулак. Я уже объяснил, что могу чинить себя. Также верно, что я способен вырастить такую руку.

— Но зачем вам это нужно? — спросила я.

— Боюсь, сейчас мы переходим к спекуляциям, — печально сказал Геспер. — Если бы я мог ответить честно и однозначно, я бы без колебаний это сделал. Но мои выводы похожи на ваши.

— Мог ли кто-нибудь принудить вас? — спросил Лихнис. — Кто-то вынудил вас сделать это по какой-то причине?

— Трудно представить эту причину. Так же трудно представить, что кто-то смог принудить меня к чему-то.

— Вот поэтому я предпочитаю думать, что вас убедили.

— Потому что трансформация произошла добровольно, если меня не принуждали? Да, я обдумал эту версию. — Геспер взглянул на руку с новым приступом отвращения. — Я предпочитаю прикрыть её металлическим корпусом, если вы не против.

— Вы точно так же расстроены происшествием, как и мы, — сказала я с удивлением.

— У доктора Менинкса были все основания беспокоиться.

— Можете её спрятать, если хотите, — ответила я, — но я не испытываю отвращения. Если она там, то на это должна быть причина, даже если мы её пока что не знаем.

Лихнис посмотрел на меня с видом «говори за себя».

Геспер натянул металлическую рукавицу на пальцы, затем стал на колени, чтобы собрать золотистые пластины с пола. Он установил их на место с удивительной скоростью, как будто хотел побыстрее избавиться от вида обнажённой руки. Рука стала выглядеть, как прежде, но теперь, когда я знала, что внутри, я могла думать только о том, как мышцы растут под металлом.

— Что теперь? — тихо спросил Лихнис.

— Гесперу и доктору Менинксу всё ещё нужно загладить недоразумение между ними. — Я опасливо огляделась в поисках одного из аватаров доктора, который мог подкрасться незаметно, пока мы были заняты разговором. Не увидев его, я смущённо улыбнулась. — Геспер, первым с доктором может поговорить Лихнис. Я думаю, что потом Менинкс может навестить вас в вашей каюте и услышать факты из первых рук.

— Только никаких фактов у меня нет, — сказал Геспер.

— Расскажите ему то же, что рассказали нам, и у него не будет причин жаловаться. Вы первый начали этот разговор, и это говорит в вашу пользу. Я так думаю.

— Если вы хотите, я могу вернуться в клетку.

— Что вы, в этом нет необходимости.

Лихнис медленно поднял руку.

— Не будем спешить. Мы ни в чём не подозреваем Геспера, но я не могу сказать то же о руке. Пока Геспер не найдёт рациональное объяснение, мне не очень нравится то, что он будет расхаживать по кораблю. Возможно, вернуться в клетку добровольно — это лучшее решение на данный момент…

— После того, как я узнал о руке, у меня не появилось мысли причинить вам вред, — сказал Геспер.

— Я знаю и верю, но что, если рука думает по-другому?

Я огорчённо покачала головой.

— Это же кусок мяса, Лихнис. Она не может иметь собственную волю. Если тебе кажется, что она приползёт к тебе ночью и свяжет, то это от нервов. Ему не нужно возвращаться в клетку. Если ты не хочешь видеть его на «Дальянсе», я буду рада забрать его на «Серебряные крылья утра».

— Я не это имел в виду.

— Но мы так поняли. Он наш гость, и мы согласились помогать ему разгадать головоломку его прошлой жизни. Рука — часть разгадки, не более.

— Я не пытался вызвать между вами трения, — оправдывался Геспер.

— О, это не трения, — заносчиво сказала я. — Даже и близко нет. Мы с Лихнисом решили, что вам не нужно сидеть в клетке. Но, поскольку мы скоро впадём в забытьё, это не имеет значения. Вы можете выключить себя, или что вы там делаете в таких случаях?

— Я могу отключить основные функции, но обслуживающие функции будут активны. — Он краем глаза посмотрел на свою необычную руку. — Очевидно, что я обязан поддерживать её жизнь. Я не могу это делать, будучи полностью выключенным. Из-за кислородного голодания она начнёт разлагаться.

Я сочувственно закивала, пытаясь отогнать видение гниющей руки, присоединённой к Гесперу.

— Нет, руку надо сохранить, потому что только в ней заключено объяснение того, откуда она взялась и что с вами было.

— Я подозреваю, что рука — это ключ к моей личности и моему заданию, — сказал Геспер. — Я только не понимаю, почему я не старался сделать своё тело идеально симметричным. Похоже, что у меня не было причин её скрывать. Похоже, корпус служил только для того, чтобы защищать руку.

— Мы обязательно доберёмся до истины, — сказала я с немного наигранной уверенностью. Если моя жизнь шаттерлинга меня чему-то научила, так это тому, что не на все вопросы можно получить ответы. Целые цивилизации превращали себя в радиоактивную пыль только потому, что не могли смириться с этой горькой правдой.

Шаттерлинги должны быть умнее.

### Глава 9

— Совсем скверно, — сказал я после того, как перебрал все возможные и невозможные маршруты с помощью плоттера «Дальянса».

— Насколько скверно? — спросила Портулак, склонившись над парящей консолью, положив одну ногу под другую.

— Пятьдесят пять лет. На столько мы опоздаем. Даже если ты рванёшь на «Серебряных крыльях» на полной скорости без меня, ты сократишь этот срок максимум на год.

— По сравнению с двумястами тысячами лет, прошедшими после вашего последнего слёта, это не такой уж большой срок, — заметил Геспер.

Он рассматривал большую карту галактики на моём дисплее, на которой красные зигзаги обозначали наше продвижение к цели. Заключительные этапы пути — остановка в системе кентавров, крюк до Атешги, наконец, последний прыжок до слёта — были увеличены, потому что эти несколько сотен световых лет выглядели маленькой запятой на фоне огромной территории, которую мы уже облетели.

— Или я ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь, — сказал я. — В других ситуациях мы бы не обратили внимание на какие-то пятьдесят лет. Но слёт — это другое дело. Конечно, никто не прилетает точно в назначенное время, но большинство членов нашей линии не задерживается больше года-двух. Несколько растяп прибудут в течение пяти лет, ещё пара человек в течение десяти, но на них уже посмотрят неодобрительно. Любой, кто прилетит позже, должен получить заранее разрешение опоздать или должен иметь железобетонное оправдание.

— У нас нет ни того, ни другого, — добавила Портулак.

— Вы не ожидали, что Атешга приготовил западню, — сказал Геспер.

— Да, но мы не так уж сильно задержались у Атешги. Ошибкой было надеяться на кентавров. — Портулак, произнося эти слова, холодно смотрела на меня.

Я театрально поднял руки вверх.

— Я признаю́ свою ошибку, — сказал я. — Не надо было связываться с лошадьми. Сейчас нужно не перечислять мои промахи, а думать, как мы можем исправить ситуацию. В первую очередь я отложу в сторону дело доктора Менинкса — пусть уже Овсяница получит кусок моего мяса. Потом я привезу Геспера и покажу всем, каким хорошим, прилежным Горечавкой я оказался.

— А я? — спросила Портулак. — Ты поделишься со мной частичкой твоей славы?

— Только если ты готова признать нашу интимную связь. Иначе не выйдет.

— Они догадаются об этом, когда мы оба опоздаем. Нет смысла даже думать о том, как это скрыть.

— Похоже на то, что ты права.

Портулак скрестила руки.

— Да. Так что мы привезём Геспера вдвоём.

— Со своей стороны, — сказал Геспер, — я буду хорошо отзываться о вас и благодарить за всё, что вы для меня сделали.

— О ваших благодарностях забудут к тому моменту, как я закончу излагать свои разнообразнейшие жалобы, — сказал Менинкс.

— У вас будет всего лишь тысяча дней и ночей, — сказал я. — На вашем месте я бы начал пораньше.

Лицо аватара исказилось яростью.

— На вашем месте я бы не дразнил меня, шаттерлинг.

— Меньше всего я хотел вас дразнить, доктор. — Я весело хлопнул в ладоши. — А теперь договоримся, что каждый будет делать. Мы с Портулак погрузимся в забытьё после того, как закончим редактировать наши пряди, что займёт не больше дня или около того. Доктор Менинкс, я полагаю, что вы будете спать, пока мы не доберёмся до системы слёта?

— Что я буду делать в своём резервуаре, вас не касается.

— Я просто хотел спросить, может, вы хотите, чтобы Геспер наблюдал за чем-то, пока остальные будут баиньки?

— Наблюдал? — спросил аватар с подозрением.

— Я не буду спать, — сообщил аватару золотой робот. — Я вызвался помогать Лихнису присматривать за остальными спящими, чтобы с ними не случилось неприятностей. Я могу оказать вам такую же услугу, доктор Менинкс.

— Вы этого не сделаете! — Аватар смотрел на Лихниса с негодованием и неподдельным ужасом. — Он не должен подходить к моей аппаратуре, шаттерлинг! Он что-то задумал!

— Я ничего не задумал ни относительно вас, ни относительно вашей аппаратуры, — сказал Геспер. — Если бы я желал вам зла, доктор Менинкс, вы бы уже об этом узнали. Я хотел оказать вам добрую услугу.

Я примиряюще поднял руку.

— Спокойно, Геспер. Я знаю, что вы хотели как лучше, но, с точки зрения доктора Менинкса, вы можете помочь ему только одним способом — игнорировать его.

— Как пожелаете.

— Вы ведёте себя глупо, — сказала Портулак аватару.

— Я сделал только одну глупость — доверил себя линии Горечавки. А ведь мне говорили, что с Марселленами мне будет лучше.

Геспер внезапно заинтересовался.

— А что конкретно вам нужно от Бдительности? — спросил он.

— Много всего разного, но всё это вас ни малейшим образом не касается.

— Не вижу причин скрывать это от нас, — сказал я.

— Раньше вы меня не спрашивали. Что же изменилось сейчас?

— Не знаю. Геспер проявил интерес. Раньше мне просто не приходило в голову вас спросить. За прошлый визит я досыта наелся Бдительности. Я хотел только высадить вас и улететь от этих великанов на максимальной скорости.

— Не надо давить на доктора Менинкса, — сказала Портулак. — Он учёный и имеет право хранить это в секрете. — Она применяла реверсивную психологию, зная, что наш тщеславный гость обязательно клюнет.

— Ну, если вам так уж важно знать, — произнёс аватар и выдержал небольшую паузу, чтобы все взгляды обратились на него, — центральная тема моих исследований — это приоры Андромеды. Как и Бдительность, я считаю Отсутствие результатом деятельности неизвестных нам разумных существ. Намеренно или нет, они что-то сделали со своей галактикой. Будучи разумным существом и обитая в схожей спиральной галактике, я обязан хотя бы на время заинтересоваться этим событием. Если приоры Андромеды совершили какую-то опасную глупость, в наших интересах не повторять их ошибку. Бдительность слишком поглощена сбором и каталогизацией информации, чтобы остановиться и подумать, какие выводы следуют из этой информации. Учёный, который возьмётся за эту задачу, даже в одиночку сможет увидеть связи и следствия, которые проглядела Бдительность. По крайней мере, я на это рассчитывал. Я и сейчас на это рассчитываю, если благодаря какому-нибудь чуду, а только оно может мне помочь, я доберусь до Бдительности.

— Я вас понимаю, — сказал Геспер.

— Да ну? — сказал аватар, зевая.

— Да. Я определённо чувствовал, что упоминание Бдительности вызывает во мне проблеск дежавю. Моя уверенность, что я напал на след, постоянно росла. Может ли быть, что меня послали в этот сектор с аналогичной целью?

— Собрать данные о приорах? — спросила Портулак.

— Возможно. Или другие сведения, известные Бдительности. — Геспер замолчал. — Доктор Менинкс, могу я спросить вас как учёный учёного?

— Делать нечего, спрашивайте, — обронил аватар.

— Вы знаете что-нибудь о «доме Солнц»?

Какая-то рябь молниеносно пробежала по бумажному лицу аватара.

— Что, если так? — спросил он.

— Тогда я бы спросил, что именно вы знаете.

— Ничего. Если бы за этим названием что-то стояло, я бы это знал.

— А где вы слышали о доме Солнц? — вмешалась Портулак. — Оно похоже на название линии, например, дом Цветов или дом Молей. Но дома Солнц не существует.

Золотистое лицо Геспера повернулось к Портулак:

— Когда-то я знал смысл этого названия, но сейчас я не могу сказать. Я знаю только то, что оно имеет отношение к Бдительности: вместе они звучат так, как будто между ними была очевидная связь.

— Что говорит астротека? — сказал я.

— Ничего. Строго говоря, это словосочетание встречается очень много раз у разных культур, но ни одно употребление этого словосочетания не имеет отношения к моей цели. Я узнал бы его, если бы увидел.

— Это словосочетание ничего не значит, — сказал доктор Менинкс.

— Потому что вы о нём не слышали? — спросила Портулак.

— Это несущественно. Бдительность всё равно его не впустит. Они не контактируют с компьютерами. Компьютеры приносят компьютерные болезни, а именно, инфекции, паразитов, которые проникают в архивы и искажают информацию, по злому умыслу или без оного. Вот поэтому любой человек-машина обязан общаться с Бдительностью через живого человека. Не так ли, Геспер?

— Совершенно верно, доктор Менинкс.

— Тогда вы и сами понимаете, что ваше путешествие будет безрезультатным. Они никогда не пустят вас в хранилище данных. С таким же успехом вы могли остаться в Кольце Единорога.

— Разве что это было предусмотрено, — Геспер говорил медленно, как будто мысль ещё не оформилась. — Возможно, доктор, что машинный народ начал такое дело, для которого нужен доступ к Бдительности, но к которому нельзя подпускать людей, и дело это такое важное, что только мне можно читать архивы.

— Каким бы образом вы ни пытались проникнуть туда, вас обезвредят.

— Не обязательно. — Геспер снял золотистый кожух с левой руки и показал органическую ткань, которая доставила столько беспокойства Менинксу. — Может быть, вы разгадали эту загадку. Вероятно, когда я покинул Кольцо Единорога, моя задача не была определена точно. Точно так же, как вы не знали точно, что будете делать, когда покидали свой родной мир. Позже стало ясно, что мне нужно узнать что-то у Бдительности. Поэтому я решил принять облик биологического человека. Скорее всего, эта рука была экспериментом. Если бы он оказался удачным, я бы выполнил полное преобразование.

— Правдоподобная гипотеза, — сказал Менинкс не слишком уверенно.

— Мне она кажется разумной, — сказал я. — После того, как Геспер закончил с рукой, Атешга посадил его в клетку, и он не успел преобразовать всё тело. Маскировка нужна не для того, чтобы смешаться с людьми, а чтобы пройти контроль Бдительности и добраться до их архивов. Как вы думаете, это могло сработать, Геспер?

— Пожалуй, я более чем уверен в успехе.

— Но ведь остаётся много других признаков, которые вам нужно скрыть. Вы выглядели бы органическим только снаружи и вряд ли смогли бы пройти даже поверхностное обследование.

Геспер одевал пластины на руку.

— Я могу только догадываться, что я думал по этому поводу. Очевидно, что пришлось бы передать мои когнитивные способности биологическим компонентам — мускулам, сухожилиям. Пришлось бы сжать или отбросить некоторые возможности на это время. Можно оставить мой скелет механическим и заполнить его процессорами, тогда понадобится аппаратура, которая сможет обмануть сканеры так, чтобы они видели кость и костный мозг. Как бы то ни было, меня было бы легко повредить или сломать. Я бы не пошёл на такой риск, если бы получение этой информации не было вопросом жизни и смерти.

— Если бы Бдительность вас раскрыла, она бы оборвала всякие контакты с машинным народом навсегда. То есть вы пошли и на этот риск.

— Значит, это дело было чрезвычайно важным, — произнёс Геспер. В его голосе одновременно было удивление и сомнение, как будто он не мог поверить, что отважился на такую опасную авантюру.

— Да вы же ему подыгрываете, — воскликнул Менинкс. — Вы не понимаете? Он уцепился за Бдительность, чтобы объяснить происхождение своей руки. Только для этого.

— Если я не летел к Бдительности, — спокойно возразил Геспер, — то что я забыл в этом районе рукава Щита-Кентавра?

— А ведь он прав, — сказал я.

— С меня хватит, — заявил аватар и повернулся на пятках с бумажным скрипом. — Вами просто манипулируют, шаттерлинги. Вас обманывают. Самое разумное, что вы можете сделать сейчас, — уговорить это залезть обратно в клетку. Дайте Гесперу свободу, и я сильно сомневаюсь, что хоть один из пассажиров этого корабля проснётся. По крайней мере, свои шансы я оцениваю не очень высоко.

Когда аватар удалился, Геспер сказал:

— Я прошу меня извинить за то, что становлюсь причиной стольких склок. Возможно, доктор прав: будет лучше, если я вернусь в клетку.

— Вам не нужно этого делать, — сказал я.

— Именно так, — согласилась Портулак. — Хоть бы этот Менинкс сгнил в своей бочке. Я жалею, что кентавры не оставили в барьере небольшую дыру, через которую мог бы пролезть какой-нибудь голодный хищник, когда Менинкс купался.

Через два дня мы с Портулак любили друг друга, затем разошлись. Она скользнула обратно на «Серебряные крылья утра», преодолев расстояние между нашими кораблями за удар сердца. Она вошла в криофаг, я в это время вошёл в кабину для стаза, установил коэффициент сжатия времени и назначил себе две капли синхронизатора. Она заснёт, когда автомат охладит её тело до порога смерти, а я проживу годы за несколько мгновений субъективного времени.

Моё сознание было обжигающе спокойным. Мы подделали наши нити так, чтобы они составляли две непротиворечивые истории. Мы опоздаем на пятьдесят пять лет, но мы продержались ещё один цикл и нашли пассажира, который решит наши проблемы.

Я вспоминал часы, когда Портулак лежала рядом со мной, и хотел видеть её снова. Близость была игрой отражений. Мы так много раз делились воспоминаниями, что во время близости я знал во всех деталях, что чувствует Портулак. Я мог ощущать и чувствовать других её любовников, и она могла ощущать и чувствовать моих, и каждое ощущение расходилось во все стороны, как отражение в зеркальном зале, затухая до фонового излучения похоти, до моря чувственности. Однажды я был девочкой, потом тысячей мужчин и женщин и всеми их любовниками.

Поле стаза сомкнулось вокруг меня. Синхронизатор начал действовать. Я мчался навстречу своей судьбе, пока мой корабль поглощал пространство и время.

## Часть 2

Подходило время очередного визита моего друга. Из беседки я наблюдала за прибытием его шаттла. В этот момент я уже знала, что мы проведём в «Дворце» весь день — другие игрушки нас больше не привлекали. Из-за ожидания в моём животе разливалась тёплая дрожь. С тех пор, как я первый раз впустила мальчика в этот тайный мир, прошёл год. С каждым визитом «Дворец» всё больше и больше пленял наше воображение.

К тому времени я узнала немного больше о мальчике и о том, откуда он. Его семья, как и моя, разбогатела на волне Пожара — так взрослые называли быструю и жестокую войну, которая охватила Золотой Час в одиннадцатом году нового столетия. Она закончилась тридцать лет назад, но, так как моё детство растянули с помощью ингибиторов развития на три десятилетия, я немного помнила её. Я была слишком юна, чтобы понять происходящее, но я запомнила, как взрослые говорили необычно тихими, сдавленными голосами и часто ходили по коридорам, держа в руках кубопедию, как череп старого друга, и нетерпеливо ожидая хотя бы коротких новостей или слухов.

Моя семья специализировалась на биологии с упором на клонирование человека. Клонирование похоже на производство бумаги: если вы знаете технологию, то оно не представляет сложности, но изобрести его с нуля чрезвычайно трудно. Оно изобилует ловушками, которые можно обойти только с помощью византийского арсенала приёмов и стратагем, которые напоминают шаманские ритуалы народной медицины. Это искусство родилось тысячу лет назад, однако до сих пор лишь немногие подвизались и разбирались в нём, и моя семья была среди них. До Пожара, во время гонки вооружений, мы производили целые полчища солдатов, эскадроны пилотов. Наши клоны выделялись лояльностью, но также тактической смекалкой и независимым мышлением. Они могли функционировать автономно, затаиться на краю поля сражения, активироваться в необходимый момент без команды из центра. Те из них, кто пережил войну, в основном получили полные гражданские права.

Семья мальчика поставляла войска другой стороне. Они выпускали механических бойцов, а не органических. Машины иногда управлялись людьми, но обычно принимали решения самостоятельно, так как имели достаточно развитый интеллект. В производстве машин были свои нюансы, как и в клонировании. Просто мы набили руку в своём деле, а его семья в своём. За Пожаром последовали военные суды, расследования и санкции, однако наши семьи благополучно пережили их и продолжали свой бизнес. Роботы-телохранители, которые сопровождали мальчика в корабле, были сделаны его семьёй. Её продукцию можно было видеть везде. Кажется, она стала даже более популярной, чем до войны.

Моя семья была на другой стороне идеологической пропасти между органическим и механическим и благоразумно не доверяла машинам. Как я уже сказала, машин в доме было мало, несмотря на его огромные размеры. Роботы в основном занимались перестройкой и расширением здания. Остальную работу выполняли слуги или няньки-клоны.

— Я узнала, почему его называют Золотым Часом, — сообщила я мальчику, когда мы шли в игротеку, чтобы нырнуть в сладкие чары «Дворца».

— Это все знают.

— Спорю, что ты не знал. — Он ничего не сказал, поэтому я отважилась продолжить: — Из-за света. Ничто не может двигаться быстрее света. Даже наши сообщения. Пока мы находимся на одной планете или луне, это не страшно. Когда мы выходим в космос, расстояние между нами увеличивается, и тогда нормальный разговор становится невозможным, потому что слова слишком долго доходят. По этой причине мы можем разговаривать, только когда мы находимся в одном доме. Сейчас твой дом находится с другой стороны Солнца. Если я скажу «привет», мне придётся ждать несколько часов, чтобы ты ответил «привет». В конце концов люди поняли, что жить настолько далеко друг от друга не слишком весело. Они чувствовали себя одинокими. Несмотря на это, они хотели жить в космосе, чтобы показать свою независимость. Но и тратить несколько часов на простой разговор им не хотелось. Тогда они придумали Золотой Час, где живёт большинство из нас. Кубопедия говорит, что он похож на тор вокруг Солнца, как пончик. Его диаметр равен одному часу, если измерять скоростью света. В нём есть планеты и немного лун, но ещё и миллионы малых миров, как этот. Те, кто живут в Золотом Часе, ожидают ответа не больше двух часов, обычно намного меньше. Кубопедия сказала, что человечеству понадобилась почти тысяча лет, чтобы прийти к такой конфигурации, — я любила длинные слова, которые употребляла кубопедия, — но теперь, когда мы достигли её, она будет оптимальной тысячи, нет, десятки тысяч лет. Разве не восхитительно жить в таком месте? Мы можем дружить вечно!

— Я так не думаю, — холодно сказал мальчик. — Отец говорит, что он не продержится.

— Что не продержится?

— Золотой Час, конечно же. Он говорит, что это временное решение, что нам скоро наскучит и мы начнём новую войну или откроем способ летать быстрее скорости света. В обоих случаях нам будет на него плевать.

— Мы не улетим отсюда, — возразила я, так как чувствовала себя в этом более продвинутой. — Кубопедия говорит, что в этом нет смысла. Мы знаем всё про объекты за пределами Солнечной системы. Какой смысл нам улетать? У нас достаточно места для жизни на малых мирах, а также планетах и лунах. — Я старалась говорить солидно, несмотря на то, что получила эти доказательства на блюдечке, а не добыла тяжким трудом. — Межзвёздные путешествия бесполезны. Не говоря уже о том, что невозможны.

— Люди уже летали, — сказал мальчик, — к Эпсилону Индейца. Причём вернулись.

— То был просто эксперимент. Это мало кому нужно. Кроме того, все те люди сошли с ума после возвращения домой. Они не смогли приспособиться к переменам, которые произошли за время их отсутствия.

— Потому что они летели недостаточно быстро. Но мы можем. Рано или поздно мы сможем летать быстрее света. Отец говорит, что это вопрос времени. Наука движется очень быстро.

— Сомневаюсь.

— В кубопедии такого нет, да, Абигайль?

— Нельзя двигаться быстрее света. Просто это невозможно.

— Потому что ты так говоришь?

— Потому что кубопедия так сказала, а кубопедия не ошибается, — раздражённо ответила я.

— А ты вспомни про чёрную дыру под твоим домом. Ты ведь всё-таки искала про неё, да?

— Она абсолютно безопасна.

— Буль-буль-буль.

Трудность была в том, что у меня не было доказательств, хотя я была уверена в своей правоте на сто процентов. Я читала в кубопедии, что скорость света является универсальным пределом, что за тысячу лет было множество ложных и ни одного подтвердившегося сообщения, что этот закон смогли обойти. Это навевало клаустрофобию. Как будто мне запретили бегать и прыгать по длинным и мрачным коридорам здания и приказали всегда ходить, держа голову прямо и руки за спиной. Я воспринимала скорость света как личное оскорбление и ограничение моей свободы. Почему я не могу лететь так быстро, как хочу? Почему нельзя бегать и прыгать? Но я не могла объяснить это так же, как не могла объяснить, почему дважды два не пять. Потому что жизнь была такой. Это было правило — как то правило, что нельзя посещать определённые комнаты в здании.

Но я подозревала, что на мальчика этот аргумент не подействует.

— Я скажу тебе, почему вещи не могут двигаться быстрее света, — ехидно сказал он, упиваясь тем, что знает о предмете больше меня. — Принцип причинности.

Это слово было мне незнакомо. Я мысленно записала его.

— Значит, ты тоже в это веришь, — сказала я в надежде, что он не будет давить.

— Отец так не думает. Он считает принцип причинности временным препятствием, которое мешает, но не делает сверхсветовой полёт невозможным. Однажды мы найдём способ обойти это препятствие и покинем остальных. Пусть сидят в своём Золотом Часе. Нам его мало.

Несмотря на то, что он не был вежлив, что он дразнил меня, он был моим единственным настоящим другом. С ним было весело играть. Клонированные друзья, которых присылал мне домоправитель, были слишком покорными и послушными. Даже смешно было сравнивать их с мальчиком. Они проигрывали мне потому, что рано сдавались. С моим другом с другого конца Золотого Часа такого не происходило никогда. Если я побила его в игре, это значило, что я сильнее.

Обычно бывало так, что по мере приближения к игровой комнате он становился более покладистым и дружелюбным. Причиной было то, что он чаще думал о «Дворце». Мы не могли войти в «Дворец» без моего разрешения. Он был готов сказать мне, что я прелестна, что он обожает чёрные ленточки в моих волосах.

«Дворец» жил в своём собственном помещении, которое находилось внутри игровой комнаты. Однажды техники в зелёных комбинезонах привезли его и установили, и время от времени один из них прибывал для технического осмотра. Обычно он доставал из чемодана блестящие панели со сложным рисунком и вставлял их в слоты «Дворца». Из этого я заключила, что я не была единственной девочкой, которая получила такой подарок. Это был один из нескольких прототипов. Мне сказали, что пока что он работает не совсем гладко — несмотря на то, что он стоял у меня уже год, — поэтому массовый выпуск «Дворца» не разрешён.

Он занимал своё помещение практически полностью. Снаружи он был зелёным кубом, на стенках которого была лепнина, изображавшая замки и дворцы, рыцарей и принцесс, пони, драконов и морских змей. В одном месте сквозь довольно толстые стены куба проходил дверной проём, за которым лежало внутреннее помещение. Когда я зашла туда в первый раз, я почувствовала головокружение и на миг мои мысли закружились в эпициклах дежавю. Во второй раз я перенесла это легче, а в третий входила уже без всяких ощущений. Я узнала позже, что в стены была встроена аппаратура, которая сканировала мозг, прочёсывая его невидимыми пальцами. Мальчик тоже почувствовал это — с удовлетворением садиста я наблюдала за растерянным выражением его лица. Он тоже с каждым разом чувствовал это всё меньше и меньше. Дело в том, что «Дворец» сохранил в памяти наши разумы и только уточнял их с каждым разом.

Комната была пустой и в то же время заполненной удивительными вещами. В центре стоял дворец, сотканный путём манипуляции с нашими мозгами. Его поставили на абсурдно крутую гору, по которой шла опасная дорога — она проходила по мостам, ныряла в туннели, смело шагала выступам, при взгляде на которые вас бросало в дрожь, и оканчивалась у сверкающего подъёмного моста перед дворцом. Дворец буквально достигал облаков. Он был бледно-розового и бледно-голубого цвета, как праздничный торт. Его крепостные стены, башни и шпили тянулись к небу. Он поразительно напоминал мой дом, но разросшийся в высоту, а не в ширину. С первого же взгляда мне захотелось узнать, что происходит внутри.

«Дворец» всё это показывал. Честно говоря, оторвать взгляд было невозможно. За окнами, на стенах и башнях ходили люди. Они выглядели как живые и в то же время как иллюстрации в книге или витражи, через которые проходят солнечные лучи. По сравнению с «Дворцом» картины в кубопедии выглядели грязным и плоскими. Маленькие жители были живыми, каждый спешил по своим делам.

Когда я посетила «Дворец» в первый раз, то заметила принцессу в голубом платье с жёлтыми звёздами, которая сидела на скамейке и расчёсывала свои золотистые волосы. В другой раз она работала иголкой и ниткой над какой-то вещью. Сейчас она тоже шила. По размеру она была не больше напёрстка. Если бы она была иллюстрацией, я бы не смогла разглядеть выражение её лица. Однако я каким-то образом видела каждую линию её лица. В её глазах я заметила какая-то грусть, невысказанное желание. Это было странно. Мне казалось, что любой, кто живёт в таком дворце, должен светиться от счастья. Возможно, «Дворец» почувствовал моё желание, мой интерес к этой принцессе, потому что внезапно я стала принцессой. Я сидела на балконе в её платье, шила, разглядывала расстилавшийся сказочный пейзаж. Но не только мои органы чувств подключились к этой маленькой фигурке. Я думала вместе с ней, знала о её жизни. Её воспоминания возникли в моей голове мгновенно, как возникает сон перед пробуждением. Они начинались с момента, когда она родилась в самой большой и светлой комнате этого дворца весенним днём, когда стаи гусей летели с севера. Я знала историю её королевства, нюансы общества, в котором она жила, трудность ноши, которую она должна была принять после восхождения на трон. Я знала, что её отец, король, погиб в сражении с соседним государством. На горизонте, на расстоянии многих лиг отсюда, я увидела тёмную противоположность моего дворца, хотя до этого момента ничего не замечала. Он излучал противоестественную магическую энергию.

Хотя я превратилась в принцессу, проскользнула в её мир, одновременно я смотрела снаружи как Абигайль Горечавка. Её воспоминания соседствовали с моими. Можно было переключаться между ними так же, как переводить умственный взгляд с одной темы на другую. Наверное, мне помогал «Дворец», так как совсем скоро сделать это стало проще, чем моргнуть глазом.

Кто-то постучал кулаком в тяжёлую дубовую дверь. Я вышивала угол картины; драгоценный набор швейных принадлежностей был разложен на коленях. Я отложила работу. В комнату вошёл человек из дворцовой стражи. Он стукнул каблуками со шпорами по каменному полу и отдал честь.

— Прошу прощения, миледи, но прибыло письмо. Казначей сказал, что я должен принести его сразу вам.

— Очень хорошо, Ланиус, — сказала я. — Давай его. Я пойду читать на балкон. Ещё светло.

Я ощутила побуждение говорить с ним, как будто посреди драматического представления меня вытолкнули на сцену, и я не хотела огорчить публику. Но всё же было трудно сказать, сама ли я придумала эти слова или их подсказал «Дворец». Я без заминки вызвала из памяти имя дворцового человека, я даже смутно вспомнила, что раньше мы участвовали в одном приключении, о котором не стоило сейчас вспоминать.

Я взяла письмо, сломала восковую печать и раскрыла. Письмо было из Чёрного Замка от моего сводного брата, графа Мордакса. Мои руки дрожали, когда я читала написанные от руки слова. Вести были неприятными. Диверсионный отряд Мордакса захватил в плен мою фрейлину. Её держали в Подземелье криков. В обмен на её освобождение он требовал раскрыть местонахождение моего дяди, королевского волшебника Калидриса, который отказался от магии и жил как обычный кузнец в окраинной деревушке королевства.

— Он хочет использовать магию Калидриса в своих грязных делах, — заявила я. — Ту самую магию, которая практически разорвала наше королевство на две части, хотя ей управлял человек с добрым сердцем. Я не открою ему, где дядя. Может, ты считаешь, что я должна сделать это ради фрейлины?

По ходу разговора я складывала швейные принадлежности. Я использовала все иголки, кроме одной. Самая маленькая иголка, связанная кровью, осталась в своём кармашке.

— Простите нас за смелость, миледи, но командующий армией испрашивает разрешения выступить сегодня ночью и направиться в сердце графской провинции. Отряд воинов принца Аранеуса стоит лагерем в Лесу теней. С его помощью мы, без сомнения, захватим Чёрный замок.

— Принцу Аранеусу неинтересна наша склока с Мордаксом. У принца хватает своих забот.

— Он помнит услугу, которую мы оказали ему в Битве семи переходов. Даже если принц забыл, его люди помнят.

— У меня скверное предчувствие, что это ловушка. Неужели я единственный человек в замке, который так считает?

— Осторожность никогда не вредила. Однако, если мы решили действовать, нельзя медлить. Командующий армией говорит, что ему необходимо добраться до Леса теней до заката, иначе его солдаты попадут под чары колдуньи Змеиных ворот.

— Думаю, мне надо переговорить с Цирлусом.

— Он готовит снаряжение со своими людьми. Вызвать его сюда, миледи?

— Нет, я не должна прерывать его приготовления без нужды. Проводи меня в оружейную комнату, Ланиус. Позови Добентона. Мы подробно побеседуем о графе по пути. Боюсь, что ты тот человек, который лучше всех может угадать, что задумал мой брат.

Несмотря на то, что я была в теле принцессы и полностью погрузилась в её жизнь, я продолжала помнить своё настоящее «я» и жила в этом красочном сне спокойно, потому что знала, что я могу проснуться, когда захочу. Поэтому, хотя я чувствовала и возбуждение и опасность, они не вызывали тревоги. Я осознавала, что играю, и была уверена, что зелёный куб не может причинить мне вреда.

Мальчик тоже вошёл во вкус этой игры. Я успела сильно привязаться к принцессе до того, как показала ему «Дворец». Я могла стать любым из протагонистов, но сохраняла верность своей льноволосой сестре.

— Я взяла её, — сказала я, указывая на статуэтку. — Можешь стать кем угодно, кроме неё.

— И какой смысл мне становиться принцессой?

— Я просто сказала.

— А можно перейти в другого человека после того, как стал кем-то?

Я кивнула.

— Нужно просто сосредоточиться. Упорно думай, что ты хочешь переселиться в другого человека. Но они должны находиться в одной комнате. Если ты в темнице, нельзя просто переселиться в стражника снаружи и открыть дверь. — Я прыгала из одной головы в другую, проверяя правила игры, пока не вернулась в принцессу. — Кроме того, ты не можешь менять персонажа слишком часто. Надо оставаться в одном герое, пока «Дворец» не решит, что тебе хватит.

— Что за замок там, далеко?

— Чёрный замок, где живёт граф Мордакс. Он мой сводный брат в «Дворце».

— Я хочу стать им.

— Это не возможно. Ты можешь стать только персонажем Облачного дворца.

— Откуда ты знаешь?

— Можно переселиться только в того, кого видишь. Граф Мордакс всегда находится где-то далеко.

— Должен быть способ стать графом Мордаксом, — сказал мальчик.

— Он же плохиш, — озадаченно сказала я. — Зачем он тебе?

— С твоей точки зрения он плохиш. Ручаюсь, что он о себе так не думает.

— Он похитил мою фрейлину и не отпустит её до тех пор, пока не найдёт Калидриса.

Он спросил меня, как я пыталась освободить фрейлину. Я рассказала о Калидрисе и безуспешных попытках захвата Чёрного замка.

— Значит, нужно придумать что-то другое. Если бы я был Мордаксом, я бы мог её освободить, правильно?

Я пыталась объяснить ему, что «Дворец» исказит его мысли, как только он станет Мордаксом, и тогда он будет думать как Мордакс. Но я не находила слов. Так что мальчик просто отмёл мои комментарии с деланным равнодушием.

— Чтобы там ни было, я хочу быть им.

— Не возможно. Он не приблизится к Облачному дворцу и не подпустит нас к Чёрному замку.

— Гонец?

— Он тебя убьёт.

— Я приду под видом шпиона. Якобы я знаю о волшебнике. Поэтому он меня не убьёт по крайней мере до того, как поговорит. Тогда я стану им.

— Возможно, он не пожелает встречаться с тобой лично.

— Тогда я стану его следователем и буду подбираться к нему постепенно.

— Я не знаю, — неуверенно сказала я.

До сих пор «Дворец» принадлежал только мне и никому другому. Кроме моего разума, на ход событий влияла только хитроумная машина. Если мальчик вступит в игру и станет Мордаксом, это изменит творение моей фантазии. Ещё один разум будет влиять на результат. Проиграть компьютеру — это одно. Я неуверенно размышляла о том, как я восприму проигрыш другому ребёнку.

Но я до колик хотела поделиться с ним своим секретным миром.

— Можно начать сейчас, — сказала я, — но в «Дворце» время идёт медленно. Ты не успеешь прискакать в Чёрный замок до отлёта.

— Я могу осмотреться, — сказал он. — Составить какой-нибудь план, разве нет?

— Конечно, — сказала я. — Можешь составлять любые планы. Это ничего не изменит.

— Почему?

— Потому что я выиграю.

Несмотря на несколько попыток, солдаты Цирлуса ни разу не смогли достичь Чёрного замка. В ту ночь войско, стоявшее в Лесу теней, состояло из солдат Мордакса, переодетых в униформу армии принца Аранеуса. Они перебили множество моих людей. Командующий армией Цирлус отступил с сильно поредевшей армией. Он дважды штурмовал замок, чтобы освободить мою фрейлину, но каждый раз его отбрасывали и убивали много людей и лошадей. В то же время агенты графа прочёсывали деревни в поисках Калидриса. Скоро ему придётся использовать магию, чтобы спрятаться.

### Глава 10

Лихнис пытался скрыть страх, но безуспешно. Тот отпечатался в напряжённом рисунке лицевых мускулов, в положении челюсти, струился из глаз и пор.

— В чём проблема? — сказала я заплетающимся языком, как после похмелья. — Я думала, что я скользну к тебе, а не наоборот…

Но не успел он открыть рот, как «Серебряные крылья» сообщили мне причину, прошептав в моей голове: наши корабли получили сигнал бедствия линии Горечавки. Новость была настолько зловещей, что оба корабля решили разбудить пассажиров. Мы всё ещё летели на максимальной скорости. До места назначения оставалось больше десяти лет.

— Я вышел первым, — сказал Лихнис. — Есть у стаза такое преимущество.

— Не люблю я стаз, — сварливо сказала я, хотя он, конечно же, знал это.

Лихнис помог мне вылезти из вертикальной камеры криофага, и я упала в его сильные и тёплые объятия. Я ощущала себя цветком, который опускали в жидкий азот, хрупкой статуэткой, которая при малейшем ударе может расколоться на разноцветные хрустящие осколки.

— Как ты себя чувствуешь? — прошептал Лихнис в моё ухо, практически касаясь губами моего лица.

— Чувствую, что хочу опять заснуть. Хочу, чтобы это оказалось плохим сном.

— «Серебряные крылья» вытащили тебя слишком быстро из-за сигнала бедствия. Первое время ты будешь как пьяная.

Я немного собралась с духом. Лихнис говорил твёрдо и уверенно, и я чувствовала, что могу положиться на него.

Из-за спины Лихниса раздался голос Геспера: «Некоторое время вы находились отдельно друг от друга. Если вы желаете копулировать, я могу удалиться в другую часть корабля или отключить наблюдательные устройства на период времени, о котором мы договоримся».

Я не хотела копулировать. Я хотела только крепче прижаться к Лихнису, чтобы жизнь снова наполнила мои кости, мышцы и нервы.

Однако «Серебряные крылья» продолжали говорить в моей голове.

— Вложенные данные, — спросила я. — Что там?

Лихнис поморщился.

— Какие вложенные данные?

— Ты не смотрел?

— Там только код бедствия. Никаких вложенных данных не предусмотрено.

— Они есть, по словам «Серебряных крыльев». Возможно, «Дальянс» их не принял.

— Это не по протоколу. По идее, мы обязаны подключиться к внутренней сети, чтобы узнать, что случилось.

— Очевидно, что-то пошло не по плану. — Скорее из-за раздражения, чем из-за желания поспорить я сказала: — Как ты мог пропустить данные, Лихнис? Что бы ты делал без меня? — Я поморщилась. — Не обращай внимания, мозг ещё не пришёл в норму.

— Следует ли мне оставить вас одних, пока вы будете знакомиться с сообщением? — вежливо спросил Геспер.

Я отрицательно покачала головой.

— Что бы ни произошло, это касается всех, включая наших гостей. Приготовьтесь услышать неприятные вести. Вполне возможно, ваша встреча с собратьями откладывается.

— Благодарю за внимание к моим интересам в то время, когда у вас так много других дел. Я считаю честью разрешение ознакомиться со вложенными данными. Может быть, начнём прямо здесь?

— Сначала мне надо выпить, — сказал Лихнис и осторожно подмигнул мне. Я его понимала. Мне самой хотелось поскорее узнать новости, пусть плохие, и в то же время оттянуть этот момент с помощью какого-нибудь занятия.

— Встретимся на мостике, — сказала я и захлопнула дверь своей камеры.

— Я должен ещё кое-что сообщить, — тихо проговорил Лихнис, пока мы искали ближайшую камеру скольжения.

— Что? — спросила я и сжала его руку.

— Мы потеряли пассажира.

— Одного из спящих, которых мы взяли у Атешги?

У меня до сих пор шумело в голове.

— Нет, доктора Менинкса. Он покинул нас.

— Чего? — переспросила я, зная, что Геспер находится сзади в нескольких шагах.

— Он умер. Сломалась его камера. Геспер говорит, что он пытался починить её, как только заметил неисправность, но Менинкс слишком осторожничал. — Лихнис нажал на слово «говорит», чтобы дать мне понять, что о случившемся он знает только со слов нашего гостя.

— Господи.

— При других обстоятельствах я бы сообщил это сразу. Но тут ещё и сигнал бедствия… — Лихнис сделал паузу.

— Не скажу, что мне будет не доставать старого брюзги, но…

— Мы не желали ему смерти. Да, я чувствую то же самое. Ух и перетрут же они наши косточки.

— Им только дай повод. Но, строго говоря, ты не виноват… — Я не удержалась и оглянулась на Геспера, хотя из всех сил пыталась вести себя прилично.

— Он говорит, что не виноват, — еле слышно произнёс Лихнис. — Пока что я решил поверить ему.

Пока мы скользили через весь корабль на мостик, мои мысли метались между беспокойством о вложенных данных и мрачными предположениями о роли Геспера в смерти Менинкса. Меня всё ещё била дрожь, когда мы вошли на мостик. Корабль ждал нас — зажёгся свет, и мы увидели три кресла вокруг стеклянной полусферы на постаменте, которая служила главным дисплеем. Хотя «Серебряные крылья утра» могли проглотить пятьдесят таких кораблей, как «Дальянс», размеры мостика на моём корабле были в двадцать раз меньше. Конфигурируемые стены всегда были настроены на свинцовый цвет, по низкому ребристому потолку шли ряды ламп и только самые необходимые инструменты и управляющие интерфейсы.

— Я полагаю, насчёт выпивки ты говорил серьёзно, — сказала я, ожидая, пока синтезатор изготовит два напитка. Порция Лихниса была с алкоголем. В моём были только тонизирующие препараты, которые помогут справиться с последствиями криофага.

Лихнис взял бокал и сказал:

— Спасибо.

Я сделала знак Гесперу, что он должен сесть в самое твёрдое кресло. Мы тоже сели.

— Не вижу смысла откладывать, — сказала я с ноткой тревоги в голосе. — Обнародуй вложенные данные, голубушка, ради нашего спокойствия.

Корабль заговорил вслух:

— Вложенные данные являются неинтерактивной аудиовизуальной записью. Продолжительность данных сто тридцать пять секунд. Я не могу определить, если ли более глубокие уровни данных.

— Можно ли считать их безопасными?

— Я проверила данные с помощью всех средств и не нашла опасных паттернов.

— Тогда приступай. — Я провела языком по пересохшим губам. — Все готовы?

— Всегда готов, — сказал Лихнис. В этот момент он решил протянуть ко мне руку, и наши пальцы встретились.

В стеклянной полусфере появилась фигура мужчины до пояса в натуральный размер. Мне понадобилось не больше секунды, чтобы узнать собрата по линии Горечавки и назвать его имя.

— Овсяница, — мягко произнесла я.

— И что ему могло понадобиться? — успел вставить Лихнис перед тем, как Овсяница заговорил.

«Если вы получили данное сообщение, я полагаю, что вы опоздали на слёт. В обычной ситуации вы заслужили бы строгий выговор, но… сейчас не до этого. Сейчас мы посылаем вам своё благословение, и благодарность, и, больше всего, наши сердечные пожелания продолжать жить. Возможно, вы единственные представители линии Горечавки, которые остались». Овсяница чинно поклонился, не оставив у нас никаких сомнений в смысле его слов.

Определённо это был Овсяница. Но такого Овсяницу мы ещё не видели. От его высокомерного взгляда остался лишь слабый след. Растрёпанные волосы падали на лоб мокрыми завитками. Глаза — уставшие, испуганные на вытянутом лице. На щеке даже виднелось какое-то пятно, то ли ожог, то ли царапина, то ли след машинного масла.

«Нам устроили засаду, — продолжал он, брезгливо растягивая слова. — Тысяча ночей только началась, и мы ожидали ещё десяток кораблей, хотя прошло больше пятнадцати лет. Разумеется, сотни людей уже прибыли и веселились. Больше восьмисот. Большинство находилось на планете, в карнавальных городах или в забытьи, ожидая праздник. Когда по нам открыли огонь, нам нечем было защищаться. Генераторы планетарного барьера были слишком хлипкими, чтобы противостоять атаке. Враги аннигилировали наши корабли до того, как те смогли организоваться в эффективный отряд. Они применили против нас гомункулярное оружие — ужас из самых тёмных и противоестественных подвалов истории, о котором мы едва осмеливаемся говорить. После того, как они превратили наши корабли, включая самые крупные и мощные, в облака ионизированного газа, они поливали огнём планету слёта сто часов. За несколько минут атмосфера раскалилась, океаны закипели, и мир стал таким же стерильными, как до нашего прибытия. Но враги на этом не остановились. Они накачивали планету энергией, пока не расплавили кору, затем мантию… Планета превратилась в комок расплавленного вещества, светящийся от жара. Потом она развалилась, так как гравитация не могла держать вещество вместе. За четверо с половиной суток энергия боезаряда превысила энергию звезды, вокруг которой вращалась планета. Конечно, от неё в результате не осталось и следа. Это было восемь лет назад, если память не изменяет мне. Когда вы примете это сообщение, пройдёт ещё больше времени. Направьте ваши датчики на систему слёта, и вы увидите не солнце, окружённое планетами, а новую тёмную туманность, облако осколков, пыли и газа, которые обращаются вокруг звезды и удерживаются вместо только её притяжением. В этом облаке остались планеты и их спутники, но нет того мира, который мы считали своим временным домом. Он погиб, и вместе с ним большая часть нашей линии».

Овсяница запнулся и потёр пальцем припухлость под глазом. Глаза его были как щёлочки, и я подумала, что, возможно, он ослеп: я ни разу не заметила, чтобы его взгляд хоть раз остановился на каком-то предмете.

«Некоторые убежали, — сказал он. — Те, у кого были быстрые корабли, хороший камуфляж или другие средства… Но это удалось немногим. Так что теперь вам понятно, почему я запустил протокол Белладонны. Немедленно сойдите с вашего курса. Ни при каких обстоятельствах не приближайтесь к солнечной системе слёта: даже сейчас, через восемь лет после атаки, военные объекты патрулируют систему, поджидая опоздавших. После того, как вы начали исполнять протокол Беладонны, ожидайте, что вас будут преследовать. Незаметно меняйте курс, направляйте на ложный след. Если вы заметили, что вас преследуют, вы обязаны пожертвовать собой, но ни в коем случае не приводить их к резерву Беладонны».

Опять Овсяница остановился и посмотрел в сторону. Как будто что-то увиденное (или услышанное) отвлекло его. Потом он заговорил, торопясь ещё больше.

«Поскольку посылать эту информацию по внутренней сети было бы опасно, я решил вложить эти данные. Засада означает, что наша служба безопасности была не такой надёжной, как мы полагали. Попытка выйти в сеть будет замечена и использована теми, кто хочет уничтожить нашу линию. Насчёт напавших и их мотивов… К сожалению, я ничего не знаю. — Овсяница напряжённо покачал головой. — Абсолютно ничего, ни одной зацепки. Но я знаю одно. Ни одна галактическая цивилизация, включая Оживляющих и машинный народ, не владеет достаточно развитыми технологиями манипуляции вакуумом, которые необходимы, чтобы создать гомункулярное оружие. Таким образом, это оружие является оригинальным, несмотря на то, что линия Марселленов была обязана уничтожить его четыре с половиной миллиона лет назад. Возникает вопрос: действительно Марселлены утилизировали оружие, или сокрыли его и предали интересы Содружества линий? Не могу поверить, что они сделали это… Хотя точно так же мне трудно поверить, что у линии Горечавки есть враги, которые её настолько ненавидят. Поэтому действуйте осторожно, так как, если мы не можем доверять Марселленам, то мы не можем верить и остальным линиям Содружества. Может статься так, что за тридцать два цикла и шесть миллионов лет у нас не осталось друзей».

Овсяница остановился, и через мгновение мы поняли, что он закончил. Потом он высоко поднял голову, принял непокорную позу и сказал: «Хотел бы я знать, сколько вас осталось. Я предпочитаю думать, что есть ещё опоздавшие, но мне это не известно. Вероятно, последний член линии уже отправился в небытие. Однако я делаю эту запись в слабой надежде, что её получат выжившие члены линии. Вы продолжаете нести свечу, которую зажгла Абигайль. Это исключительная ответственность, ноша более тяжёлая, чем вы когда-либо знали. Не допустите уничтожения нашей линии».

Овсяница опустил голову. Изображение замерло и погасло, автомат перемотал запись на начало, чтобы воспроизвести ещё раз при необходимости.

Мы просмотрели её ещё раз так, чтобы не пропустить ни одной мелочи.

— Этого не может быть, — сказал Лихнис, когда запись закончилась. — Это подделка. Кто-то взломал нашу сеть, сфабриковал сигнал бедствия, выдал себя за Овсяницу.

— Зачем ему это нужно? — спросила я.

По моим внутренностям разливался холод, я чувствовала страх и растерянность перед завтрашним днём. Тем не менее, я сохраняла рассудок.

— Чтобы заморочить нам головы. Чтобы мы окончательно пропустили слёт! Бог знает, сколько у нас врагов, людей, которые были бы рады увидеть нас за бортом.

— Этот враг не посмел бы выступать от имени Овсяницы без разрешения. Это письмо отправил или Овсяница лично, или он поручил тому, кому доверяет.

— Так он же нас и ненавидит! У него достаточно мотивов, чтобы разыграть нас таким образом.

— А что подумают другие? Поскольку письмо было широковещательным, его примет каждый шаттерлинг, который ещё не добрался до места слёта. Может, Овсяница и точит на нас нож, но он не подлец и уж точно не дурак. — Я прокашлялась. — Я тоже обдумываю всё это, знаешь ли. Хотелось бы думать, что это мистификация, предназначенная только для нас. Но нет. Я считаю, что это правда. Случилось страшное несчастье, и нас предупредили, чтобы мы убрались от места слёта как можно дальше.

— Мои выводы совпадают с вашими, — сказал Геспер.

— Вас кто-нибудь спрашивал? — огрызнулся Лихнис.

— Мои извинения. Я не должен был говорить.

— Нет, — сказала я, — вы правы. Это письмо настоящее, и мы должны отнестись серьёзно. Лихнис, поверь Гесперу. У него полно личных причин спешить на слёт, потому что мы пообещали, что там он встретит других людей-машин. Хотя письмо утверждает, что никакого слёта не будет, Геспер ему верит. Тебе это ни о чём не говорит?

Лихнис вытянул руки перед лицом, как будто хотел закрыться ими.

— Я так не могу. Произошла какая-то ошибка, вышедшая за границы разумного.

— Или же произошло то, о чём рассказал Овсяница. Нападение и громадные потери. В любом случае, мы скоро узнаем. Теперь у нас есть повод направить датчики на систему слёта. Два корабля составляют достаточную базу измерения, чтобы засечь туманность, если она существует.

— Можно сделать проще. Если звезду окружило облако, спектр её излучения должен измениться. Он станет более красным, в нём появятся линии поглощения, характерные для химических элементов, из которых состоят планеты.

— Голубушка, — сказал я медленно, со страхом ожидая момента, когда жестокая новость подтвердится, — скажи, появилось ли что-то необычное в звезде, к которой мы летим, по сравнению с данными в астротеке.

Ответ пришёл быстро. Корабль сообщил, что спектр действительно стал красным, и что в атмосфере присутствуют необычно чёткие паттерны никеля и железа. Это доказывало, что звезда действительно была окружена мусором, который был когда-то нашим миром. Кроме того, даже на расстоянии тринадцать световых лет мы ясно видели туманность — тёплый светящийся эллипс, похожий на отпечаток пальца вокруг чёткой крапинки звезды.

В этот момент мы поняли, что это не розыгрыш и что история сделала крутой поворот. Весёлое детство, которое длилось шесть миллионов лет, закончилось.

Мы стали взрослыми.

— Что, если среди мусора прячутся выжившие? — спросил Лихнис. — Разве мы не обязаны искать их?

— Овсяница сказал, что от атаки до отправки сообщения прошло восемь лет. Добавь ещё тринадцать лет на то, чтобы сигнал дошёл до нас, получится двадцать один год. Добавь ещё тринадцать лет на путешествие, получится тридцать четыре года.

— Овсяница продержался восемь лет, иначе бы он не смог отправить сигнал.

— Он не сказал, что он ещё там. Место отправки сообщения не говорит ничего. Сообщение могло быть отправлено с корабля, когда он двигался к резерву.

— Читай между строк. Он ранен. Если бы он покинул систему слёта, он смог бы вылечиться. Его корабль повреждён, скорее всего, он до сих пор внутри облака. Должно быть, Овсяница прятался там с начала нападения. Это значит, что могут быть и другие выжившие. — Он повысил тон. — Если бы мы оказались там, раненые, но живые, мы бы тоже рассчитывали на помощь.

— Выживание линии важнее выживания шаттерлингов.

— Спроси себя, что сделал бы на твоём месте Овсяница, — тихо проговорил Лихнис.

— Что?

— Представь себя на его месте, представь, что не мы получили это сообщение, а он. Мы его послали, и он решает, как поступить. Овсяница правильно сделал, что предупредил, но он хорошо знал, что мы не станем подчиняться. Допустим, я считаю его лицемерной спесивой задницей, но стал бы он подчиняться? Я далеко не уверен, что моё предложение разумно, а не верх глупости, но мы не можем просто отмести его. Это наши братья-шаттерлинги. Они наша плоть и кровь, части того, что делает нас людьми. Если мы их бросим, путь в линию будет закрыт для нас. И у нас не будет права называть себя Горечавками.

Мы пошли проведать доктора.

В резервуаре, как всегда, было темно, но сейчас за стеклом я разглядела бледные островки, разделённые ущельями. Несколько секунд я недоумевала, как доктор Менинкс мог не заметить такую большую глыбу рядом с собой. Я увидела на этой глыбе разрез, который когда-то был глазом, и до меня начало доходить постепенно, но со всё увеличивающейся ясностью, что эта глыба была доктором Менинксом и что он раздулся как минимум в два раза по сравнению с обычным размером, пока не упёрся в стенки.

Я взобралась на крышу резервуара, откинула секцию площадки и отвинтила крышку люка. Как только между крышкой и стенкой образовалась щель толщиной в волос — я даже не успела поднять крышку — по обонянию ударил гнилостный, уксусный смрад.

Я положила крышку обратно.

— Объясните нам, что случилось.

— Не могу сказать, — ответил Геспер.

Цепляясь дрожащими руками за лестницу, я спустилась на пол. Доктор Менинкс мне не нравился, и это чувство только усилилось после того, как он перестал стесняться своих предрассудков. Но он был таким же космопроходцем, как и мы, повидавшим миры, купавшимся в океанах воспоминаний и впечатлений, и сейчас всё это кончилось.

Гнев пришёл, как ударная волна сверхновой.

— Что значит «не могу»? Твою мать, Геспер, ты не спал! Ему следовало бояться только одного существа — тебя. Он обвинял в покушении на убийство только тебя. Сейчас он мёртв.

Геспер стоял в дверном проёме. Его руки лежали по швам, голова была слегка опущена, как у школьника, который выслушивает строгий выговор от директора.

— Я понимаю вашу реакцию, Портулак, но, как я уже объяснил Лихнису, не я это сделал.

— Почему вы не пытались помочь ему? — спросил Лихнис.

— Я пытался, несмотря на ваш запрет подходить к нему. Когда я обнаружил признаки того, что химический состав жидкости в резервуаре доктора Менинкса вышел за границы нормы — подчеркну, что признаки этого не были очевидными, — я попытался настроить оборудование, чтобы компенсировать дисбаланс. Как оказалось, оборудованием невозможно управлять снаружи.

Я всё ещё подозревала Геспера, но хотела выслушать до конца его оправдание.

— И?

— Оказалось, что мои попытки вмешаться в работу оборудования пробудили доктора Менинкса от химического сна. Когда он частично пришёл в сознание, я попробовал объяснить ему детали затруднительного положения, в котором он очутился. К сожалению, доктор Менинкс отверг все заверения в том, что мои намерения не были предосудительными. Он запретил мне прикасаться к аппаратуре его резервуара.

— Вы так и сделали?

— Конечно, нет. Я настаивал, несмотря на яростные возражения доктора. Но когда я попытался помочь ему, доктор включил какое-то устройство в резервуаре, которое устранило возможность управлять резервуаром снаружи. Хотя это устройство не представляло угрозы для моего существования, оно делало практически невозможным доступ к тому самому механизму, который я хотел исследовать и починить. Я был вынужден прекратить свои попытки. С глубоким сожалением я наблюдал за его неминуемой гибелью. Одновременно я пытался разбудить вас, но безуспешно.

— Дальше.

— Я ещё несколько раз пытался переубедить доктора или починить оборудование, но каждый раз терпел неудачу. Наступил день, когда доктор перестал отвечать, и в скором времени я пришёл к заключению, что он мёртв. Всё, что мне оставалось делать с этим пассажиром, — это следить за целостью его резервуара, чтобы не допустить случай, когда он треснет и содержимое выльется в ваш корабль.

— Коротко и ясно, — заключил Лихнис.

— Я только изложил факты, — сказал Геспер.

Он был с нами, когда мы запустили алгоритм Беладонны. На дисплее Лихниса была нарисована область Млечного Пути, в которой находился «Дальянс». Область имела в диаметре около тысячи световых лет — приблизительно толщина самого диска. Красная линия, которая изображала будущий курс «Дальянса», устремилась на задворки галактики. Конус перед кораблём изображал область поиска алгоритма.

— Алгоритм требует искать в направлении галактического антицентра, — сказала я. — Мы ищем вдоль луча, который начинается в ядре и проходит через солнечную систему слёта. Похоже, это довольно близко к нашему текущему курсу.

— Это означает, что в область поиска будет включена и та система, к которой вы направлялись. Разве это не создаст неоднозначность?

— Беладонна явно требует отбросить систему слёта и системы, лежащие близко к центру галактики, — сказала я. — Она требует искать до тех пор, пока не попадётся звезда подходящего спектрального типа с подходящим набором планет. Система должна лежать на расстоянии не меньше пятидесяти лет от точки слёта, чтобы нас не засекли. Чуть ближе, и сесть нам на хвост будет слишком легко. Мы ищем каменную планету на подходящем расстоянии от звезды.

— Должна ли планета быть пригодной для жизни?

— Не обязательно, но она должна поддаваться формированию. Мы без проблем можем провести несколько тысяч лет в резерве. Этого времени хватит, чтобы сделать климат пригодным для обитания, даже пограничные случаи.

— Что, если планета населена?

— Тогда мы будем гостями. Большинство цивилизаций знают о линиях достаточно, чтобы не отказывать им в час нужды.

— Что, если они откажут?

— Это будет в последний раз.

Секунду спустя Лихнис сказал:

— Кажется, мы нашли кандидата.

Масштаб изображения головокружительно увеличился, и в центре оказалась одинокая жёлтая звезда. Расстояние от неё до точки слёта составляло девяносто световых лет. По галактическим меркам она располагалась, так сказать, по соседству с системой слёта, но расстояние было безопасным, учитывая предписанный предел в пятьдесят световых лет. Если мы не будем лететь к ней прямо, а ляжем на ложный курс, пока не уйдём из поля зрения радаров, то нас не смогут выследить.

Я начала читать параметры звезды, взятые из астротеки. Понятно, что это была не более чем выжимка из горы информации, которой владела линия Горечавки. Вполне возможно, об этой солнечной системе было столько информации, что её не получилось бы переварить за всю человеческую жизнь, учитывая принципиальные ограничения нервной системы.

— Невма, — сказал Лихнис, поглаживая подбородок. — Знакомое названьице, хотя я уверен, что этих Невм пруд пруди.

— Нет, я тоже его помню, и, кажется, оно связано именно с этой областью галактики. Один из наших там был. Не думаю, что ты или я, потому что тогда бы мы помнили лучше. Должно быть, это было несколько циклов назад. С тех пор то место могло сильно измениться.

Астротека сообщала, что на планете жило много автохтонных цивилизаций, но в данный момент планета была свободной. Конечно, это не гарантировало, что мы не обнаружим там цивилизацию. Последние данные по этой области были записаны в астротеку двадцать килолет назад.

— Этот мир и во мне будит смутные воспоминания, — сказал Геспер.

— Вы были на Невме?

— Не думаю, что был. У меня нет чувства, что я ступал на её землю. Но, возможно, я собирался посетить её в ходе более широкого исследования.

— На Невме есть объект, который называют Дух Воздуха, — сказал Лихнис, прочитав резюме чуть дальше. — Что-то типа постчеловеческого машинного разума, кажется. Не очень понятно написано. Может быть, он вас заинтересовал?

— Вы хотите сказать, как машина машину?

— Вам виднее.

Лихнис всё ещё подозревал Геспера, хотя мы согласились считать его невиновным в смерти доктора Менинкса.

— Это возможно с большой вероятностью. Возможно также, что я ошибся насчёт Невмы. Как вы заметили, могут существовать другие миры, носящие то же название.

— Полагаю, вы сможете разобраться, когда мы прибудем туда, — сказала я.

— Будем надеяться, — сказал Геспер. — Конечно, сначала следует разобраться с засадой. Возможно, я смогу помочь вам в этом деле?

— Ему нельзя доверять, — сказал Лихнис. Он лежал рядом со мной. — Даже если бы мы хотели верить ему, это было бы ошибкой.

— Он предложил нам помощь. Я разрешила ему взять корабль из грузового отсека, который ему подойдёт.

— Это может быть уловкой.

— Ты думаешь, что он возьмёт корабль и не вернётся?

— Это весьма вероятно.

— Также вероятно, что он говорит правду. — Я подпёрла щеку кулаком. — И что, если он сбежит? Мы потеряем пассажира и корабль, о котором я даже не помнила до этого момента. Что в этом страшного?

— Я припомню твои слова, когда он направит на нас пушку.

— Он рациональное разумное существо, Лихнис, а не психопат. — Я прочертила пальцем линию от его груди до спящего пениса. Мы лежали в блаженном полусне после соития, пока я не начала разговор. Напрасно я это сделала. — Настоящим психом был доктор Менинкс. Просто Геспер попал в неудачное место в неудачное время.

— Это он так говорит.

— Ты действительно думаешь, что он убил Менинкса?

— Нет, — неуверенно, после паузы ответил Лихнис. — Я думаю, что в аппаратуре доктора, как обычно, случилось короткое замыкание. Но я обязан расследовать происшествие со всей серьёзностью. Это смерть пассажира. Я не могу просто отмахнуться.

— Даже когда этот другой гость готов рискнуть своей жизнью, чтобы помочь нам?

— Не надо на меня давить. Я просто хочу сказать, что Геспер должен снова заслужить моё доверие. Наше доверие.

Я ласкала его, пока он не начал показывать слабые признаки жизни.

— Он уже завоевал моё доверие, Лихнис. Это ты тормозишь.

Геспер провёл своей золотистой ладонью по золотистому корпусу космического кораблика, стоявшего в углу огромного помещения. Кораблик был чуть больше кита; скорее шлюпка, чем корабль.

— Он называется «Вечерний», — сказала я. — Это всё, что я помню. Кажется, мне его подарили. Я уже и не помню, когда использовала челнок, чтобы перемещаться между кораблями. Обычно я проскальзываю. Давно уже не сталкивалась с неразвитыми цивилизациями.

— Я бы не называл его челноком, — сказал Геспер, всё ещё похлопывая по корпусу корабля.

— А что же это?

— Это, Портулак, настоящий межзвёздный корабль. Я уверен, что боковые выступы скрывают параметрический двигатель или что-то близкое по принципу действия.

— Это мало что меняет. — Я пожала плечами. — Здесь есть и другие межзвёздные корабли. Я держу их для торговли.

Мы находились в главном грузовом отсеке «Серебряных крыльев», в корме. Отсек представлял собой прямоугольное сплюснутое помещение, восемь километров в длину, три в ширину и около двух в высоту. Мы двигались от передней стены отсека, похожей на фасад какого-то здания, по висячему мостику, который извивался вокруг кораблей и артефактов аналогичного размера, входивших в мою частную коллекцию. Их огромные силуэты маячили в тени, иногда цепляя взгляд ровным или рваным краем, полированной или чешуйчатой поверхностью. Обстановка освещалась голубоватыми лампами высоко на потолке.

В последнее время я старалась заглядывать в главный отсек как можно реже. Царящая здесь неразбериха, разнородная коллекция кораблей и артефактов напоминала мне о беспорядке в моей голове. Мой череп скрипел, как скороварка под давлением, от накопившегося опыта. Следовало разложить всё по полочкам, но, чем дольше я откладывала, тем меньше энтузиазма испытывала.

Лихнису не была свойственна сентиментальность. Он без малейших колебаний мог выбросить древнее сокровище или отправить на консолидацию памяти. Он плыл по жизни с меньшим количеством багажа, который тянул его вниз или привязывал к прошлой жизни. Я восхищалась его готовностью перечеркнуть своё прошлое. Этим он отличался от меня, и я знала, что эту пропасть мне никогда не перепрыгнуть, если я хочу остаться Портулак.

Конечно, я хотела.

Иногда я представляла, как Абигайль лепит наши глиняные куклы, чтобы убить время в дождливый день, не думая, что из нас получится, когда она выпустит нас в мир. Для неё не представляло труда отмерить нужную дозу черт своего характера, прежде чем влить смесь в своих шаттерлингов. Задумывалась ли она хоть на мгновение, что последствия не обязательно будут приятными? Что в один невообразимо далёкий день один из её шаттерлингов на другом конце галактики войдёт в это обширное помещение и увязнет в меланхолии, потому что он должен, вопреки своему желанию, стать куратором в заброшенном музее собственного существования?

Геспер смотрел на меня, ожидая, когда я продолжу.

— Как видите, шаттерлинги склонны цепляться за вещи. Половину я использую редко, но не могу собраться с духом, чтобы выбросить их. Наверное, подсознательно я боюсь выбросить что-то важное.

— Я полностью понимаю вас. Тем не менее, я чувствую потенциал этого корабля. Если вас это не затруднит, я хотел бы получить разрешение взойти на его борт.

«Вечерний» висел в невесомой люльке очень близко к гравитационному пузырю, окружавшему дорожку, по которой мы шли. Геспер мог дотронуться до корпуса корабля, перегнувшись через перила. Его поверхность была украшена византийским орнаментом — углами и завитками, сплетёнными формами, похожими на цветы, которые были изображены в разных масштабах, вплоть до едва различимого глазом, так что края казались расплывчатыми. Я подумала, что орнамент необходим для искривления поля, как шершавая шкура акулы необходима для плавания.

— Что именно в этом корабле вас интересует?

— Я хочу знать, функционирует ли он, и примет ли он меня как пилота.

— Геспер, я не виню вас за то, что вы хотите покинуть нас.

— Я и не хочу. Я ищу, чем я могу быть полезен в предстоящей конфронтации.

— Но это же крохотная шлюпка.

— Малый размер действительно является препятствием, но не в том смысле, о котором вы думаете. В таком корабле вы ограничены не столько мощностью двигателя, сколько силой демпфирующего поля. Но я не человек. Дисбаланс сил, который превратит вас в красное желе (я прошу прощения за столь сочные подробности, но они необходимы, чтобы выразить мою мысль), мне будет лишь мешать двигаться.

— Скорость не защитит вас от всех ловушек, спрятанных в облаке.

— Моя миссия считалась опасной с того момента, как я покинул Машинное Пространство. Я решился на неё, зная, что будут кризисы и моменты неопределённости. Ничего нового.

— Лихнис показал вам структуры?

— Да.

Во время изучения системы слёта «Серебряные крылья» обнаружили в облаке непонятные структуры. Они имели нерегулярную форму. Множество отростков, похожих на застывшие молнии, отходило от их тел. Их было трудно изучить из-за того, что они были окружены пылью, но мы сможем рассмотреть их, проникнув внутрь облака.

Мы не имели ни малейшего представления, что это. Глубокий поиск в астротеке ещё продолжался. Один их вид нагонял нехорошие мысли.

— Они вас не беспокоят?

— Скорее озадачивают. Возможно, я даже знаю, что это за объекты, но эти знания на том уровне памяти, который пока ещё не доступен. Я совершенно уверен, что смогу обойти их, не подвергая себя опасности.

Несмотря на всё случившееся и на груз памяти, давящий на меня, его храбрость меня тронула.

— То, что я сказала ранее, остаётся в силе. Если вы хотите покинуть нас, то можете взять любой из этих кораблей. Ни я, ни Лихнис не будем держать на вас зла.

— Я остаюсь вашим должником и не планирую покидать вас, пока не верну долг. Могу ли я осмотреть корабль? Чтобы полностью использовать его возможности, наверное, понадобится модифицировать системы управления. Я знаю, что время есть, но, чем быстрее я начну, тем лучше.

— Мы с Лихнисом скоро забудемся. Проснёмся, когда подойдём ближе, сразу перед торможением.

Я приказала «Серебряным крыльям» снять замо́к с кораблика, чтобы Геспер мог войти. Секция перил исчезла, часть площадки выдвинулась вперёд к античному входу, который образовался в стенке кораблика. Изнутри исходило голубое свечение, отражавшееся на лице Геспера. Он шагнул в дверной проём — как недостающая золотая деталь становится на место — и проход затянуло металлом, как замерзает поверхность пруда. На корпусе корабля проявился орнамент, и уже ничто не напоминало, что в этом месте была дверь. Перила снова преградили дорогу к кораблю. Мои волосы колыхнулись от бриза, созданного погодной автоматикой в помещении. Я не была здесь настолько долго, что мой приход нарушил равновесие в изолированной атмосфере.

Иногда вы засыпаете с тяжёлым грузом на душе, а после пробуждения он каким-то образом становится легче. Ваши проблемы не исчезли и так же требуют решения, но уже не давят на вас, как низкий потолок.

Однако, в этот раз было не так. Я вылезла из камеры с таким же отвратительным ощущением, с которым заходила.

Мы тормозили резко и внезапно, на пределе мощности двигателей. До того, как мы начали торможение, царапая пространство-время, как кошки цепляются когтями за стену, ничто не свидетельствовало о нашем прибытии.

По меркам линии Горечавки скорость в два процента световой считалась чуть ли не покоем. Такое движение было настолько незаметным, что его предпочитали измерять в километрах в секунду — в этих единицах обычно измеряли скорость полёта в атмосфере. Тем не менее, мы двигались намного быстрее, чем любое тело системы слёта — уцелевшие планеты и их спутники, пыль, щебень и валуны. Лихнис отошёл от нас на расстояние двух минут, или тридцати трёх миллионов километров. Этот манёвр начался много часов назад. Сейчас наши корабли двигались по параллельным траекториям, как пули, выпущенные одним выстрелом из двустволки. Мы собирались войти в облако в самой широкой его части и обойти солнце с двух сторон. Оба корабля будут искать технологическую активность. Наши датчики позволят зарегистрировать типичные признаки наличия кораблей в одной пятой части облака. Есть места, где можно спрятаться: тепловые узлы и вихри, появившиеся под воздействием оставшихся планет. Корабль может быть невидимым для глаз, которые полагаются на гравитацию и тепловое излучение.

Всё это время мы будем скрывать своё присутствие. Это означает, что мы должны выходить на связь только при крайней необходимости. В недрах облака достаточно мусора, чтобы рассеять узкий луч, из-за чего посторонние смогут засечь наш разговор или даже расшифровать его. Это также означает, что использовать двигатели нужно как можно реже и что генераторы барьера не следует включать на полную мощность, пока нет доказанной опасности столкновения. Короче, двигаться на ощупь: обходить препятствия без экранов и полагаться только на пассивные датчики.

Я провожала Геспера. Перед тем, как он вошёл в «Вечерний», мы пожали руки. Его рука была металлической и холодной, но в то же время податливой. Он высвободил руку и вернулся в золотой кораблик через дверь, из которой бил голубой свет. Дверь трансформировалась и слилась с расплывчатой поверхностью корпуса. Пульсирующее гудение стало громче. Поверхность корпуса стала ещё более расплывчатой, как будто я смотрела на неё сквозь пелену слёз. «Вечерний» отошёл от площадки и освободился из силовой люльки. Перила сомкнулись. Держась за них, я смотрела, как Геспер пробирается между крупных кораблей. Наконец он уменьшился до сверкающей золотой крупинки. Открылись ворота отсека. Геспер протаранил границу атмосферы и вышел в открытый космос. Он подождал несколько секунд, потом включил двигатель. Корабль пропал за мгновение ока, так велико было ускорение.

Я смотрела, как закрываются ворота. Потом я скользнула на мостик.

— «Вечерний» отчалил, — сообщила я Лихнису.

Ответ от него пришёл через четыре минуты.

— Я ничего не видел, хотя смотрел в оба. Надеюсь, что это нам поможет, когда мы попадём в заваруху.

Изображение Лихниса было синтезировано из данных, которые хранились в памяти «Серебряных крыльев утра», а не передано по лучу. Передавать больше данных, чем строго необходимо, было опасной роскошью, поэтому мы передавали только слова с интонацией, ударением и мимикой, которые декодировались в обычную речь.

Через час у моего корабля появилась новая информация.

— В моей астротеке кое-что нашлось, — сообщила я Лихнису. — Яркие структуры в облаке, кажется, подтверждают рассказ Овсяницы. Скорее всего, они являются язвами — очагами поражения, которые остаются после применения гомункулярного оружия. Конечно, не слишком приятная новость. Подтвердилось не только то, что мы всё-таки столкнулись с этим оружием, но и то, что его применили меньше тридцати четырёх лет назад. Язвы распадаются даже в глубоком вакууме, а в подобной среде сохраняются недолго.

— Согласен, что хорошего мало, — ответил Лихнис. — Следовательно, кто-то стрелял из этого оружия относительно недавно. Если отбросить возможность, что он стрелял просто ради развлечения, то это может означать, что он пытался очистить облако от выживших.

— Или прикончить опоздавших, у которых хватило смелости… и ума сунуться в облако, несмотря на предупреждение Овсяницы.

— Тоже вариант. — Лихнис криво улыбнулся и бросил взгляд в сторону на датчики. — Пыль становится плотнее, по крайней мере, вокруг меня. Я увеличу мощность своего генератора барьера на одно деление шкалы, пока не стало хуже. Тебе советую сделать то же.

Я отдала команду «Серебряным крыльям».

— Сделано. Сейчас ты меня слышишь?

Изображение мерцало, по нему шли розовые и белые статические линии.

— Да, — сказал Лихнис. — Правда, я вижу твой барьер, ты начала излучать. Конечно, я знал заранее, в какую точку смотреть, но ты стала более заметной, чем минуту назад.

Это была минута с его точки зрения — свет проходил расстояние между нами за две минуты.

Мои датчики видели, как барьер «Дальянса» вспыхивает, останавливая камни. Правда, они были на пределе чувствительности. Я иногда ругала его за то, что он пользуется таким маленьким кораблём, но в данных обстоятельствах у него было неоспоримое преимущество. Площадь поверхности его пузыря была в сто двадцать раз меньше, чем пузыря «Серебряных крыльев», благодаря чему вероятность столкновения с мусором уменьшалась во много раз.

Через два часа после входа мусор начал мешать и мне. По мере того, как мы всё глубже входили в облако из обломков планет, плотность мусора увеличивалась, и стали заметными толчки, когда генераторы барьера поглощали импульс приближающейся частицы и передавали его кораблю. Амортизаторы пытались нивелировать влияние на местную гравитацию, но они не получали предупреждений, поэтому реакция всегда наступала заметно позже удара.

Я чувствовала себя капитаном ледокола, который борется с айсбергом. Я представляла, как при каждом ударе отлетают стальные листы обшивки.

«Трясёт сильнее, чем я ожидал, — сказал Лихнис, и его изрезанное изображение и металлический тембр голоса свидетельствовали, что качество связи становится хуже. — Станет полегче, когда толчки пойдут чаще».

Через час так и случилось. «Серебряные крылья» теперь летели под плотным мусорным дождём. Толчки из барабанной дроби стали едва заметным гулом. Неудобство заключалось в том, что столкновения стали гасить мою скорость. Мне приходилось включать двигатель, чтобы поддерживать скорость на уровне двух процентов световой, а двигатель я могла включать только при выключенном генераторе барьера. Всё же иногда корабль содрогался от столкновения с куском на порядок крупнее обычных частиц, но мои нервы давно превратились в лохмотья.

Через три с половиной часа после входа мы приблизились к язве настолько, что могли хорошо её рассмотреть. Она явилась из туч пыли, как сказочный пейзаж за пеленой тумана. Язва имела неправильную форму: один край был плоским и прямым, середина закручивалась и переходила в лес искривлённых щупалец с другого края. От язвы исходил мягкий молочный свет.

Я помертвела.

Я вцепилась рукой в металлический поручень, ожидая страшного удара в любой момент.

Язва обращалась вокруг солнца с той же скоростью, что и облако. Однако, вокруг неё было много обломков, которые двигались по своим собственным траекториям. Рано или поздно одна из частиц ударит с достаточной силой, чтобы освободить энергию, достаточную для трансформации язвы. Последствия невозможно предсказать. Может быть, заключённая в ней энергия безропотно уйдёт в сердцевину пространства-времени, откуда она и появилась. Может быть, рванёт так, что сможет сорвать кору с планеты.

Мне было бы спокойнее находиться от язвы как можно дальше.

«Прекращаем связь, — сказал Лихнис. — Слишком велика вероятность рассеивания луча. Я подам сигнал, когда мы пройдём солнце и плотность облака вернётся к безопасному уровню».

Следующие пять или шесть часов тянулись, как половина жизни. Я как шаттерлинг была запрограммирована переносить очень длинные периоды одиночества, но эта ментальная программа уже давно сошла с рельсов.

Чтобы чувствовать себя человеком, мне было необходимо присутствие другого человека.

Я не видела Геспера, но знала траекторию, по которой он планировал лететь. Он ни разу не выходил на контакт, но беспокоиться было не о чём. Он пролетит мимо язвы раньше нас. Его крохотный быстроходный корабль вряд ли потревожит эту аномальную структуру. Я больше беспокоилась о своём корабле. Он обойдёт очаг поражения дальше, но и действие моего поля распространяется дальше. Смогут ли сотни тысяч километров изолировать язву от барьера и двигателя моего корабля?

По этому поводу астротека не говорила ничего определённого.

Кажется, я начала дышать только тогда, когда последний отросток язвы оказался позади корабля. Я пережила эту встречу, однако по курсу лежали другие язвы. Напряжение корёжило моё тело. Я сознавала, что моя жизнь полностью зависит от барьера. Если он исчезнет, мой корабль взорвётся в ослепительной вспышке, которую я, скорее всего, даже не успею заметить. Время от времени жёсткий толчок напоминал, что я всё ещё лечу среди щебня и валунов, а не только песчинок.

Вторая язва была больше первой, но находилась дальше. Наши траектории сближались не меньше, чем на шестьсот тысяч километров. Её кривое тело разветвлялось посередине. От него отходили как бы пальцы со сломанными ногтями и множеством утолщений. Эти фигуры всё больше напоминали мне рога оленей, настолько больших, что могли переступить через солнечную систему. Как если бы они проводили здесь свой турнир.

Через шесть часов после входа в облако я находилась в ближайшей к солнцу точке траектории. Кроме того, «Серебряные крылья» зарегистрировали снижение плотности вещества в окружающем пространстве.

До момента, когда связь станет безопасной, оставалось ещё много времени. Как только я настроилась на долгое ожидание, Лихнис неожиданно вышел на связь.

— Кажется, я что-то вижу, — неуверенно сказал он. — Очень слабый сигнал, но он перемещается независимо от частиц мусора. Его может издавать корабль.

— Горечавки?

— Пока что не похоже. Какой-то очень старый протокол.

— Тогда не будем их искать. Мы решили спасать членов линии, а не дураков, которые залезли сюда по собственной воле.

— Согласен, — сказал Лихнис. — Но у нас нет уверенности, что член линии сможет передать правильный сигнал. Например, его корабль повреждён, или он на борту чужого корабля…

— Лихнис, тебе надо отучаться выдумывать твои «да, но…».

«Серебряные крылья утра» по-прежнему ничего не видели, но «Дальянс» был ближе к тому месту. Когда корабли обменялись данными, оказалось, что сигнал от объекта, чем бы он ни был, еле-еле попадал в рабочий диапазон превосходных датчиков Лихниса. Я бы пролетела, не заметив.

— Хорошо. Я не спорю, что стоит проверить, но будь осторожен. Мы проигнорировали предупреждение Овсяницы. Сейчас мы идём на риск, который несколько часов назад считали бы недопустимым.

— Потому что мы гибкие существа, — сказал Лихнис. — Это недостаток разума, а мы разумные. Я делаю манёвр. До связи.

Потом заговорил Геспер:

— Портулак, я вижу, что Лихнис меняет курс. Он периодически выключает пузырь. Что случилось?

Я испугалась, что манёвр Лихниса хорошо виден, но не могла ничего исправить.

— Он поймал какой-то сигнал, возможно, от выживших.

— Возможно, от какого-то гораздо более опасного существа.

— Да, — сказала я сквозь зубы. — Он это понимает и всё равно чувствует себя обязанным проверить.

— Если вы не возражаете, я постараюсь следовать за Лихнисом, чтобы исследовать тот же сигнал. Это уменьшит степень скрытности, но я уверен, что если кто-то наблюдает за этой солнечной системой, то он уже обнаружил наше прибытие.

— Пожалуйста, осторожнее.

— Обещаю. Если у вас есть возможность, вы могли бы сообщить Лихнису о моих планах? Я не хочу застать его врасплох.

— Хорошо, я сделаю. Спасибо вам. Я не хотела быть грубой.

— Я думаю, при данных обстоятельствах вас можно понять.

Он отключился, и я осталась одна. Я передала Лихнису, что Геспер летит за ним, и предупредила, что отвечать мне не следует. Не подумайте, что я хотела сидеть в тишине. Просто говорить сейчас было неразумно.

Я прошла через множество опасностей, слишком много, чтобы запомнить все. Но каждый раз было какое-то обстоятельство, облегчавшее мой страх. Я утешала себя мыслью, что если выживу, то эта история войдёт в мою прядь как захватывающее приключение, которое сделает меня на пару дней королевой бала, хотя я не стремилась победить в Тысяче ночей. И даже если я умру таким образом, что моя прядь не достигнет линии, меня всё равно помянут. Когда пропадут всякие сомнения в моей смерти, линия постарается выдумать церемонию поминовения, достойную шести миллионов лет жизни. Возможно, она вытравит моё лицо на поверхности планеты, или вылепит мою фигуру из газа туманности или даже из остатков сверхновой. Мы делали так не раз. На следующем слёте, на послеследующем — пока линия не сотрётся полностью и последнее бледное воспоминание об Абигайль Горечавке не исчезнет — на празднике Тысячи ночей будет вечер, когда меня будут чествовать как живую. И я оживу благодаря их памяти, пусть даже лишь до конца ночи.

Ни Тысячи ночей, ни слётов больше не будет. Даже если другие шаттерлинги, которые не успели на слёт, выжили, собраться снова на праздник будет слишком большим риском. Самый разумный поступок, который сохранит наши знания, — это разлететься в разных направлениях, найти укромное место и жить, как затворники, пока наших врагов не доконает время.

Получилось так, что, когда я нуждалась в этом утешении больше всего, оно ускользнуло от меня.

### Глава 11

Я не сильно удивился, когда на нас напали. Мы ждали нападения с того момента, как вошли в эту систему. Я гнал корабль к источнику сигнала бедствия, хотя сомневался в его правдивости. Но угадать точный момент удара, разумеется, было невозможно.

Однако, удача мне улыбалась — я как раз заглушил двигатель и тормозился о мусор, чтобы прийти в покой относительно источника сигнала. Чтобы изменить курс, нужно отключить поле, и на это время корабль становится фатально уязвимым. Нападающий не смог сжечь «Дальянс» немедленно, но нагрузил его защиту до предела. За секунду барьер поглотил больше энергии, чем после вхождения в облако. Корабль включил экстренные механизмы быстрее, чем я успел об этом подумать. Генераторы барьера создали дополнительные пузыри вокруг жизненно важных систем и груза, включая меня. Если главный пузырь прорвётся и корабль будет разрушен, внутренние пузыри могут выстоять, как у рыбы, которая мечет икру, когда её тело уже порвали на куски.

Несколько секунд я сидел неподвижно, размышляя, сколько продержится главный пузырь. Красная полоса на висящей перед мной консоли неумолимо ползла вправо. Если мощность луча останется прежней, «Дальянсу» придёт конец через тридцать секунд. Инстинкт самосохранения требовал бежать от луча, но это было невозможно.

Потом луч пропал, а я всё ещё существовал. Возможно, пушка исчерпала заряд и перезаряжалась, или другая пушка ещё не была готова стрелять. В моей голове сформировался приказ, но «Дальянс» предвосхитил его. Пока пузырь был на месте, из люков высыпалось несколько десятков миног — малых автономных кораблей, с оружием и намоточными двигателями близкого действия. Они выстроились в отряды и полетели к барьеру. Жёсткость барьера уменьшилась, чтобы выпустить миног наружу, и сразу же восстановилась. За это мгновение внутрь влетели обломки, которые забарабанили по корпусу, как когти тысячи ведьм.

У миног было две задачи. Три отряда по четыре машины расположились возле пузыря так, чтобы горизонт пузыря был между ними и расчётным источником луча. Другие шесть отрядов разлетались от «Дальянса» на полной скорости. Каждая минога прогрызала путь в туче хлама: гамма-лучи превращали частицы в плазму, которую можно было отклонить электростатически. Из-за этого миноги были видны, как на ладони, но в тот момент было не до этого.

Миноги подлетели к пузырю, ухватились за отвердевшее поле и синхронными усилиями двигателей потащили «Дальянс». Через несколько секунд они поменяли направление движение, не давая противнику шанса предсказать мою траекторию. Суммарная мощность миног была далека от мощности главного двигателя. Тем не менее, перегрузки были достаточно большими, чтобы включить амортизирующее поле.

Потом пушка нашла меня снова. Пузырь едва успел восстановиться после предыдущей атаки, и красная полоса снова поползла вправо. На другой части консоли я увидел, как излучение, отражённое от пузыря, сожгло двух миног. Оставшиеся десять штук всё ещё могли уводить мой корабль от выстрелов, но медленнее.

Остальные двадцать четыре машины стали стрелять в источник луча с помощью тех самых гамма-пушек, которыми они пробивали дорогу в облаке. Я даже мог видеть их лучи на главном экране, который занимал весь капитанский мостик. Часть электромагнитного излучения понижалась до видимого спектра и рассеивалась там, где луч взаимодействовал с облаком. Траектории лучей были похожи на спицы колеса, ось которого проходила через невидимого врага. Я уставился на растущую красную полосу, понимая, что мои манёвры малополезны. Нападающий был достаточно близко, чтобы компенсировать в орудийных расчётах задержку на прохождение света от меня до него и обратно.

Внезапно луч перескочил с меня на миног и подбил три штуки одну за другой. Колесо потеряло три спицы. В тот миг, когда луч был занят миногами, барьер «Дальянса» отключился, чтобы выпустить ещё четыре штуки. Теперь мой арсенал был пуст, следовало ждать, когда будут изготовлены новые миноги. Как я и ожидал, стрельба по моему кораблю возобновилась, но красная полоса за это время заметно уменьшилась, так как часть энергии рассеялась.

Две миноги остались возле «Дальянса», чтобы помогать двигать его, остальные разлетелись, чтобы закрыть дыры в колесе. Луч большую часть времени был направлен на меня, отклоняясь иногда, чтобы уничтожить одну из спиц колеса. Хвала небесам, у нападающего было всего одно орудие. В противном случае, «Дальянс» вряд ли бы продержался так долго. Меня бы убили немедленно или потом, когда я потеряю корабль и будут дрейфовать в пузыре.

Когда я взорвал вражеское орудие, у меня осталось восемь миног: половина буксировала «Дальянс», половина отвечала на обстрел. Взрыв расчистил в облаке дыру размером с луну, которая быстро унеслась вдаль, так как мы двигались друг относительно друга. Секунды текли за секундами, но обстрел не возобновлялся. Я понял, что могу позволить себе вздохнуть свободно. С другой стороны, ослаблять бдительность было глупо.

Я приказал миногам сгруппироваться перед «Дальянсом» и включил двигатель. В этот раз я полностью отключил пузырь, чтобы двигатель мог развить полную мощность. Я выбрал скорость в ущерб защите, чтобы как можно быстрее удалиться от противника. Хотя я уничтожил его орудие, я всё ещё слышал сигнал о помощи.

В это время на связь вышел Геспер.

— Лихнис, — произнесла зернистая фигура Геспера перед мной, — по всей видимости, вас атаковали. Как вы перенесли атаку? Насколько сильно вы истощены?

— Я всё ещё жив, — сказал я, повышая голос. Шум моего двигателя был похож на адскую молотилку, из которой вот-вот вылетят шестерни. Мне совсем не нравилось разгонять двигатель до такой мощности. Толчки подсказывали, что амортизаторам приходится нелегко. — Спасибо, что спросили, — продолжал я. — Похоже, сигнал был приманкой. Надо было думать перед тем, как гнаться за сигналом не от Горечавки.

Геспер был на расстоянии минуты от меня.

— Ваш корабль не повреждён?

— В целости и сохранности. Но я думаю, что это подтверждает опасения Овсяницы. Эта система — змеиное гнездо. Надо драпать отсюда как можно быстрее.

— Между мной и Портулак множество препятствий для сигнала. Я сообщу ей, что вы едва избежали гибели. Могу я предложить вам помощь?

— Со мной всё будет в порядке, если я пробьюсь через облако. Сосредоточьтесь на том, чтобы вы и Портулак выбрались. Передайте ей не обращать внимания на любые сигналы.

— Вы уверены, что выживших не осталось?

— Присмотритесь к этому месту. Было глупо даже надеяться.

Пока я отвечал Гесперу, моя консоль зазвенела. Я посмотрел на сообщение, не ожидая ничего хорошего.

«Дальянс» принял новый сигнал, источник которого был не там, где предыдущий. Он был мощнее: достаточно мощный, чтобы предположить, что кто-то следит за нами и целится в передатчик сигнала.

Также он исходил от Горечавки, без малейших сомнений.

Я занёс руку над консолью и остановился. Разум требовал проигнорировать новый сигнал, особенно после моего разговора с Геспером. Но у меня не хватило духа.

— Лихнис?

— Пришёл новый сигнал. От Горечавки, с использованием самого нового протокола.

— Сигнал бедствия?

— Да.

— Поскольку мы убедились, что враг устроил здесь засаду, с большой вероятностью он не раз принимал ваш сигнал бедствия. Он мог перехватить сигнал и реплицировать его?

— Если он способен на это, почему он не начал с нашего сигнала?

— Я не могу объяснить этого, — тихо сказал Геспер. — Тем не менее, я прошу быть осторожнее. Должен ли я сообщить Портулак об этом?

— Подождите, — сказал я, не убирая руку от консоли. «Дальянс» обнаружил вложенные данные в сигнале. Он содержал модуляции, которые могли быть аудиовизуальным сообщением.

Я всё ещё не решался коснуться консоли. Существовала опасность, что я поверю сообщению.

Возможно, мне не стоит ему доверять.

Я мог пролететь мимо, оправдывая себя тем, что проигнорировал вторую, более искусную приманку и правильно сделал. Допустим, враг переключился на протокол Горечавки только после того, как убедился, что я принадлежу этой линии.

— Лихнис, — сказал Геспер, — извините меня за ослушание, но я сообщил Портулак о новом сигнале.

Я почувствовал скорее замешательство, чем гнев.

— Я же сказал подождать.

— Я почувствовал, что необходимо передать эту информацию, так как она имеет большое значение. Благодаря этому Портулак знает, что в этой системе есть существа, которые могут имитировать сигналы от Горечавок. Существа могут быть или не быть Горечавками. Теперь она может извлечь пользу из этой информации, даже если нас уничтожат.

У меня не было сил спорить с Геспером. Тем более, что какая-то часть меня понимала, что он прав.

— Она что-нибудь сказала?

— Портулак считает, что следует игнорировать сигнал. Она весьма жёстко отстаивала свою точку зрения.

Я улыбнулся, потому что Геспер, без сомнения, подсластил пилюлю. В то же время я скомандовал «Дальянсу» проиграть аудиовизуальные данные на плоской поверхности сразу за диском пульта управления.

На экране появилось лицо.

Я узнал её — одна из нас, женщина по имени Волчник.

«Я надеюсь, что говорю с Лихнисом, — сказала она. — Я полагаю, что это ты. Твой корабль я узнаю где угодно. Я много раз советовала тебе сбыть его с рук, но сейчас я рада, что ты этого не сделал. Мне жаль, что тебя обстреляли, но я не замечала тебя до этого момента. Не отвечай до тех пор, пока мы не сблизимся. Я вижу тебя, но нахожусь в другой части этой солнечной системы. Я в камуфляже и надеюсь, что мой луч никто не прослушивает. — Она облизала сухие бесцветные губы, как будто хотела пить. По меркам нашей линии она была обычной женщиной. Скулы, разноцветные глаза, форма рта (самые привлекательные черты Горечавки) были приглушены так, что почти исчезли. Волосы были схвачены сзади, и кожа на лбу натянулась, как на барабане. На ней было фиолетовое платье или блуза, которая оголяла одно плечо. За её спиной была стена, испещрённая данными, что означало, что она в корабле. — Я полагаю, ты уже знаешь в общих чертах о засаде, — сказала она. — Я была в забытьи и планировала проснуться, когда что-нибудь случится. Когда они начали стрелять из «Плюющейся кобры», я поняла, что кто-то прибыл. — Её лицо исказил дикий гнев. — Они не прикончили всех. Со мной несколько шаттерлингов, которых я подобрала, когда начался армагеддон. Я уверена, что есть и другие, прячутся в системе. У нас есть пленники. Нам не на чём лететь. У потеряла двигатель. Нам не выбраться. Я могу лететь с черепашьей скоростью, но они поймают меня рано или поздно».

Я невольно ответил: «Что я должен сделать, по-твоему?»

Волчник тяжело вздохнула. «У нас мало времени. Синхронизатор закончился, я использовала девять жизней в стазе. Мой корабль умирает. Он не может ремонтировать себя, и сейчас работает только генератор барьера. — Она пристально смотрела на меня, как будто пыталась заставить меня отвести взгляд. — Сообщи мне, что ты получил моё сообщение, даже если ты решишь не реагировать на него. Отклонись от курса, чтобы просигнализировать мне. Я хочу знать, что кто-то его получил. Потому что я должна сообщить данные, которые ты должен доставить остаткам линии, даже если ты оставишь нас умирать здесь. Я сказала о пленниках. Овсяница о них не знал, поэтому я уверена, что ты тоже не мог о них узнать. Мы выдавили признание из одного. Его зовут Грильз, подонок из линии Марселленов. Таким образом они получили гомункулярное оружие. Не спеши обвинять Марселленов. Мы думаем, что Грильз и его друзья действовали на свой страх и риск. Если ты Лихнис, я не знаю, как ты это воспримешь, но Грильз сказал, что каким-то образом ты виноват. — Волчник покачала головой в отчаянии. — Я оговорилась. Не виноват. Ты сделал что-то вполне невинное, не зная, к чему оно приведёт. Ты был катализатором. Результатом была эта засада».

«Как мог я спровоцировать засаду, если меня даже близко не было возле этого места?» — спросил я, поражённый.

Я передал послание Портулак, чтобы она узнала о Марселленах и о моём так называемом соучастии. Я начал манёвр, не дожидаясь ответа от неё. Через несколько секунд за мной полетел Геспер. Он старался расположить свой корабль впереди моего, выжимая около пяти тысяч g. Сомневаюсь, что какие-либо амортизаторы могли такое компенсировать. Я о таких не слышал.

Волчник ответила быстро. «Спасибо, Лихнис. Я не рассчитывала, что ты повернёшь. Что бы там ни было… я по гроб тебе обязана. Я в курсе, что о тебе говорили отвратительные вещи, и я в этом участвовала, хотя должна была подумать сначала. Это всё клевета. Ты украшение нашей линии, мы должны гордиться тобой».

«Подожди, пока я спасу вас», — сказал я.

«Сейчас я передаю тебе наши координаты, — сказала Волчник. — Я знаю, что они не точные, но других нет. Когда ты подлетишь ближе, ты сможешь засечь нас по утечкам из барьера. Я постараюсь тебя уговорить, конечно. Я полагаю, что сейчас не стоит связываться со мной напрямую».

На консоли появились числа, на главном экране на коричневом пятне облака выскочил значок. Волчник находилась приблизительно на пятнадцать градусов севернее первоначального сигнала, немного глубже в облаке. При текущем ускорении я приближусь к ней меньше, чем за час. Я вглядывался в распылённую планету, глупо надеясь, что могу увидеть скрытую угрозу раньше, чем во много раз более чувствительные датчики моего корабля.

— Она упомянула о «Плюющейся кобре», — нарушил тишину Геспер. — Вынужден признаться, что я ничего об этом не помню.

— Вы знаете о червоточинах, Геспер?

— Немного. С их помощью Оживляющие омолаживают звёзды.

— Потому что их вряд ли можно использовать для чего-то другого. Бог создал их ради смеха. Может быть, приоры научились пропускать через них корабли или информацию, но мы не представляем, как это сделать. Мы умеем только продавливать через них материю. Так можно перекачать топливо из одной звезды в другую. А если, например, попытаться передать информацию, модулируя поток материи, на другом конце червоточины она превратится в кашу. Может, машинный народ научился это делать.

— Мы столкнулись с тем же затруднением, — сказал Геспер.

— К счастью для нас, из червоточины можно сделать оружие. Нужно взять червоточину, вставить в звезду только один конец. Пусть горючее вылетает из другого конца в открытое пространство. Горловину нужно окружить машинами, которые будут регулировать подачу топлива и направлять его на цель. По сути, это огнемёт.

— Другой конец должен находиться в этой солнечной системе?

— Не обязательно. Он может быть в сотнях лет отсюда. В одну звезду можно вставить несколько червоточин.

— Вы полагаете, что здесь может быть несколько выходов?

— Боюсь, определить это не возможно. Может быть, я даже не уничтожил тот выход, который стрелял по мне. Разрушил оборудование горловины, да, но его можно починить со временем.

— Почему они используют это оружие, а не гомункулярное?

— Дальность стрельбы. Разрушительная сила «Плюющейся кобры» меньше, зато она бьёт дальше. Гомункулярное оружие надо подвозить ближе к цели. Раз врагам удалось уничтожить планету слёта, они должны были находится рядом с ней.

— Можно ли спрятать гомункулярное оружие?

— Только внутри корабля.

— Корабль будет обнаружен, — сказал Геспер.

— Но его пропустят, если он будет принадлежать члену линии и будет подавать наши сигналы.

Геспер умолк. Я не думаю, что он был шокирован моей гипотезой. Скорее всего, он хотел таким образом проявить уважение. Я сомневаюсь, что он сделал какие-то другие выводы из фактов, которые были известны всем нам.

Невозможно было устроить эту засаду без помощи Горечавки.

Консоль зазвенела, потому что Волчник опять передала сообщение. Это был просто список координат. «Дальянс» скорректировал курс и выдал предполагаемое время встречи. Учитывая торможение, мы прибудем через двенадцать минут.

— Лихнис, — сказал Геспер, — не хочу пугать вас, но я вижу какой-то объект за Волчник. Несколько секунд назад его не было. Он большой и движется в нашу сторону.

«Дальянс» напрягся, понижая порог срабатывания датчиков, чтобы я получил независимое подтверждение того, что в облаке скрывается ещё один объект. Через несколько секунд на дисплее появился комок тумана, обведённый рамкой и окружённый не слишком богатыми данными, которые смог извлечь мой корабль. Объект был закамуфлирован. Он был огромным, пять или шесть километров в диаметре. Геспер не ошибся — объект приближался.

— Это может быть крупный корабль, крупный корабль с гомункулярным оружием на борту или само это оружие, — сказал я.

— Более слабые сигналы исходят от объектов вокруг него. Возможно, другие корабли.

Волчник снова включила связь. Мы были достаточно близко, чтобы передавать изображение, не опасаясь перехвата данных. Её изображение нарисовалось справа от Геспера. Она пыталась говорить твёрдо, но не могла скрыть дрожь в голосе.

— Лихнис, тебе придётся повернуть назад. Они двигают к тебе гомункулярную пушку. Ты можешь уйти из радиуса поражения, если будешь удирать на полной мощности. Конечно, они будут преследовать, но ты, наверное, сможешь оторваться от них.

В этот раз её протокол позволял ответить.

— Они рассчитывали расстрелять меня из «Плюющейся кобры», но я её подбил.

— Это хорошо, — сказала она с огоньком гордости в глазах. — Это их не остановит, но ты показал, что у нашей линии есть порох.

— Я на это надеюсь.

— Разворачивайся, Лихнис. Ты сделал всё, что мог. Незачем доказывать твою преданность таким образом. Я рассказала тебе всё. Конечно, я хотела передать тебе пленников, но…

— Я всё равно лечу к вам, — сказал я.

— Если вы решили спасти их, — сказал Геспер, — я сделаю всё возможное, чтобы отвлечь огонь на себя. Я пройду близко от Волчник и увеличу свою видимость.

— Вы хорошо подумали?

— Я уже начал манёвр. Я подойду наиболее близко к Волчник через три минуты. Потом я настрою излучение барьера и паттерн работы двигателя таким образом, чтобы переманить их оружие. Оно обязательно перестроится на более близкую цель, даже если будет видеть вас.

— Что бы из этого ни вышло, Геспер… спасибо.

— Я выключаю связь. Увидимся в межзвёздном пространстве, когда покинем это скверное место.

Его изображение рассыпалось сполохами, и я остался наедине с Волчник.

— Ты разговаривал с человеком-машиной? Какие боги послали его тебе?

— Ты меня недооценивала.

Следующие три минуты тянулись, как вечность. Я смотрел, как Геспер рванул в направлении корабля Волчник и прошёл от него на расстоянии полмиллиона километров. К тому времени я намного лучше видел приближающийся объект и его эскорт. Теперь стало окончательно ясно, что это гомункулярное оружие. Перспектива искажала его пропорции, но «Дальянс» смог восстановить их. На конце изящного, тонкого стебля находилось что-то вроде цветка. Полупрозрачные лепестки были покрыты прожилками, подобно крыльям стрекозы. К моему огорчению, картина совпала с данными из астротеки. Скорее всего, его скрытно провезли в трюме одного из наших кораблей. Сейчас не было причин скрывать его. Оружие вовсе не было таким хрупким, каким выглядело. Поле поддерживало и защищало его; буксиры, похожие на моих миног, тащили его, вцепившись в стебель, как шипы, и испуская излучение намоточных двигателей.

Удаляясь от Волчник, Геспер начал менять свою оболочку, чтобы стать более заманчивым. Он начал стрелять в гомункулярное устройство и буксирующие корабли, но не потому, что надеялся повредить их, а чтобы вынудить их ответить. Его двигатель теперь грохотал так, что был слышен с другого конца солнечной системы. Скорее всего, Портулак тоже видела его манёвр, не понимая, что он означает.

Через минуту я начал торможение. «Дальянс» отказался от обычных мер безопасности. Двигатель заскрежетал, появилось предупреждение, что работа амортизаторов не гарантируется при ускорении в несколько тысяч g.

Я поморщился, вжался в кресло и вцепился в подлокотники, словно это могло смягчить удар при отказе амортизаторов.

Расстояние между мной и кораблём Волчник сократилось до тысяч километров, затем сотен, и я наконец смог рассмотреть корабль, который собрался спасать. Волчник приняла меры, чтобы замаскировать его, но она не умела творить чудеса. Её корабль был развалиной на последнем издыхании, не поддающейся ремонту. Он имел форму ромба, длина один километр от носа до кормы, одна пятая километра в поперечнике. На месте двигателя была выемка точной сферической формы, похожая на укус. Нос корабля лопнул, как созревший стручок. Корпус корабля был пёстрым из-за серебристых воронок и царапин на угольно-чёрной поверхности.

Однако, Волчник оказалась находчивой. Генератор барьера работал, и она собрала несколько миллионов тон камней внутри пузыря. Этот хлам окутывал её разбитый корабль вроде подушки и мог бы скрыть его в некоторой степени, если бы пузырь отключился.

— Я подошёл очень близко, — сказал я. — Ты поместишься в моём грузовом отсеке, и он уже открыт. Но тебе нужно отключить пузырь и избавиться от камуфляжа.

— Я боюсь. Они сейчас близко, и если я отключу пузырь, то они без труда меня найдут.

— Ты говорила, что генератор барьера скоро сдохнет. Так что терять нечего.

На последнем этапе операции моё замедление упало до нескольких g. Я решил посмотреть, что с Геспером. Он продолжал обстреливать гомункулярную пушку. Его действия принесли плоды: два корабля эскорта вышли из строя и направились к нему. Однако само оружие никак не показывало, что ему понравилась приманка. Два преследующих корабля ускорялись на поворотах так же жёстко, как Геспер.

«Дальянс» остановился точно за последним слоем камуфляжных камней. Пузырь исчез, и корабль Волчник начал медленно продвигаться ко мне на импеллерах через кучу мусора. Камни бились о его корпус, оставляя сияющие царапины, раскалываясь и крошась. Импеллеры начали светиться ярко-розовым цветом, что означало неполадку. Бог с ними, от них требуется всего лишь протянуть корабль несколько сотен метров; потом хоть в утиль.

Я дал двум миногам задание собрать из камней импровизированный щит между нами и пушкой. Они были достаточно умными, чтобы выполнить эту работу без мелочной опеки; они начали сновать по пространству с такой скоростью, что глаз видел вместо них туманные полосы.

Пока миноги занимались щитом, я повернул «Дальянс» и отключил свой щит. Миноги заметались вокруг меня, как светляки, стараясь отбрасывать крупные камни, потревоженные кораблём Волчник. Внезапно мне показалось, что её корабль не влезет, как будто я ошибся в объёме моего грузового отсека.

— Выключи импеллеры. Импульса хватит. С остальным я разберусь.

В ту же секунду на небе проступили трещины ослепительно-белого света, и оно стало похожим на чёрную яичную скорлупу, которая заслоняет яростное пламя. На консоли появились многочисленные жалобы «Дальянса»: повреждения средней степени по всей площади оболочки, один из светляков в отключке.

Изображение Волчник мигнуло и деформировалось.

— Они выстрелили.

Я кивнул: я сам понял.

— Ты не ранена?

— Думаю, куча поглотила основную часть удара. Мы пока ещё вне радиуса эффективного поражения. Тебя сильно стукнуло?

— Всё можно починить. Повреждения не помешают нашему побегу.

У меня не было желания думать, что бы случилось, если бы пушка была ближе. С технической точки зрения, выстрел даже не задел нас. Мои руки дрожали, когда я наблюдал, как несчастный корабль Волчник заплывает в грузовой отсек с практически нулевой видимостью. Корабль заскрежетал, когда что-то ударило в его корпус. Но медленное движение продолжалось. Я переключился на внутренние камеры и увидел её развалюху, заходящую в отсек, как немытое бездомное животное лезет в чужую чистую норку. От корабля Волчник, особенно в местах повреждений, отваливались куски.

Пламя за небом загорелось ещё раз, в этот раз ярче, превратив отсек и корабль в силуэты с розовыми краями. «Дальянс» сообщил о новых повреждениях. Один из валунов откололся от экрана, который построили миноги, и показал нам раскалённую докрасна сторону, которая была обращена к оружию.

Волчник освободила ворота.

Захваты зафиксировали её корабль. Я включил свой барьер и приказал улетать. Поскольку теперь миног было меньше, «Дальянс» не мог развить прежнее ускорение, и я решил выключить барьер на короткое время, чтобы использовать двигатель. На тысяче g стена камней за моей спиной удалялась с головокружительной скоростью. Хотелось думать, что между мной и гомункулярной пушкой достаточно пространства, но это было не так.

Я снова отыскал «Вечерний». Геспер летел в сторону оружия, перед этим сделав крутой поворот, который бы превратил в лепёшку большинство кораблей, не говоря уже о пассажирах-людях.

«Геспер, — прошептал я, — не делай этого. Мы и сами выберемся».

Как будто он меня слышал. Как будто он бы прислушался, если бы услышал.

Пушка выстрелила снова. Свет, расплывшийся по небу, был рваным и асимметричным. Когда он схлынул, осталась светящаяся разветвлённая структура. Это была язва. Должно быть, они выстрелили с полной мощностью, чтобы убить меня наверняка.

Я использовал все средства спасения, которые имел. «Дальянс» уходил так быстро, как мог. Мои волнения не повлияют на исход предприятия.

Но я не мог улететь, не узнав, что случилось с Геспером.

### Глава 12

— Ты видел, как он погиб? — спросила я.

— Да, — сказал Лихнис.

— Мне жаль. Его и тебя.

Мы лежали рядом. Облако осталось позади, мы были в межзвёздном пространстве. Корабли доводили скорость до крейсерской. Я скользнула на «Дальянс» сразу же, как только он подошёл к моему кораблю. Мы крепко прижались друг к другу, как будто факт, что мы выжили, был ещё под вопросом, и вселенная могла аннулировать его по своей прихоти.

Мы поцеловались, потом поцеловались ещё раз, и так наши поцелуи перешли в лихорадочное изучение друг друга, словно за часы разлуки каждый успел позабыть, как выглядит другой. Мы сбросили одежду и занялись любовью, время от времени погружаясь в полусон, чтобы отдохнуть и начать снова, пока дошли до блаженного беспамятства, выдохшиеся и благодарные, что выжили. После этого мы проснулись и лежали, крепко обнявшись, как истощённые пловцы опираются друг на друга.

— Я должен представить тебя нашим новым гостям, — сказал Лихнис после долгой тишины, во время которой я чуть не заснула.

— Они целы?

— Да, конечно, я проверил. В данный момент бодрствуют только Аконит и Волчник. Я решил отложить сердечное приветствие до твоего прихода. Я предложил им подождать в оранжерее, пока ты готовишься.

— А пленник? Или пленники? Ты узнал что-нибудь новое?

— Нет. Всё это мне уже рассказала Волчник. Что я каким-то образом спровоцировал нападение на нас.

— Похоже на то, что либо Волчник неправильно поняла, либо пленник сочинил сказочку.

— И совершенно случайно в эту сказочку попал я.

Я не знала, что ответить.

Мы помылись, оделись и скользнули через «Дальянс» к его оранжерее. Я из всех сил старалась скрыть беспокойство. Мои мысли раз за разом возвращались к этой загадке. Как Лихнис мог быть связан с засадой, если он опоздал на слёт?

Если обвинение имело основания, тогда «причина» произошла на предыдущем слёте. Другими словами, что-то попало в нить Лихниса. Если это так, то мы столкнулись со врагом, который составлял план уничтожения нашей линии на протяжении целого цикла. Это дольше, чем существовали некоторые планетарные цивилизации.

Другими словами, этот враг выжидал хладнокровно, как змея.

— Всё указывает на Бдительность, — сказала я.

Лихнис открыл дверь в каменной стене, которая ограждала оранжерею.

— При чём здесь Бдительность?

— Подумай немного. Если бы в прошлом цикле ты не посетил Бдительность, тебе бы не навязали поручение отвезти туда доктора Менинкса. Если бы ты не был обязан везти Менинкса, мы бы не вернулись в этот сектор рукава Щита-Кентавра, не встретились бы ни с кентаврами, ни с Атешгой, и, скорее всего, не опоздали бы на слёт.

— И не спасли бы Геспера. Он бы остался пленником Атешги.

— Видишь, к чему я веду?

— Пока что я не вижу, как это связано со словами Волчник.

— Может, никак. Но если твой визит к Бдительности вызвал все перечисленные происшествия, может быть, он вызвал и что-то ещё? Цикл назад всё это образовало центральную часть твоей пряди. Что, если в твоих воспоминаниях, связанных с Бдительностью, была деталь, которая вызвала неудовольствие у кого-то?

— Какая деталь?

— Без понятия. — Временами Лихнис был нечеловечески тугодумным. — Раз мы не можем придумать более правдоподобную причину, может, стоит рассмотреть мою гипотезу?

— Это означает, что надо проверить мою нить, — сказал Лихнис таким тоном, как будто это был титанический труд. — Наверное, лучше сначала допросить пленников.

Из всех отсеков корабля Лихниса оранжерея была моей любимицей. Мы вошли через ворота в каменной стене, покрытой плющом. От ворот мы шли по тропинке под небольшим уклоном вниз через луг. Тропинка петляла между скульптурами, солнечными часами, водяными часами, китайскими колокольчиками, игривыми железными фонтанами и элегантными движущимися статуями; она оканчивалась возле поляны, окружённой деревьями. В её центре стоял маленький летний домик, круглое деревянное строение с конической крышей. Его окружал ров с водой, соединённый с прудом. Через ров был брошен красный мостик в китайском стиле.

Небо было безоблачной голубой эмалью сотен тысяч миров. Ландшафт сада и комфортный климат, соответствующий бесконечному солнечному полудню, никогда не менялся. Когда закладывалась почва этого сада, некоторые сегодняшние звёзды не существовали. Из тех, которые видели рождение сада, некоторые стали массивами бесплодного газа, погружёнными в темноту. Бесчисленные цивилизации возносились из небытия, мня себя хозяевами мироздания, и оставляли после себя всего лишь сноски в анналах истории.

Волчник и Аконит ждали нас в летнем домике. Они сидели на одной из скамеек. Между ними стоял поднос с пищей и вином.

— Здравствуй, Портулак, — произнесли они практически в унисон, когда я, нагнувшись, входила в тёмное помещение. Лихнис последовал за мной.

— Я рада, что вы выбрались, — сказала я.

— Мы ведь выбрались? — Волчник обратилась к Лихнису.

У неё были волосы цвета высохшей на солнце соломы и бледная, почти прозрачная кожа, на щеках лежали аристократические медового цвета веснушки.

— Боюсь, пока что рано говорить, — сказал Лихнис. — Мы удаляемся от врагов, но в настоящей безопасности будем только тогда, когда та система станет неприятным воспоминанием.

— Я как раз хотел спросить, — сказал Аконит, прервавшись, чтобы хлебнуть из бокала в руке.

Под его тёмной кожей бугрились мускулы, седые пряди вызывающе светились в чёрной бороде, и целый арсенал колец свисал с одного уха, тихонько звеня.

— Ты обнаружил кого-нибудь ещё? Кричать на всё облако о нашем присутствии, разумеется, было рискованно.

— Если кто-то и был, я не получил от него сигнала, — сказал Лихнис. — К сожалению, не могу сообщить ничего хорошего.

— Ты не виноват, старик.

— Мы знаем, что выжили вы и Овсяница, — сказала я, садясь на противоположную скамейку. Я сбросила туфли и обхватила руками голени. — Мы получили его послание. Он не советовал входить в облако, но мы всё же решили испытать удачу.

Волчник строго посмотрела на Аконита, затем на меня.

— Полагаю, вы не знаете об Овсянице.

— Он умер, — сказал Аконит. — Он оставался, когда большинство выживших покинуло солнечную систему. Должно быть, это послание было его последним действием.

Его слова оглушили меня. Я всегда полагала, что Овсяница ещё жив. Как он мог передать послание, если он не пережил атаку?

— Что ему помешало? — спросила я. — Поломка двигателя?

Волчник устало покачала головой.

— Овсяница пытался отвлечь врагов, чтобы несколько наших могли удрать. Он мог бы спастись, если бы хотел, но он думал о линии.

— Я думала о нём несправедливо, — сказала я.

— Не только ты, — сказал Лихнис. Стыд был написан на его лице, склонённом к земле.

— Не будем раскисать, — сказал Аконит. — Достаточно, что мы выжили, чтобы почтить его память. Прославить его имя и всё такое. Будем жить так, чтобы старый негодяй нами гордился. — Аконит наградил Лихниса ободряющим тычком. — Согласен, старик?

— Согласен, — сказал Лихнис.

Волчник налила себе ещё вина, Аконит жевал кусок хлеба. Снаружи щебетали птицы и ветер колыхал камыш возле игрушечного рва с водой.

— Вас только двое? — спросила я.

— Из бодрствующих только мы, — сказал Аконит. — Ещё трое спят: Люцерна, Донник и Валериан. И пленники, само собой.

— У вас есть какие-нибудь просьбы? — Лихнис наклонился и взял гроздь с подноса. — Например, медицинская помощь?

Наши гости очень быстро переглянулись прежде, чем Волчник ответила за обоих:

— Наше здоровье в норме. Нам было тяжко, но корабль хорошо заботился о нас. Если бы выявилась нехватка пищи или других средств поддержания жизни, мы бы впали в забытьё. К счастью, до этого не дошло.

— Вы бодрствовали с начала нападения? — спросила я.

— Мы бы рехнулись от напряжения, если бы не погружались в забытьё, — ответила Волчник. — Мы дежурили по очереди. Запрограммировали корабль, чтобы он разбудил одного или двух из нас, если он обнаружит что-то аномальное. Когда вы прилетели, была наша смена.

— Пожалуй, я неудачно выбрал время для следующего вопроса, — сказал Лихнис, — но провезти на планету слёта без маскировки одну из тех пушек было бы очень трудно.

— В одном из наших кораблей? — спросил Аконит.

— Мне крайне неприятно предполагать такое, но…

— Ты прав. Три пушки и «Плюющаяся кобра» находились в кораблях Шафрана, Скабиозы и Плевела. Но они не соучастники. Должно быть, кто-то захватил их корабли, взломал протокол нашей линии. — Аконит пристально смотрел на Лихниса так, как будто любое другое объяснение было недопустимым и еретическим. — Они не могут быть замешаны в это, что бы ты там ни думал.

— В данный момент мы обязаны рассматривать все версии, — сказал Лихнис.

— Наступило время поговорить об участии линии во всём этом, Аконит. — Волчник вздохнула. — Даже Овсяница подозревал одного из нас. Он говорил, что нельзя взломать внутреннюю сеть без соучастника.

— Соучастие не обязательно является добровольным, — сказал Аконит. Потом он поднял большие руки. — Давайте не будем ругаться по этому поводу. У нас будет много времени, чтобы задавать щекотливые вопросы, когда мы прибудем в резерв. Если факты подтвердят ваши подозрения, я не буду прятать голову в песок.

Я взяла себе кусочек хлеба и сказала:

— Я тоже.

Волчник провела рукой по серо-стальному корпусу криофага Донник.

— Нужно их разбудить. Мы договорились сделать это, когда ситуация изменится.

— Гуманнее не будить, — сказал Аконит. — По крайней мере, пока мы не уверены, что опасности нет.

— Мы можем перевезти их в «Дальянс», — сказал Лихнис. — На моём корабле много спящих, мне не тяжело взять ещё нескольких. Легче присматривать, когда они в одном месте.

— Раньше я не замечала в тебе такой гостеприимности, — с удивлённой улыбкой обронила Волчник.

— Просто так сложилось, — сказал Лихнис.

Пленники и шаттерлинги линии Горечавки находились в разных отсеках. Волчник быстро зашла в первую камеру, повозилась с тяжёлым запором и распахнула латунные двери с узорами. Внутри мы увидели множество древних машин, которые поддерживали батарею генераторов барьера. Их пузырь был почти прозрачным, похожим на стеклянный, и достаточно большим, чтобы вместить трон. Внутри него парил другой набор машин, который поддерживал сжатие времени. Он создавал ещё один пузырь алого оттенка. Внутри этого пузыря висел трон, его углы были закруглены, чтобы уместить трон в пределах поля. Человек на троне был привязан, чтобы помешать его непроизвольным движениям. Его фигура была мертвенно-неподвижной, как голограмма, но он не был мёртвым, также не был и голограммой.

— Это Грильз? — спросила я, вспоминая, что Волчник рассказала Лихнису.

— Насколько мы знаем, да, — сказала она. — Сколько-то циклов назад в линии Марселленов был Грильз. И, конечно, на Марселленов возложили ответственность за гомункулярное оружие. Но мы не узнаем наверняка, пока не заглянем в его голову.

— Как вы их поймали? — спросил Лихнис.

— Некоторые шаттерлинги прорвали заслон и уходили в межзвёздное пространство, — сказала Волчник. — Нападавшие пытались задержать их, потому что очень хотели, чтобы никто из нас не покинул систему. Овсяница перехватил один из вражеских кораблей и разбил его, и другие шаттерлинги смогли убежать. Скорее всего, он не заметил, что во вражеском корабле остались выжившие. Когда мы поймали их, Овсяница уже был мёртв.

Лихнис нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Разбитый вражеский корабль находился недалеко от меня. На его борту могли быть оружие или припасы, в которых мы нуждались. Мы решили отключить барьер и послать шаттл. Это было рискованно. Разумеется, мы спорили. — Она пристально посмотрела на Аконита. — Признаюсь, что я не одобрила это. Полезных вещей там оказалось не так уж много, зато мы схватили четырёх нападавших. — Она презрительно ухмыльнулась. — Они оказались позорными трусами. Если бы у них был хоть атом храбрости, они убили бы себя, чтобы не попасть в наши руки.

— Мы практически сразу же ввели их в стаз, — сказал Аконит. — Кабины старые, но других у нас не было. Если бы они жили во времени корабля, то могли бы придумать, как сбежать, предупредить своих подельников или совершить самоубийство.

— А перед тем, как вы их заперли? — спросила я.

— Мы допрашивали их всеми методами, — ответил он, — но не вытянули из них ничего существенного.

— За исключением Грильза, — сказала я.

— Это случилось после того, как мы поместили его в камеру. — Волчник нажала на поверхность камеры слева от двери, и показалась невидимая раньше панель с большим количеством массивных латунных ручек и циферблатов. Главная ручка могла поворачиваться в пределах квадранта слева направо. Она стояла на четырёх пятых, то есть ста тысячах. Таким образом, одна секунда в кабине стаза тянулась дольше суток вне его. Управление было логарифмическим, максимальное замедление было равно одному миллиону. Его можно было использовать только в экстренных случаях даже на хорошем оборудовании. — Сейчас ему ничего не грозит, — сказала Волчник, поглядывая одним глазом на Марселлена, — но, когда мы ускоряли его обратно, то заметили признаки того, что отключение поля будет нестабильным. Мы решили не испытывать судьбу. Он живёт достаточно быстро, чтобы мы могли добраться до него с помощью синхронизатора и поговорить вживую.

— Я вас не осуждаю, — сказала я. — Что с остальными?

— Положение более рискованное. Кабина Грильза в относительно хорошем состоянии. — Волчник закрыла панель управления и захлопнула дверь. — Я не советую извлекать его до того, как мы прибудем в систему Беладонны. Там мы хотя бы сможем получить техническую помощь от линии.

— От её остатков, — уточнила я.

— В резерве мы встретим других Горечавок, — сказала Волчник. — Можешь назвать это бездоказательной верой, если хочешь. Но, если я не буду в это верить… я покончу с собой. Добровольное стирание.

— Мы все чувствуем то же самое, — сказал Лихнис.

Аконит повернулся к нему и произнёс:

— Ты сообщил Портулак то, что мы узнали от Грильза?

— Она знает.

— И что вы надумали?

— Я бы расспросил Грильза лично, — сказал Лихнис.

Аконит злобно ухмыльнулся.

— Не беспокойся, у тебя будет такая возможность.

— Я верю Грильзу, — сказала я. — Сведения не слишком приятные, но зачем ему высасывать из пальца такую странную деталь? Видимо, она на чём-то основана. Но это не значит, что Лихнис замешан.

— А что говорит доктор Менинкс? — спросила Волчник.

— В последнее время он помалкивает, — сказал Лихнис.

— Он умер, — сказала я. — Поломка резервуара.

Аконит вздрогнул и сказал:

— Чудны́е дела творятся, старик.

— Я не виноват! — закрылся руками Лихнис. — Мне строго-настрого приказали не трогать его бочку, и я исполнил приказ.

— Если тебя это утешит, я взгляну на резервуар. — Аконит панибратски похлопал Лихниса по плечу. — Но я уже знаю, что это будет, основываясь на опыте общения с водными формами жизни. Ржавое барахло, каждая деталь которого старше миллиона лет и с минуты на минуту ожидает своего конца.

— Спасибо, — сказал Лихнис с такой интонацией, как будто не ожидал поддержки.

— Видишь, он тоже бывает полезным, — сказала Волчник.

В этот момент «Серебряные крылья утра» в моей голове сообщили, что есть важная информация.

Перед нами был нарисован параллелепипед, рассечённый лесом тонких зелёных прямых на кубические ячейки. На одном краю значки показывали два корабля, настолько близких друг к другу, что они сливались. На другом краю размазанное светящееся пятно изображало гелиопаузу солнечной системы, которую мы недавно покинули; в пространстве за гелиопаузой влияние звезды было незначительным, и его можно было назвать межзвёздным в строгом смысле. Посередине стояли значки трёх кораблей, которые преследовали Лихниса с тех пор, как он спас Волчник.

— Мы давно знаем об этих трёх кораблях, — сказал Аконит. — Может, я туго соображаю. Из-за чего шум-гам?

Перед этим мы скользнули на мой корабль. Все четверо стояли на капитанском мостике «Серебряных крыльев утра» перед центральным дисплеем.

— Один из них вырвался вперёд, — сказала я. — Об этом шум-гам.

Аконит почесал подбородок.

— Теперь, когда ты об этом сказала… Это немного странно.

Трио значков представляло собой вытянутый треугольник. Мы все включили огромное ускорение; достаточно было смотреть на дисплей несколько минут, чтобы заметить, что зелёная сетка плавно движется слева направо и магнитопауза постепенно уходит из поля зрения.

— Если у них был резерв мощности, они его уже израсходовали, — сказала я. — Есть только одно объяснение. Тебе показалось, что они уничтожили «Вечерний». Этот третий корабль может быть только им. Должно быть, он пережил сражение.

— Прямой удар гомункулярной пушки? — спросил Лихнис.

— Я не утверждаю, что он цел.

— Но с тех пор не было прямого контакта с Геспером? — спросила Волчник.

— Ничего, кроме сигнала бедствия, о котором мы условились. Он ввёл его в корабль. Мы полагаем, что только Геспер может подать этот сигнал.

— А если кто-то проник на борт, взломал защиту? — спросил Аконит.

— Теоретически такое возможно, но тогда десант действовал очень хитро и очень быстро, и по какой-то причине Геспер не уничтожил передатчик, зная о десанте.

— Ты думаешь, что это он, но не уверена, — заключила Волчник.

— Узнать наверняка можно, только если заглянуть внутрь «Вечернего».

Аконита это явно не обрадовало.

— Другими словами, позволить ему догнать нас, и ждать, что получится? — сказал он.

— Он не сможет. Мы его обгоним, если не будет неполадок в двигателе. Возможно, он приберегает на будущее какую-нибудь псевдотягу, но в данных обстоятельствах это маловероятно.

— Значит, он уже проиграл. — Волчник закусила губу.

— Только если мы не вернёмся за ним, — сказал Лихнис.

— Этот сигнал означает, что он просит нашей помощи. Он оказал услугу линии Горечавки в трудный час. Мы не можем отвернуться от него.

— Возможно, я что-то упустил, — сказал Аконит, — но, если мы полетим назад или хотя бы затормозим, разве мы не подставим свои головы под обстрел?

— Мы можем поступить по-другому, — сказала я. — В моём трюме куча кораблей. Некоторые из них способны выдержать ускорение намного больше, чем «Дальянс» или «Серебряные крылья утра». Конечно, выдержат лишь ограниченное время, но его хватит, чтобы привезти Геспера.

Волчник всё ещё сомневалась.

— А получится? Я хочу сказать, твоё предложение осуществимо с теоретической точки зрения, но… это всё равно, что ходить по лезвию бритвы.

— Это осуществимо.

Я заранее подготовила дисплей, и запустила показ того, как значок покидает «Серебряные крылья» и летит к «Вечернему». Я наложила на экран овальные фигуры, обозначавшие пространство, которое враг предположительно может обстреливать, если он не имеет гомункулярного оружия или «Плюющейся кобры».

— Если Геспер сохранит текущую скорость, — продолжала я, — мы встретимся с ним, даже не попав под обстрел. Потом мы вернёмся на «Серебряные крылья» и вернёмся к максимальному ускорению. Даже в этом сценарии мы сможем оторваться от них и сможем повернуть к резерву так, чтобы нас не выследили.

— Небольшая степень риска всё же есть, — сказала Волчник.

Я пожала плечами.

— Жить вообще опасно.

— Не подумайте, что я против, — сказал Аконит, — но сейчас мы обязаны думать, как наши действия повлияют на выживание линии. У нас нет права на безрассудство.

— Я не спорю, — ответила я, — но считаю, что, если мы не спасём Геспера, мы не будем иметь права называть себя Горечавками.

— В любом случае, линии, в её текущем состоянии, ничего не грозит, — сказал Лихнис, показав кивком на них. — Мы с Портулак решили, что вы останетесь на «Дальянсе», а мы сядем на челнок из трюма «Серебряных крыльев». «Серебряные крылья» должны притормозить, чтобы челнок их догнал, но потом догонят «Дальянс».

— Вы полетите к Гесперу вдвоём? — спросила Волчник.

— Мы это обсудили. Каждому из нас не особо хочется жить без партнёра, так что это логичное решение.

— Есть идея получше, — сказал Аконит, и было заметно, что он придумал это только что. — Раз уж этот Геспер так много сделал для линии, как вы говорите, то мы все обязаны заботиться о нём. Поэтому полечу я.

— Невообразимо, — сказал Лихнис.

— После всего того, что ты сделал для нас, старик?

Я начала что-то говорить, но он твёрдо поднял руку.

— Не старайся, Портулак, я уже решил.

— Ты правда решил? — тихо спросила Волчник.

— Железно. — Он уверенно кивнул головой. — О каком корабле ты говорила, Портулак?

— У меня есть ялик римраннеров.

— Хороший выбор.

— Его не заводили три миллиона лет по планетарному времени. Тебя это устраивает?

— Их строили на века. Только покажи, где включается музыка.

Он прибыл так же быстро, как улетел. Стоя в отсеке, я глазела на угольно-чёрное небо и крупинки звёзд, изменённые эффектом Доплера, и через мгновение ока хромово-чёрный ялик римраннеров уже швартовался, как будто вынырнул из пустоты. Лихнис, Волчник и я вбежали на борт чуть ли не раньше, чем поле зафиксировало корабль.

Тогда-то мы узнали, что стало с Геспером.

— Когда я прилетел, он был ещё жив, — сказал Аконит. — Он немного двигался, реагировал на меня.

Даже если Геспер что-то видел сейчас, это никак не проявлялось. Его голова и черты лица были неподвижны. Глаза, раньше менявшиеся от бирюзового к нефритовому, сейчас были пусты. О том, что он всё ещё жив, свидетельствовало только брожение огней в цветных окошках его черепа. Но сейчас огни двигались медленнее, чем обычно, и были тусклыми, как остывающие угольки костра.

Однако, ему хватило сил послать сигнал бедствия.

Но больше всего в Геспере меня беспокоило не это замедление жизнедеятельности. Даже если бы огни не горели, я могла бы убедить себя, что он перевёл свой организм в машинный эквивалент глубокой комы, чтобы сохранить свои глубинные функции до момента спасения. Но перед нами лежал не весь Геспер. Левая половина его тела исчезла, точнее, смешалась со вздувшимся корпусом корабля и превратилась в слиток из размолотых чёрных и золотых металлических деталей. В тех местах, где Аконит резал корабль, чтобы освободить Геспера, сияли блестящие чистые поверхности. Самого корабля здесь не было.

— Я не продумывал это особенно долго, — сказал Аконит, как будто мы ждали объяснения. — Времени едва хватало, чтобы вынуть его.

— Что-нибудь изменилось с тех пор? — спросила я.

— Кажется, огни стали менее яркими, но в основном на том же уровне. Не знаю, та масса поддерживала его жизнь или медленно убивала.

— Видимо, когда подбили корабль, ремонтная система корабля потеряла ориентацию, — сказал Лихнис. — Корабль пытался восстановить Геспера и втянуть его в свой матрикс, перепутав с собственной сломанной деталью.

— Тогда не стоило отделять его от корабля.

— У Геспера была причина послать сигнал, — сказала я. — Наверное, он понимал, что не может долго убегать от них. Что бы там ни было, с нами он в большей безопасности.

— Надеюсь на это.

— Правда, я не представляю, как очистить его. — Лихнис стоял, уперев руки в бока, как садовник перед новым участком земли.

— Я считаю, — сказала я, — что лучше всего ввести его в забытьё и как можно быстрее доставить машинному народу.

— Не уверен, что у нас найдётся камера стаза, в которую он влезет, — сказал Лихнис. — При этом подрубить ему края тоже нельзя.

— Оставить его так мы тоже не можем.

Я меланхолически смотрела, как за окошками его черепа ползают огоньки.

— Я и не предлагаю, — сказал Лихнис. Мы его просканируем, как ты сказала, и если найдём какое-нибудь верное и безопасное средство ему помочь, то применим его. В противном случае он будет ждать до Беладонны. Будем молиться, чтобы там оказался какой-нибудь человек-машина, например, гость выживших. Он скажет, что делать.

— А если мы не найдём человека-машину?

— Ну, чудес не бывает, — сказал он глухо. — Мы сделали всё, что могли. Будем надеяться.

Сканирование не показало ничего нового. Под корой слитка лежала сложная переплетённая структура, в которой компоненты Геспера продолжались далеко в слиток и наоборот. Левая сторона тела, включая органическую руку, почти не сохранила анатомическое строение. Совместный рост продолжался, об этом говорил поток энергии и вещества. К счастью, Аконит не перерезал эти каналы. Дальнейшая очистка Геспера была неоправданной.

Но в Геспере ещё жил разум, и он нашёл способ сообщить нам своё желание. Это случилось незадолго после того, как мы повернули к Невме, резерву Беладонны, когда убедились, что наши преследователи достаточно далеко, чтобы не заметить наш манёвр. Я иногда заходила к нему, пытаясь добиться какой-нибудь реакции, но с каждым разом мои надежды таяли. В тот раз, всматриваясь в его глаза, в окошки на черепе, покрытые серебряной паутиной, я уловила краем глаза движение. Я посмотрела вниз и увидела, что кончик пальца правой руки, единственной, которая осталась, дрожит в самом высоком суставе, как будто паралич поразил всю конечность, кроме него.

Раньше палец не двигался.

Я несколько секунд остолбенело смотрела, пока не вспомнила то, что Геспер сделал с бокалом. Меня кольнула мысль, что этот проблеск сознания может быть временным, может закончиться в любой момент. Я пулей вылетела из комнаты и сотворила новый бокал с помощью ближайшего синтезатора. Я вставила бокал в руку так, чтобы палец упирался в стекло, и стала ждать. Палец чертил только одну вертикальную белую линию, постепенно углубляя её.

Я посмотрела на его лицо, надеясь найти какой-то намёк, объяснение. Потом я вспомнила, что в тот раз он вращал бокал в пальцах, при этом один из пальцев двигался вверх-вниз и выцарапывал рисунок с помощью строчной развёртки. Я осторожно сжала стекло рукой и начала поворачивать его настолько медленно и плавно, насколько могла. И тогда на бокале начало появляться нечто — не линия, но прямоугольная картинка, настолько бледная и неровная, что я не могла разобрать её, пока она не была завершена.

Я поняла, что он закончил, когда палец перестал двигаться; когда я забрала бокал из его руки и дотронулась до пальца, он был таким же мёртвым, как всё тело. Тем не менее, у меня в руках было доказательство того, что он двигался, доказательство, так сказать, высеченное в бокале. Я рассмотрела бокал на просвет, прижмуривая глаза, но сначала штрихи никак не хотели складываться в осмысленное изображение, и я недоумевала, не было ли это просто рефлекторной дрожью. Я боялась, что моё отчаянное желание достучаться до Геспера привело к тому, что я приняла бессмысленные конвульсии за сообщение.

Но в этих штрихах был порядок, слабый, терявшийся в помехах. Геспер начертил на стекле круговой орнамент: обод и спицы, что-то вроде колеса телеги с очень толстой втулкой.

— Не знаю, слышишь ли ты меня, — сказала я безмолвной фигуре, — но, что бы ты ни пытался сказать, что бы это ни было, я узнаю и сделаю то, что ты просишь. Обещаю тебе.

Я не ожидала ответа и не получила его.

## Часть 3

Однажды я открыла одну ужасную тайну моей матери и нашего поместья. Это произошло после визита мальчика. Я начинала испытывать к нему нежность и отвращение, как будто он был тёмной стороной моей собственной души. Прошло полтора года, возможно больше, после того, как я посвятила его в мир «Дворца».

Он стал графом Мордаксом через ряд ментальных ступенек, каждая из которых потребовала не менее одного сеанса игры на целый день. Сначала он вошёл в голову дворцового кавалериста, который сделался шпионом, утверждавшим, что он знает, где скрывается волшебник Калидрис. Кавалерист добрался до Чёрного замка, где ему не поверили, но впустили, потому что он был без оружия и заявлял, что имеет жизненно важные сведения. Он был допущен к графу Мордаксу, но не смог перескочить в его голову. Правила игры были поистине византийскими, и нам приходилось выяснять их методом проб и ошибок. Одно из правил, на выяснение которого потребовалось много времени, гласило, что можно перейти в другого героя только при условии, что переход не сильно меняет социальное положение. Крестьянин не может перейти в голову короля, даже если король поцелует ему ноги. Но крестьянин может добиться этого постепенно, переходя последовательно в кузнеца, оружейника, офицера королевской гвардии и так далее небольшими шагами. Иногда не разрешалось менять персонажа между сеансами, но это было частью увлекательной игровой текстуры. Игра была трудной и медленной, но вовсе не скучной, поскольку на каждом этапе играющий полностью видел память и характер персонажа. Временами личность персонажа настолько доминировала, что приходилось напрягаться, чтобы не забыть план, который был разработан тремя или четырьмя персонажами ранее. Лично я редко покидала разум принцессы и только изредка прыгала в её придворных, чтобы убедиться, что никто не составляет заговор против неё. Когда я обнаружила возможного предателя — горничную, брата которой поймали охотящимся на дворцовых полях и казнили, — я отправила её на допрос к своему главному следователю. Она умерла до того, как призналась, что намеревалась убить меня, но я осталась уверенной, что она виновна.

Теперь мне было ясно, что массовое производство «Дворца» никогда не будет одобрено. Останутся только около десяти прототипов, включая мой. Хотя я знала только смутные слухи, которые передавал мне мальчик, игра оказывала опасное отложенное влияние на психику детей. Дети переносили некоторые черты персонажей зелёного куба во внешний мир, несмотря на то, что устройство должно было стирать эти переходные нейронные состояния при выходе. Со мной так и происходило. Во «Дворце» я думала о принцессе как о реальном человеке, даже реальнее реальных людей, так как я в некотором роде становилась ей. Когда же я выходила в помещение игровой комнаты, её образ увядал, становился таким же плоским и условным, как иллюстрация в книжке. Её жизнь, очень ясная во время игры, покрывалась туманом, как сон, детали которого пытаешься вспомнить после пробуждения. Я помнила радости и неудачи, цель игры и состояние дел, но в остальном зелёный куб не отличался от обычного кукольного домика.

Синдикат защитился от исков, связанных с прототипами «Дворца»: каждая семья была обязана подписать отказ от претензий, чтобы принять участие в испытаниях «Дворца». Конечно, это не реально при массовом производстве игры, когда её установят в миллионах домов по всему Золотому Часу. Если у детей будут галлюцинации, даже редкие, синдикат вылетит в трубу.

Поэтому разработку игры прекратили. Синдикат пытался забрать прототипы, но это не всегда удавалось. Дети, освоившиеся во «Дворце», привязывались к нему и ни за что не хотели лишаться гражданства в сказочном мире. Несколько семей разрешили техникам демонтировать игровые машины, но большинство, благодаря тому, что синдикат не горел желанием доводить дело до суда, смогло сохранить экземпляры.

— Его сделали для войны, — сказал мальчик, когда мы выходили из «Дворца». — Ты знала?

— Сделали что для войны?

— Эту игру, «Дворец». — В его словах всё ещё ощущались черты Мордакса, высокомерная холодность и презрение в голосе, которые превосходили его обычную вредность и страсть к издёвкам. — Она была предназначена для солдат, например, таких, которых клонировала твоя семья. Они проходили «Дворец» и получали знания о войне, хотя недавно родились. Когда их отправляли в бой, они были такими же опытными, как будто воевали много лет.

О Пожаре я знала немного: об этом историческом эпизоде кубопедия рассказывала очень сдержанно. Но я была достаточно взрослой, чтобы понимать, что маги и фрейлины вряд ли играли в нём существенную роль.

— Пожар происходил в космосе, — возразила я. — Там не было замков и дворцов.

Мальчик закатил глаза.

— Да это мелочи. Туда можно запихнуть что угодно. «Дворец» для солдат не назывался «Дворцом», и они видели там не принцесс, а солнечную систему, малые миры, Золотой Час, корабли и так далее. Они заложили туда все эти сказочные штучки после войны, чтобы заработать деньги. Говорят, что он работал неправильно, солдаты застревали в игре и забывали, кто они в реальной жизни. Наверное, они это исправили.

— Я тебе не верю. Война ужасна, поэтому о ней стараются не говорить.

— Да, о ней не говорят, но это не значит, что на ней не зарабатывают. Вспомни роботов, которые ехали со мной по трапу. Внутри, под кожухом, они не сильно отличаются от роботов, которых мы поставляли на войну.

Роботы по-прежнему нервировали меня. Иногда в моих снах я бежала по извилистым зеркальным коридорам моего дома, и за мной гналось одно из этих моноколёсных чудищ с острыми когтями и прорезями на лице, постепенно сокращая дистанцию. Я желала, чтобы Пожар был погребён в хламе истории. Мне не нравилось, что он довлеет над сегодняшним днём, стучит пальцами в окно, требуя, чтобы его впустили.

— Сейчас клонов не делают, — сказала я. — Если не считать нянек.

— Рабский труд не разрешают экспортировать в Золотой Час. Мой отец сказал, что ваш клан за время перемирия не забыл ни одной технологии. И вы быстро развернёте производство, если вашим союзникам или чьим угодно союзникам понадобятся клоны. — В глубине его глаз всё ещё бродил призрак графа Мордакса, и он дерзко сказал: — Это сводило твою мать с ума, и таки свело. Поэтому она сошла с ума. Ты разве не знала?

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — сказала принцесса моими устами.

— Твоя мать до сих пор жива, но совершенно не в себе. Тебе не сказали?

— Она болеет.

— Однако ты никогда не видела её, не говорила с ней вживую, я угадал?

— Я говорила с ней много раз.

— Ты говорила с экранами. Есть экран, который здоровается со мной, когда я выхожу из шаттла. То было не изображение твоей матери. То компьютер вычислял, что твоя мать сделала или сказала бы, потому что компьютер записывал её действия с тех пор, как она была девочкой.

— Ты хочешь меня обидеть.

— Я не специально. Я считаю, что ты должна знать правду. Кстати, твой дом имеет такую странную форму по той же самой причине. Она постоянно требует ломать и перестраивать его, потому что она не в себе. Она думает, что её преследуют за то, что она сделала. Конечно, если ты мне не веришь, тебе всего лишь надо спросить любого взрослого из тех, которые приставлены заботиться о тебе.

— Ты изменился, — сказала я. — С тех пор, как я пустила тебя во «Дворец», ты больше похож на графа, чем на… — потом я сказала его имя, но оно давно стёрлось из моей памяти.

Я наблюдала из бельведера, как его шаттл взлетает, складывает лапы и уносится в Золотой Час — вихрь цвета меди, состоящий из десяти миллионов малых миров.

Потом я пошла добывать ответы на неприятные вопросы.

Я всегда думала, что моя мать настолько больна, что не в состоянии принимать посетителей, даже собственную дочь. Этот факт был настолько обыденным, что я никогда не пыталась узнать подробности. Это было бы так же странно, как спрашивать, почему я родилась Абигайль Горечавкой, а не другой девочкой в другой семье, живущей в другом месте рядом с Солнцем. Моя мать разговаривала со мной с того времени, когда я была совсем маленькой, и всегда внушала гордость и любовь.

— Ты очень особенный ребёнок, Абигайль Горечавка. Тебя ждут великие дела.

Она заставляла меня чувствовать себя особенной, как будто все сокровища вселенной существуют только ради меня. Другие люди могут посылать экспедиции, чтобы добыть эти сокровища, но они потерпят неудачу, а я стану победительницей. Хотя ни разу я не касалась моей матери физически, я считала её мудрой и доброй, готовой отдать мне любовь и нежность всей вселенной, если бы это было в её силах.

Но пришёл день, когда я узнала, что моя мать сумасшедшая, что на самом деле она думает только о том, как сбежать от своих иллюзорных врагов или хотя бы на какое-то время сбить их со следа, — о своей бесконечной битве. Если я и занимала место в её сознании, то только как пятнышко, карточка в каталоге её изолированного внутреннего мира.

С этого дня всё стало другим.

Я пошла поговорить с мадам Клейнфельтер. Она сидела, как обычно, за столом, и смотрела на висящие вокруг диаграммы, которые показывали распределение работы между слугами и няньками-клонами. Когда я вошла, она перемещала задания и смены с помощью светящегося стило, постукивая им по губам, когда сталкивалась с особо заковыристой перестановкой.

— В чём дело, Абигайль? — спросила она. Очевидно, мадам рассчитывала, что часы, проведённые во «Дворце», утомят меня.

— Моя мать сумасшедшая?

Мадам Клейнфельтер закрыла диаграммы и отложила стило.

— Этот мальчишка тебе сказал, да? — Она назвала его по имени, конечно, а может быть, по фамилии. — Он говорил тебе гадости.

— Это правда?

— Твоя мать нездорова. Но ты общаешься с ней через панели, как и я. Она показалась тебе сумасшедшей?

— Вообще-то нет…

— Разве она не говорила, как она любит тебя, как ты ей дорога?

— Да, но…

— «Но» что, Абигайль?

— Панели правда показывают мою настоящую маму? — В моей голове звенел голос мальчика. — Или то, что вычисляют компьютеры?

— Зачем нужно показывать кого-то, кроме твоей матери? — Похоже, этот вопрос и в самом деле озадачил мадам Клейнфельтер.

— Я не знаю. Почему мне нельзя пойти повидаться с ней?

— Потому что она очень сильно больна. Ей нельзя контактировать с людьми, пока её не вылечат. Разумеется, они вылечат её в своё время. Но до тех пор необходимо соблюдать строгую изоляцию и общаться с ней только посредством экранов.

— Я не верю. Моя мать сумасшедшая, что-то свело её с ума.

— Это не твои слова, Абигайль. Их сказал этот отвратительный… — она остановилась как раз перед тем, как произнести непристойность. — Ничто её не сводило с ума. Просто у неё есть… большие причуды и только.

— Из-за этих причуд наше поместье так выглядит?

Кажется, до этого вопроса мадам ещё надеялась, что я поверю ей и отстану. Выражение её лица поменялось, потому что в её глазах я перешла рубикон зрелости, не между ребёнком и подростком, для этого было ещё рано, а между стадиями детства. Дети могут узнать, что существует смерть, страдания и безумие, и остаться детьми.

— Я надеялась, что ты заинтересуешься этим через год или два, — сказала моя защитница.

— Я хочу узнать сейчас, — сказала я с дерзостью, которая поразила даже меня саму.

— Тогда следуй за мной, Абигайль. Но я предупреждаю, что ты об этом пожалеешь. Это переживание, знаешь ли, не похоже на одно из тех игрушечных приключений, которые выветриваются из головы, когда ты выключаешь игру. Оно врежется в твою память и будет жить в тебе всегда. Ты можешь продолжать жить в счастливом неведении. Ты действительно хочешь знать?

— Да, я правда хочу.

Тогда она повела меня в запретную часть поместья, в которой они держали мою мать, и я узнала то, что мадам Клейнфельтер и прочие взрослые намеревались скрывать от меня до моего совершеннолетия. Действительно, моя мать была безумна. Её свели с ума вина и стыд, груз понимания того, что совершили её прекрасные клоны и как с ними обошлись.

Без помощи моей семьи Пожар развивался бы в совсем другом направлении. Воюющая сторона, которую мы поддерживали, была бы вынуждена осваивать то же самое оружие, что и их враги, — автономные боевые машины — или капитулировать на унизительных условиях, которые предлагала другая фракция. А так она получила неограниченную армию, которой можно было заткнуть любую дыру на фронте. Солдаты и пилоты, только что вынутые из пробирки, знали только то, чтобы было нужно во время битвы. Пожар закончился быстро и не затронул жизнь ни одного гражданина популяции Золотого Часа размером в сотни миллиардов. Тем не менее, количество смертей было громадным. В пылу войны легко было забыть, что клоны были не просто органическим искусственным интеллектом, который управлял кораблями и доспехами. Так же тысячу лет назад дрессировали голубей, чтобы те направляли бомбы на цель.

На протяжении войны мать держала себя в руках, но после окончания войны, когда количество погибших стало известно, раскаяние начало подтачивать её хрупкий рассудок. Она начала думать о том, сколько жизней породила и отправила на погибель наша семья. Её некоторые клоны жили не больше недель или месяцев, но шли в бой с субъективным ощущением, что прожили годы. Они чувствовали себя полноценными людьми.

Это чувство вины приняло необычную болезненную форму. Моя мать пришла к убеждению, что души погибших в битвах неотступно преследуют её, чтобы отомстить за ту карикатурную жизнь, которую она им предоставила. Конечно, это был бред, но после того, как он укоренился в её сознании, переубедить её оказалось невозможно. Наша семья приглашала лучших психохирургов в Золотом Часе, но каждое вмешательство, казалось, только увеличивало нестабильность её психики. Они разобрали её мозг на части, как хитрую головоломку, отполировали каждый сегмент и сложили обратно. Они согрели её одеялом ложных воспоминаний. Они пытались стереть память о войне.

Всё было бесполезно.

Мадам Клейнфельтер привела меня в комнату с наклонной стеной. На окнах были ставни. Она нажала на рычаг и приказала стоять рядом с ней. Открылась комната, в которой держали мою мать.

Она плавала на поверхности неприятной на вид розовой жидкости. Мне уже сказали, что в комнату заходить нельзя, так как там поддерживают строгую хирургическую стерильность. Теперь я поняла почему: верхняя часть головы была лишена покрова и демонстрировала нам непристойное и поразительное зрелище — ткани мозга. Она была утыкана таким количеством зондов и проводов, что походила на подушечку для иголок. Лес кабелей спускался по стенкам бака к продолговатым приборам, стоящим на тележке. Там дежурили три техника в зелёных комбинезонах, и я с ужасом осознала, что они похожи на тех, которые устанавливали «Дворец». Они стояли на платформе на половине высоты бака и могли достать рукой приборы на тележке. Они изучали данные на летающих дисплеях и, видимо, вели спокойный профессиональный разговор — я видела, как шевелятся их губы, через полупрозрачную ткань масок. Иногда члены моей матери содрогались в розовом компоте, но техники не обращали на это никакого внимания.

— Уже тридцать лет она в таком состоянии, — сказала мадам Клейнфельтер. — Несмотря на то, что это выглядит отвратительно, она не чувствует боли. Только её собственные фантазии доставляют ей страдания. Её психическое состояние иногда улучшается. В такие дни с ней можно более-менее нормально разговаривать. Её убеждения никуда не деваются, но она способна сконцентрироваться на семейных делах, политике и дальнейшем преобразовании дома.

— А сейчас какое состояние?

— Среднее. Она в воображаемом мире сражается или убегает от того, что видит только она, и слишком втянута в это, чтобы поговорить с нами.

— Расскажите мне о доме.

— Твоя мать придумала способ оградиться от призраков. Она чувствует себя в некоторой безопасности только здесь, в сердце поместья. Она боится даже думать о том, чтобы пойти в окраинное крыло. Там она чувствует себя слишком незащищённой. Впрочем, в её состоянии это всё равно не возможно. С развитием психоза она забиралась всё глубже и глубже в дом, чтобы увеличить расстояние между собой и окружающим миром. Она стала жить здесь, сначала в нескольких комнатах, потом в одной, потом в этом баке. Но и этого было мало. Она конструировала барьеры, которые собьют с толку и задержат призраков: коридоры, которые оканчиваются тупиком или выводят в своё начало; потайные лестницы, которых призраки не заметят; огромное количество зеркал, которые запутают её мучителей; двери, за которыми стены. Конечно, эти средства сами по себе не достаточны. Призраки умны и сильны, и не оставят попыток пробраться внутрь. Вот поэтому нужно время от времени менять здание, чтоб они не запомнили его конфигурацию. Нужно постоянно строить новые крылья и башни на периферии. А существующие надо перестраивать, создавая лабиринты и ловушки. Нельзя прекращать эту деятельность, Абигайль. Пока дом меняется, твоя мать сохраняет остатки рассудка, и мы можем иногда общаться с ней. Если мы перестанем менять его, если она поймёт, что путь призракам открыт, я боюсь, она не сможет удержать эти крохи разума. Мы потеряем её навсегда. — Мадам Клейнфельтер помолчала и взяла мою руку в свою, большую и шершавую. — В данный момент есть надежда. Специалисты считают, что могут исцелить её. Поэтому мы выполняем её желания и дом имеет такой вид. Это привело к тому, что ты росла в таких неестественных условиях. Наверное, они пугали и дезориентировали тебя. Но ты выдержала, Абигайль. Мы тобой гордимся, каждый из нас, и твоя мать тоже.

— Вы скажете ей, что я видела её?

— Она всё знает. По всему дому расставлены камеры, которые снимают каждую дверь, каждый коридор. Они передают данные в её мозг. Уверена, что она заметила нас.

— Из-за призраков, — догадалась я.

— Да. Твоя мать следит за малейшим колебанием тени. Если она возбуждена, то обычно это значит, что она что-то увидела.

— Она что-то увидела только что.

— Призраков не существует, Абигайль. Они в её воображении. Не забывай это.

— Я не настолько глупая.

Но потом я задумалась. Почему слуги чувствуют себя неуютно в некоторых частях дома? Почему есть тихие и мёртвые комнаты, в которых люди стараются не задерживаться? Если не из-за призраков, может быть, больное воображение моей матери просачивается из видеокамер, как неслышимый и невидимый нервный газ?

— Я увидела достаточно, — сказала я.

— Я могу поговорить с тем мальчишкой…

— Он не виноват. Он просто сказал мне то, что я должна была узнать рано или поздно.

Мадам Клейнфельтер вежливо кивнула и закрыла металлические ставни. Я думала о том, какое невероятное облегчение она чувствует сейчас и как необходимость сделать то, что она сейчас сделала, растравливала её и давила, как стальной шип, несколько десятилетий после моего рождения…

### Глава 13

Нас сопровождали со входа в систему Белладонны. Корабль догнал нас, нервничая, как ощетинившийся ёж. Он напоминал покрытую буграми зелёную жабу, назывался «Голубянка прекрасная» и принадлежал шаттерлингу по имени Буквица. С момента встречи он вёл себя крайне осторожно, изучал меня датчиками глубокого проникновения и настоял на нескольких дополнительных уровнях аутентификации, прежде чем согласился, что я не враг.

— Не пойми меня неправильно, Лихнис, — сказал Буквица с экрана, — но мы обязаны быть осторожными. — Он внимательно изучил меня, наверное, высматривая признаки предательства на моём лице. — Это ты, — сказал он и медленно кивнул. — Выкарабкался-таки. Другой корабль, по-видимому, принадлежит Портулак? «Серебряные крылья утра». Где один, там и другой. — Пока я не успел обидеться на его комментарий, он добавил: — Я несказанно рад вас видеть.

— Мы оба живы. Даже лучше. Мы везём ещё пять выживших: Аконита, Волчник, Люцерну, Донник и Валериана. Они в забытьи, но живы и здоровы.

— Так вас семеро? — Буквица чуть не засмеялся от радости. — Великолепно. С тех пор, как появлялись новые лица, прошло так много времени, что мы перестали надеяться. Ты слышал ещё о ком-нибудь?

— Трудно сказать наверняка, но, если судить по тому, что мы видели в системе слёта, на это мало надежды.

Внезапно на меня нахлынули чувства. Мои отношения с Буквицей не отличались от отношений с любым другим шаттерлингом. Я воспринимал его как заместителя Овсяницы и как карьериста, который плетёт интриги, чтобы подняться в нашей линии. Если я ошибался в Овсянице, очень может быть, что я ошибался и в Буквице. Старые обиды и подозрения теперь казались багажом, который следовало выбросить.

— Рад тебя видеть, Буквица! — воскликнул я. — Мне страшно спросить, сколько наших с тобой.

— Нас сорок пять. С вами будет пятьдесят два. Может быть, другие ещё летят сюда, но я на это не рассчитываю.

— Пятьдесят два, — повторил я, поражённый этим числом. Я рассчитывал на худшее, даже на то, что осталась только наша группа. Но в глубине души тлела надежда, что нас больше сотни.

— Знаю, — произнёс Буквица, как будто отвечая на мои мысли, — это не очень много. С другой стороны, нам повезло, что выжил хоть один. Кроме того, больше пятидесяти составляют законный кворум. Конечно, мы готовы принимать решения и без кворума, но всё же хорошо, что мы можем действовать по правилам.

Абигайль не оставила инструкций на тот случай, когда членов линии всего останется меньше пятидесяти. Должно быть, она считала этот случай настолько из ряда вон выходящим, что не придумала никакого осмысленного плана, как и на случай коллапса вселенной или того, что приоры восстанут из мёртвых и потребуют отдать им галактику.

Тем не менее, мы докатились до того, что превышали кворум всего лишь на два лица. Я заметил, что Буквица чувствует огромное облегчение. Он всегда был приверженцем святых заповедей.

— Ты сможешь повидаться со всеми, — сказал он. — Все на Невме, кроме тех, кого послали патрулировать. Мы тщательно проверяем все корабли, входящие в систему. К сожалению, мы уже уничтожили три судна, потому что у нас не было оснований считать их дружественными. Потом оказалось, что это исследовательские зонды местных молодых цивилизаций, но ты можешь понять нашу настороженность.

— Я не думаю, что нас выследили, — сказал я. — За нами гнались, но мы их стряхнули. Я должен сообщить тебе важную новость. У нас есть пленники. Аконит с товарищами смогли захватить их примерно в то время, когда погиб Овсяница.

— Мы знаем, что произошло с Овсяницей. Ужасно. Но это геройская смерть, не так ли? За линию до конца. — Он склонил голову и задумчиво помолчал несколько секунд, словно он осознал и задумался о смерти Овсяницы только сейчас. Потом сказал: — Расскажи о пленниках.

— Их четверо. Мы знаем имя только одного из них: Грильз, шаттерлинг Марселлен. — Предвосхищая его слова, я сказал: — Да, у нас никогда не было недоразумений с линией Марселлен. Возможно, Грильз действовал в одиночку. Его считали стёртым десять или одиннадцать их циклов назад.

— Вы его допрашивали?

— Аконит и Волчник вытянули из него всё, что смогли. Они опасались прикончить его и рассудили, что лучше подождать, пока мы прибудем на Невму, прежде чем прессовать его сильнее.

— Они поступили правильно. Если эти пленники являются единственной ниточкой к нашим врагам, нам следует хранить их осторожнее, чем фарфор. К сожалению, я вынужден запретить посадку.

— Почему?

— Местная традиция. Астротеки немного устарели. Когда мы прибыли, на Невме снова появилась местная цивилизация.

— Аборигены не разрешают садиться?

— О нет, они не будут возражать. Они ничего не имеют против линий или наших кораблей. На самом деле, к нам относятся очень тепло. Проблему представляет Фракто-Коагуляция, также известная под именем Дух Воздуха.

— Постчеловеческий разум? — спросил я, вспоминая краткую сводку, которую мы получили из астротеки после того, как узнали истинное положение резерва Белладонны.

— Я вижу, ты подготовился. — Буквица был доволен. — Дух жил здесь миллионы лет, дольше, чем любая здешняя цивилизация. Аборигены оберегают его очень тщательно. На это есть причина: в эту систему заглядывают только из-за него. Они изучают его и поклоняются ему. Не всегда можно разобраться, где кончается одно и начинается другое. Они недвусмысленно объяснили, что не хотят его тревожить. Вторжение в атмосферу планеты космического корабля длиной пятьдесят километров, скорее всего, потревожит его.

— Тогда, полагаю, следует использовать скольжение.

— Вакуумные башни запрещены, Лихнис. Боюсь, придётся вам спуститься на шаттле. Надеюсь, это не слишком противоречит твоему стилю.

— Как-нибудь переживём.

— Не сомневаюсь. Портулак не в забытьи?

— Она вот-вот должна проснуться. «Серебряные крылья утра» запрограммированы следовать за «Дальянсом» во всех случаях, конечно, если я не полезу в пекло.

— Тогда следуй за мной, и мы поищем место для стоянки ваших кораблей. Я не могу обещать развесёлую вечеринку по поводу вашего прилёта: в последнее время настроение у всех ниже среднего. Но мы постараемся.

— Не сомневаюсь, — сказал я.

Жабовидный корабль Буквицы развернулся и рванул в пространство.

— Ты уверен, что это он, а не ещё одна ловушка?

— Да, — ответил я с ледяным спокойствием, так как она уже спросила меня пять или шесть раз после выхода из криофага, и каждый раз она выслушивала мой ответ и соглашалась с ним. — Если это не Буквица, то напавшие настолько глубоко проникли в секреты линии Горечавки, что сопротивление бесполезно.

— Да, — сказала она, — это логично.

Портулак была ещё сонной, скованной в движениях и не могла сфокусировать взгляд. Она скользнула на «Дальянс» сразу же, как только камера выпустила её. Постепенно её взгляд становился более осмысленным, а шестерёнки в голове стали сцепляться друг с другом. Когда туман выветрился из её головы, я рассказал ей то, что узнал от Буквицы.

— Я хочу увидеть Геспера, — вдруг заявила она. — Я хочу знать, горят ли сейчас огоньки.

Огоньки горели, но я не был уверен, что они не потускнели и не замедлились за время нашего забытья. Однако я придержал язык в её присутствии. Огоньки за окошками его черепа скользили, как планеты маленького планетария, который движется по инерции и скоро остановится.

— Кажется, не всё потеряно, — сказал я, пытаясь найти баланс между оптимизмом и прагматизмом. — Конечно, состояние тяжёлое, но…

— Не пытайся поднять мне настроение, Лихнис. Я вижу, что ему стало хуже. Но он ещё жив. Он пришёл в сознание, когда нацарапал узор на стекле, и всё ещё в сознании.

Я не потрудился спросить Буквицу, кто из шаттерлингов привёз гостей, и есть ли гости из машинного народа. Ни с того ни с сего мне показалось, что это маловероятно.

— Я думаю, ему смогут помочь на Невме. Там существует культура. Возможно, они знают то, чего мы не знаем. Они изучают постчеловеческий разум на базе машины…

— Это всё равно, что просить вылечить сломанную ногу биолога, который изучает кувшинки.

— Я просто говорю, что у нас есть варианты.

После паузы она сказала:

— Ты ещё не видел Невму?

— Буквица ведёт нас на орбиту. Я решил отложить близкое знакомство до того, как ты проснёшься.

— Мы не будем садиться?

— Есть проблемы. Лучше не раздражать аборигенов, если это в наших силах.

— Не ожидала, что здесь будут аборигены.

— Даже маловероятные вещи случаются. Буквица сказал, они не будут возражать, если мы будем вести себя хорошо. — Я предложил ей руку. — Не пора ли нам перейти на капитанский мостик?

Мы скользнули наверх. Портулак становилась теплее. Мы стояли перед дисплеем, взявшись за руки, и голова Портулак клонилась на моё плечо, как будто она была готова заснуть опять после первого же зевка. «Дальянс» мог показать увеличенное изображение планеты несколько часов назад, но я был рад, что дождался момента, когда остаётся несколько секунд до жёсткого торможения для перехода на полярную орбиту. Когда включился дисплей, мы пересекали экваториальную плоскость планеты, и её изображение росло на глазах. Корабль Буквицы выглядел как зелёная точка в центре размытого круга в нескольких тысячах километров перед нами.

Невма была засушливой планетой, полной противоположностью планете кентавров. Ледяная корка охватывала её с полюсов, но остальная территория была сухой и серебристо-серой, как пемза. Поверхность планеты блестела — не вода, а кварцевые дюны отражали свет, обещая пергаментную сухость пустыни. Тем не менее, уже можно было увидеть атмосферу — ореол толщиной с пёрышко вокруг планеты. В ней даже были облака — тонкие, едва заметные, призраки настоящих облаков — но всё-таки были.

— Разве мы можем там жить? — спросила Портулак.

— Ну, люди уже живут. Так сказал Буквица.

— Кислород есть. Видимо, тут поработали скейперы. Но я не вижу никаких организмов, растительной или животной жизни.

— Возможно, предыдущие жильцы изменили атмосферу, и в системе всё ещё хватает воздуха, хотя его запаса не пополняют.

Портулак убрала голову с моего плеча — с каждой минутой она мыслила всё яснее.

— Что это за нить по экватору? Система колец?

— Это не кольца, — сказал я. — Что-то типа орбитальной конструкции, наверное.

— Похоже, оно разрушено, — сказала Портулак, когда угол изменился и нить превратилась в изъеденную ленту.

Теперь стало ясно, что много циклов назад эта лента была цельной конструкцией. Когда-то, должно быть, там был десяток лифтов, которые соединяли экватор с космосом. Они росли из Невмы, как спицы, и заканчивались в ленте на высоте десять или одиннадцать тысяч километров над землёй. Сейчас ни один лифт не доставал до земли, но некоторые доставали до атмосферы или уходили дальше в космос. Сломанные спицы были бугристыми и махровыми и напоминали неправильно выросший ледяной кристалл. Или их деформировало какое-то разрушительное явление, или их построила другая жившая здесь цивилизация.

— Геспер знал про этот мир, — сказала Портулак.

— Что?

— Разве ты не видишь? — Она сжала мою руку в своей.

— Вижу что?

— Конструкцию, колесо телеги. Она перед нами. Вид Невмы из космоса.

Догадка ослепила меня, но я всё ещё не понимал смысла.

— Почему Невма? — спросил я.

— Потому что он знал, что мы прилетим сюда. Потому что в глубине его памяти хранились знания об этом мире. Потому что у него хватило времени и энергии только на то, чтобы передать нам одно сообщение, и потом он отключился.

— Я всё равно не понимаю. Зачем он передал нам изображение Невмы? Мы и так знали, что летим сюда.

— Значит, это не просто изображение. Это нечто другое, сообщение. Он хотел, чтобы мы что-то сделали.

Мы оставили свои корабли на полярной орбите. Я с первой попытки узнал некоторые из тех, что находились там: «Жёлтый шут», «Полуночная королева», «Бумажная куртизанка», «Стальной бриз»… Каждый обеспечивал существование определённого шаттерлинга. У меня потеплело на сердце, когда я заметил «Огненную ведьму» Минуарции. Я очень надеялся найти её среди живых.

Мы спустились на поверхность все на одном шаттле. К тому времени Аконит и Волчник вышли из забыться, и три других шаттерлинга Горечавки вернутся к жизни, когда мы будем на Невме. В кормовом отсеке шаттла лежали четыре пленника, запертые в стазе. Портулак решила не перевозить Геспера, опасаясь, что так мы причиним ему больше вреда, чем пользы. Мы следовали за шаттлом Буквицы в голубое небо Невмы. Он имел форму капли, и его корма была похожа на невероятно острую иглу.

Наш шаттл, который принадлежал Портулак, имел форму колоды карт. Благодаря скошенной передней части было удобно изучать пейзаж. В наблюдательном отсеке было окно, вставленное под таким углом, что можно было без помех рассматривать землю. Там стояли стулья и столики, но никому не хотелось рассиживаться. Мы, опираясь на перила, стояли перед окном и высматривали первые признаки местной цивилизации.

— Пожалуй, я введу вас в курс дела, — сказало изображение Буквицы, которое он передавал со своего корабля. Он был одет в длинный зелёный плащ, фиолетовые брюки и тяжёлые чёрные ботинки с платиновыми полосками по бокам. — Невма является старым миром с богатой историей: мы всего лишь в четырёх тысячах лет от Старого Места. Пионеры побывали здесь через двадцать два килогода после начала освоения космоса. Вы помните Содружество Лучезарной Экспансии?

Портулак кивнула.

— Туманно.

— Кажется, я где-то слышал, — сказал я.

— Ну, ты никогда не увлекался историей древнего мира, даже теми эпохами, которые прожил сам, — сказал Буквица. За окном расстилалось море серебристых дюн до самого горизонта, всё ещё дугообразного из-за нашей высоты. — Но это не преступление. Мне самому пришлось подтянуть знания по этому Содружеству. Трудность в том, что его конец наступил в тридцатом тысячелетии, и оно за всё время существования занимало не более пятидесяти-шестидесяти освоенных систем (данные астротек расходятся). Из информации, которую мы собрали, следует, что здесь никого не было до них. В кометном облаке нашли артефакты приоров, но не более того.

— Содружество формировало планету? — спросила Портулак. — Я имею в виду атмосферу.

— Пробовали, но экосистема развалилась до того, как работу закончили. Следующие жители прибыли на Невму через тридцать тысяч лет. К тому моменту планета вернулась в исходное состояние. Они назывались Ярким Расцветом. Они оставили достойный след. Жили сорок пять тысячелетий, сумели сформировать не только Невму, но и четыре-пять тел планетного класса в системе. К сожалению, сохранилась только Невма. Если бы они не ввязались в микровойну с Империей Красной Звезды, то непременно чего-нибудь бы добились.

— А после Яркого Расцвета? — спросил я.

— Через четверть миллиона лет на сцену выходит Высокая Благосклонность.

— Наконец-то я слышу знакомое название галактической сверхдержавы, — с облегчением произнёс я.

— Ну, чтобы не знать о Благосклонности, надо очень постараться. Они жили целых одиннадцать циклов, более двух миллионов лет. В Благосклонности разработали множество из тех методов, которыми сейчас пользуются скейперы для формирования: трансмутационные аппараты, насосы для перекачки атмосферы из мира в мир и тому подобное. На некоторое время Невма стала классически терранской. В этот период Благосклонность строила великие города, их развалины являются самыми крупными объектами, которые сохранились на планете. — Буквица, зажмурившись, посмотрел на горизонт. — Мы снижаемся на один из них. Вы могли заметить его из космоса, если смотрели внимательно.

В поле зрения появилась тёмная гранёная колонна, стройная, как обелиск, высотой во много километров. За всё это время она прекрасно сохранилась, но стояла под таким опасным углом, что казалось, в любой момент рухнет на дюны.

— Её так построили что ли? — спросил Аконит.

— Нет, — сказал Буквица, — но она в таком состоянии не меньше миллиона лет и продержится ещё несколько миллионов. Она не сломается, и она настолько глубоко уходит в кору, что не сможет упасть.

— Мы тоже можем строить такие города, — обидчиво сказала Волчник.

— Но мы не построили, в отличие от Благосклонности. Они оставили глубокий след, а нам надо ещё постараться, чтобы нас помнили в течение цикла.

Наши шаттлы снизились ещё, и мы летели над дюнами на высоте всего несколько километров. С такой высоты можно было бы разглядеть людей, если бы они были. Бесконечная блестящая пустыня была безжизненной. Буквица направил свой корабль под свес наклонного обелиска, как будто проверял, осмелимся ли мы последовать. Портулак скомандовала своему шаттлу перевернуться на фюзеляж, чтобы мы очутились вверх ногами.

Строение Благосклонности было абсолютно чёрным, без окон, дверей или посадочных площадок. Но оно не было полностью гладким. На его гранях были вырезаны орнаменты, слабо отражавшие голубой свет неба. Я не знал, чем были эти рисунки — абстрактными фигурами, или устройствами, которые как-то служили городу, или надписями на мёртвом языке Благосклонности.

— От чего они вымерли? — спросил я, рассудив, что скрывать невежество бесполезно.

— Все умирают, — сказал Буквица. — Текучка.

— Мы пока нет.

— Только потому что мы растянули этот процесс на шесть миллионов лет. Это не значит, что мы неуязвимы. Это значит, что мы нашли возможность продлить существование.

— Ты сегодня в особенно приподнятом расположении духа, — сказала Портулак.

— Ты станешь такой же на грани вымирания, — ответил Буквица.

Мы летали ещё полтора часа и миновали несколько конструкций Благосклонности. Это были тёмные шпили, которые торчали из земли под странными, тревожащими углами, одинокие или собранные в зубчатые кластеры типа кактусов. Потом мы пролетели через глазные впадины громадного человеческого черепа, который был увенчан снежной шапкой. Ещё через двадцать минут показался большой город местной цивилизации. К этому моменту солнце Невмы начало клониться к западу, отбрасывая на дюнах глубокие волнистые тени. На фоне пронизанного огнями неба город лежал тёмной грудой.

— Это И́мир, — сказал Буквица. — Не самый крупный город на Невме, но лучше всего подходит для наших целей. Нам дали право более-менее свободно передвигаться по значительной части города, так что нам лучше не жаловаться.

— Все наши сидят там? — спросил Аконит.

— Более-менее. В любое время один или два шаттерлинга могут быть в отлучке. Патрулируют систему в поисках входящих космических кораблей, посещают другие города, возвращаются на орбиту, чтобы войти в забытьё или омолодиться. Однако, большинству нравится сидеть в Имире. Он даёт нам всё, что нужно, включая уединение.

— Планета имеет централизованное управление? — спросил я.

— Нет. Есть как минимум три главных силы и около десятка государств второго уровня. Также у них нет единого диалекта. Но это не будет препятствием для нашей деятельности. Аборигены хотят представляться нам монокультурой. Это и в наших, и в их интересах.

— Так с кем мы здесь столкнулись, и что случилось с Благосклонностью?

— Уж это ты должен знать, — прошептала мне Портулак.

— Лихниса можно понять, — сказал Буквица. — Высокая Благосклонность исчезла два миллиона лет назад. С момента их вымирания прошло примерно столько же времени, сколько они существовали. Что несколько отрезвляет, так как я помню их, когда они ещё только становились на ноги и имели не более ста систем под своим именем.

— Ты имеешь право как угодно устанавливать приоритеты воспоминаний, — сказал я. — Я предпочитаю хранить свежие воспоминания на верху стопки.

— А я вот люблю изучать истоки. — Буквица натянуто улыбнулся. — Каждому своё, мой дорогой. В общем, Благосклонность… просто испарилась. История говорит, что начался диспут между ними и клиентской водной культурой, Нереидами Третьей Фазы, насчёт стоимости формирования водного мира. Спор стал настолько жарким, что охватил много систем. Другие аборигены, Пластичные, решили испытать судьбу и захватили бо́льшую часть территории Благосклонности. Но и Пластичные просуществовали не очень долго.

— Что с ними случилось? — спросил Аконит.

— Были слишком ригидными, — сказал Буквица. — После того, как они вымерли, от Благосклонности остались одни руины.

— Это Пластичные построили космические лифты и орбитальное кольцо? — спросил я.

— Нет, они появились намного позже. Мы говорим о времени на шесть-семь цивилизаций до этого. То были Поставщики. Они жили здесь не меньше, чем четыреста двадцать килолет, пока не сгинули.

— А современные аборигены? — спросил я.

— Они называют себя Очевидцами. Им достаточно просто жить здесь и изучать или поклоняться Духу, в зависимости от коалиций между фракциями. Они строят города и посёлки на фундаменте, который оставила Благосклонность. Это легче, чем закапывать столбы в землю, и не потревожит Духа.

Когда мы подлетели ближе, то поняли, что он имел в виду. Из дюн тянулось четыре жёстких чёрных пальца — обелиски Благосклонности. Каждый наполовину склонился к горизонтальному положению. Самый короткий был, кажется, четыре или пять километров в длину, а самый длинный, один из двух средних пальцев, был не менее восьми. С расстояния, в искрящихся лучах заходящего солнца было похоже, что на пальцы надеты ювелирные украшения из голубого камня и драгоценных металлов. Эти украшения были Имиром: Очевидцы построили свой город на поверхности пальцев, и их конструкции были сосредоточены в средней части пальца. На наклонной поверхности реликтов Благосклонности росли лазурные башни, закрученные и покрытые канавками, как раковины диковинных морских животных, мерцающие золотом и серебром. Нежная паутина из галерей и мостов обволакивала башни Имира, и самые длинные мосты шли от пальца к пальцу. В пространстве между башнями носились аэробусы и отдельные люди, похожие на блестящих мошек.

Когда шаттлы приблизились к Имиру, три мошки подлетели к нам и эскортировали до самой большой башни на самом большом пальце. Это были изящные изделия алого и золотого цвета с конструкцией, заимствованной у орнитоптеров или стрекоз. Механические крылья состояли из золотистых перьев или имели золотистые прожилки, но двигались слишком быстро и были слишком гибкими, чтобы быть единственной движущей силой летательного аппарата. В голове каждого аппарата размещался отсек, похожий на выпуклый глаза, схваченный когтями. Там лежал на животе пилот в очках и шлеме и двигал рычаги управления. Каждый сопровождающий нас корабль, в свою очередь, был окружён дронами размером с птицу, которые хлопали крыльями и вились вокруг, и дроны были окружены множеством машин размером с гравий.

Мы пробирались через воздушную толчею Имира. Эскорт завёл нас в заросли башен, под решётку из мостов. Ещё несколько кораблей изменили курс и полетели за нами, сохраняя дистанцию, но не отставая. Люди в летательных костюмах носили крылья разных конструкций. Как и у аппаратов, крылья вряд ли могли держать их в воздухе. Должно быть, они использовали леваторы в виде поясов или рюкзаков, а крылья обеспечивали точное перемещение.

— Боюсь, первое время всё внимание будет обращено на вас, — сказал Буквица. — Межзвёздные путешественники редко заглядывают на Невму, и с прибытия предыдущих шаттерлингов прошло шесть лет.

— Мы справимся, — сказала Портулак.

Чёрная масса реликта Благосклонности заслоняла от нас настоящую землю в нескольких километрах внизу. Легко забывалось, что этот город прилепился к поверхности падающих башен мёртвой цивилизации, которая уже два миллиона лет не дышала воздухом Имира. У меня возникло ощущение, не раз приходившее за мою долгую жизнь — интеллектуальное потрясение от того, насколько древним я был, насколько далеко я ушёл от момента, когда родился цельной человеческой девочкой в беспорядочном доме с привидениями.

Далее мы приблизились к самой большой башне, зданию с луковицей, украшенной драгоценностями. Она была похожа на винт с выступающими балконами, и посередине была круглая палуба на контрфорсе, на которой легко поместились бы и наш эскорт, и наши шаттлы. Крылатый аппарат висел в воздухе, пока корабль Буквицы повернул острый конец вниз, конец стал толще, сократился и превратился в треножник, и потом медленно опустился на палубу. Шаттл, принадлежащий Портулак, опустился рядом на фюзеляж. Через мгновение Буквица во плоти спустился на леваторном диске между посадочными лапами своего каплевидного корабля. Когда диск опустился на палубу, он сошёл с диска, и диск вернулся вверх и запечатал корпус корабля.

В шаттле Портулак открылась дверь. Она опустилась и выдвинула ступени и перила. Холодный, бодрящий воздух Имира накатил мгновенно. Я вдыхал слабые ароматы нового мира, чувствуя первый намёк на головокружение. Не сказал бы, что оно было неприятным. Оно походило на предчувствие опьянения после первого глотка крепкого вина. Портулак взяла меня за руку, и мы сошли по ступеням. Аконит и Волчник следовали за нами.

На посадочной палубе было много людей, не меньше сотни, поделённых на три группы. Перед нами стояла большая группа шаттерлингов Горечавки, не меньше сорока, видимо, все, которые прибыли на Невму и не были заняты патрулированием. Справа стояла группа существ меньшей численности, двенадцать или пятнадцать, которых я принял за выживших гостей нашего слёта. Среди них я узнал несколько шаттерлингов других линий, двух существ, которые были, без сомнения, людьми-машинами, а также несколько высокоразвитых постлюдей с анатомией, отличавшейся от базовой. Слева стояло сорок представителей Невмы, которые собрались нас приветствовать. Они были в летательных костюмах, но их искусственные крылья изящно лежали за спинами. Когда я видел их в воздухе и в кокпитах летательных аппаратов, я думал, что они такого же роста, как люди. Теперь, когда мы стояли рядом, оказалось, что они на голову выше нас и очень стройные, с изящными, эльфийскими чертами и тёмными раскосыми глазами. Их кожа цвета мёда на самом деле была тонкой шерстью.

Один из них ступил вперёд. Это была женщина. Как остальные граждане Невмы, она была одета в облегающее цельное одеяние из сшитых чёрных пластин с текстурой вроде кожи и с металлической плетёнкой на груди. По всей длине к плетёнке были прикреплены цветные штифты, которые были, вероятно, ручками управления или символами государственной власти. На женщине был тяжёлый чёрный пояс, в котором, полагаю, находились леваторные механизмы, и выше голубой камербанд, охватывавший живот. Под её подбородком на тесёмках висела полупрозрачная маска с очками и хоботом, чтобы можно было быстро надеть её, как только появится необходимость взлететь в разрежённый воздух на Имиром. Её ступни в ботинках были вывернуты наружу, пальцы на руках без перчаток были длинными и красивыми. Шерсть выше бровей становилась темнее и переходила в жёсткую гриву, которая спадала на шею сзади. У большинства аборигенов Невмы была похожая причёска. Никто, кроме неё, не носил голубой камербанд. Около десяти носили пурпурные, остальные — красные или чёрные.

«Приветствуем благородных шаттерлингов линии Горечавки, — сказала женщина на безупречном трансе. От неё исходила твёрдость и уверенность политика. Её речь звучала грубо, но вполне понятно, и звуки голоса далеко разносились по разрежённому, спокойному воздуху посадочной палубы. — Я Джиндабайн, магистрат Имира и Шести Провинций. Меня выбрали, чтобы приветствовать вас на Невме. Во-первых, я предлагаю вам наши сердечные соболезнования по поводу варварского истребления вашей линии. В такой момент неуместно говорить о приятном, но мы всё же надеемся, что ваше пребывание на Невме будет приятным. Будьте уверены, что мы, Очевидцы, то есть граждане Имира и жильцы планеты, сделаем всё возможное, чтобы ваше пребывание было настолько приятным, насколько возможно. Если вы хотите получить что-то, что мы можем предоставить, вам следует только попросить».

Я зыркнул на Портулак. Она кивком пригласила меня говорить. «Благодарю, магистрат, за ваше сердечное приветствие. Я Лихнис Горечавка, и это шаттерлинг Портулак. — Я медленно повернулся и вытянул руку. — Это Аконит, это Волчник, они также Горечавки. На борту нашего шаттла находится ещё три шаттерлинга нашей линии пока что в забытьи». Я не забыл о пленниках, просто посчитал, что на приветственной церемонии не стоит сообщать этот малоприятный факт.

— Буквица рассказал вам о нашем мире, Лихнис?

— Немного — и конечно же, есть информация в наших астротеках. Но я уверен, что найдётся пара интересных фактов, которых мы не знаем.

— Я уверена, что вы уже знаете всё, что нужно. Тем не менее, не стесняйтесь задавать вопросы. Наше общество открытое, и мы не имеем секретов. Сейчас мой сотрудник покажет вам ваши апартаменты. Если они вам не понравятся, не стесняйтесь немедленно сообщить об этом, и мы их поменяем. Я полагаю, что в данный момент вы больше всего хотите побеседовать с вашими собратьями. Я не буду более задерживать вас.

— Спасибо, магистрат, — сказала Портулак.

— Можно оборудовать ширму для вас. В любом случае, мои сотрудники и я отключим понимание транса на это время. Вы можете не бояться прослушивания.

— Вряд ли у нас есть секреты, которые мы хотели бы утаить от вас, — сказал я, — но спасибо за жест доброй воли.

— Идите. — Джиндабайн махнула рукой ожидающим шаттерлингам. — Не откладывайте этот слёт, пусть даже ваша радость со слезами.

— Магистрат, — начала Портулак, когда мы собрались идти к нашим родственникам, — есть одна вещь… которую надо обсудить, пока вы не выключили понимание транса. Может быть, спрашивать именно в данный момент будет неприлично…

— Портулак, — сердито прошипел я, понимая, о чём она попросит, — это подождёт.

— Что это, шаттерлинг?

— Как только я услышала о Невме, меня заинтересовал Дух Воздуха.

— Он интересует всех наших гостей, — сказала Джиндабайн. Её голос становился всё более напряжённым. — Благодаря их любопытству у нас идёт коммерция.

— Я бы хотела узнать, можно ли… встретиться с ним. Ну, хотя бы поговорить каким-нибудь способом.

До этого я не замечал на лице Джиндабайн даже проблеска эмоции. И тут дипломатическая маска спала на микросекунду, обнажив кипящее напряжение.

— Не сомневайтесь, что мы имеем огромное количество наблюдений и анализов в государственном архиве, который охватывает период времени с последних дней существования Благосклонности. Я уверена, что вы найдёте всё, что вас интересует, в этих архивах, и вы, конечно, во время пребывания на Невме получите возможность встретиться с людьми, которые изучают и поклоняются Духу.

— Меня интересует само это существо, — сказала Портулак, — а не документы.

— Однако, в ближайшее время, — сказал я, — мы будем рады, если вы разрешите посмотреть архив. Мы считаем доступ к архиву привилегией и сделаем всё, что можем, чтобы отплатить за вашу щедрость.

Портулак бросила на меня быстрый взгляд.

— Обычно мы берём плату за чтение документов, — сказала Джиндабайн. — Подарки, энергия укрепляют нашу экономику. Однако, мы считаем за честь предоставить укрытие друзьям из линии Горечавки, поэтому речи о деньгах не будет.

— Спасибо, — сказал Аконит, молчавший с тех пор, как мы покинули шаттл. Теперь Аконит и Волчник соблюдали между собой приличную дистанцию, так что их было невозможно в чём-то заподозрить.

Похоже, это было сигналом Буквице произнести свою речь. «С позволения магистрата, я хочу принять четырёх потерявшихся шаттерлингов обратно в нашу компанию! Лихнис и Портулак, Волчник и Аконит, и Люцерна, Донник и Валериан на борту шаттла! Мы даже не надеялись на столь счастливый случай!»

Шаттерлинги загалдели, стали хлопать и поздравлять. Я отсалютовал. Меньше всего я чувствовал себя вернувшимся домой чемпионом, но хотелось ответить на радушное приветствие.

Портулак улыбнулась и подняла руку. «Я счастлива, что так много наших выжило, — сказала она. — Были моменты, когда я боялась, что никто, кроме нас, не доберётся сюда. Приятно видеть всех вас».

На Невме было сорок четыре шаттерлинга, исключая Буквицу. Не всех я узнавал с первого взгляда, но с каждой секундой в памяти всплывали новые имена. Там была грациозная Минуарция, неотразимая, как всегда, с волосами светло-голубого цвета, как снег под лунным светом. Там стоял смуглый Горчица, мужчина, которого я никогда не считал другом, но который кивнул мне с таким взглядом, что я понял, что всё прошлое между нами забыто. Был и комичный Резеда, как всегда, набравший вес к слёту. Были Эспарцет, Пажитник, Белена, Бартсия и Пижма.

Мы с Портулак, затем Аконит и Волчник, подошли к выжившим и пожали руки стольким людям, скольким смогли.

— Я в тебе ошибался, Лихнис, — сказал шаттерлинг по имени Ситовник, которого я до этого не замечал. Он протягивал через плечо Пижмы руку для пожатия. — За это мне нет прощения. Начхать на указания Овсяницы было самым лучшим подвигом, который ты мог совершить.

— Портулак виновата не меньше меня в том, что мы вошли в систему, — сказал я.

— Конечно, — сказал Ситовник.

Он был моего роста, с узкими чертами, с красноватой, цвета мяса, кожей и шапкой коротко подстриженных белых волос. Ситовник повредил свой зелёный глаз, который был отличительным знаком нашей линии, вместе с левой стороной лица. Он присутствовал в одной микровойне в качестве туриста и попал под перекрёстный огонь. Раненый Ситовник попал (или сам отдался) в руки одной молодой межзвёздной цивилизации. Её хирурги залатали его и дали новый глаз, вершину их кибернауки. По меркам нашей линии это было до смешного примитивное изделие, вроде культи или деревянной руки, которая не может двигаться. Ситовник залечил повреждение лица так, что не осталось следа, когда вернулся под опеку линии Горечавки, но оставил искусственный глаз. В том цикле прядь Ситовника была очень популярной, и страшный протез был небольшим напоминанием о приключениях. Ещё сжимая мою руку в своей, он сказал:

— Мы должны почтить Овсяницу, согласен? Что-нибудь, достойное его положения в линии.

— Мы подумаем над этим, — сказал я, надеясь поменять тему.

— Что-нибудь внушительное. Чтобы все поняли, что линия Горечавки не сдаётся так просто.

— Да, не сдаёмся, — сказал я. — Можешь об этом даже не напоминать.

— Вот это правильные слова, Лихнис. — Буквица тепло похлопал меня по плечу. — Нам ещё не конец. И та гнида, которая это сделала, заплатит за всё.

— Если виновата другая линия, — сказал Аконит, — давайте будем их мочить, пока не останется пятьдесят два человека, и посмотрим, как им это понравится.

— Зачем останавливаться? — спросил Ситовник. — Они хотели уничтожить нас до последнего шаттерлинга. Мы выжили благодаря невероятной удаче. Я голосую за поголовное истребление.

— Не факт, что виновата линия, — сказал я. — Грильз мог действовать независимо от Марселленов.

— Линии являются естественными союзниками линий, — сказала Волчник. — На этом основано Содружество линий. Разумеется, нашими естественными врагами также являются только линии.

— Стоит повременить с выводами, пока мы не допросили пленников, — сказала Портулак.

Я сжал её руку. В первый раз после прибытия на Имир я почувствовал солидарность с ней. Мы оба имели склонность не спешить с выводами, если не имеем весомых фактов.

— Разрешите представить вас нашим гостям, — сказал Буквица.

Как я и думал, гости составляли целый зоопарк. Было немного шаттерлингов из других линий. Марселленов не было, но были Ошейниковые, Лесной Таракан, пара Бархатниц и, возможно, представители других линий, которых я не узнал. В толпе возвышался слоноподобный постчеловек в доспехе из красных кожаных пластин, не римраннер, но с похожей анатомией. Я видел пару веретенообразных фигур, состоящих из охапок сухих веточек, которые на самом деле были живыми людьми, одного или двух людей с базовой анатомией, которые могли быть членами линий, но также могли происходить из местных, и два машинных существа. Одно был серебристого цвета, другое — белого с высоким коэффициентом отражения, как у слоновой кости или молока. Тело серебристого было женское, белого — мужское. Как у Геспера, на боковых поверхностях их черепов находились окошки, за которыми скакали огоньки.

— Разрешите представить Каденцию и Каскада, наших друзей из машинного народа, — сказал Буквица, резонно решив, что их надо представить в первую очередь. — Они прилетели вместе с Эспарцет. Она встретила их на слёте линии Оленька́ на расстоянии всего лишь десять тысяч световых лет от внутренней границы Кольца Единорога.

— Очень приятно с вами познакомиться, — сказала Каденция, женского пола. До сих пор я не слыхал такого красивого, блестящего голоса. Он был подобен хору ангелов, поющих в строгой гармонии.

— Я тоже, — сказал Каскад, склонив молочно-белую голову в приветствии. — Мы разделяем ваш ужас по поводу несчастья, постигшего вашу линию. — Его голос был глубоким и звучным. Непонятным образом он проникал до глубины души, успокаивал меня, внушал, что со мной и моими близкими не случится ничего плохого, пока источник этого голоса рядом. Он добавил: — Будьте уверены, что машинный народ сделает всё, что в его силах, чтобы напавшие предстали перед судом. Я вам обещаю.

— Спасибо, — сказал я.

— Только вы из машинного народа попали на слёт? — спросила Портулак.

— Насколько нам известно, — произнесла прекрасная Каденция. — Конечно, кто-то мог быть уничтожен на подходе к системе слёта, когда враг напал. Но это маловероятно. У нас сильный инстинкт самосохранения.

Я подумал о том, как Геспер бросился на встречу опасности ради нас, но решил не комментировать.

— Вы слышали о нашем госте? — спросила Портулак.

— О Геспере? — спросил Каскад. — Да, конечно. Мы глубоко волнуемся о его благополучии и хотели бы осмотреть его при первой же возможности.

— Мы благодарны за всё, что вы для него сделали, — добавила Каденция. — Где он сейчас?

— На борту моего корабля под названием «Серебряные крылья утра», — сказала Портулак, — который сейчас находится на орбите. Нам пришлось оставить корабли там.

— Пожалуй, можно поговорить об этом позже, — сказал я. — Если Геспер перенёс путешествие сюда, то один день ничего не изменит.

— Тогда обсудим это завтра, — сказал робот женского пола после того, как они синхронно кивнули. Несмотря на то, что лицо Каденции состояло из плоских граней и острых рёбер, оно было захватывающе женским. Мне стало интересно, испытывает ли Портулак аналогичное влечение к партнёру Каденции.

Буквица указал рукой на слоноподобного постчеловека. «Разрешите также представить посла по специальным поручениям Согласия Тысячи Миров Угарит-Пантха. Это весьма уважаемая и стабильная сверхцивилизация среднего уровня, обитающая в рукаве Персея».

Посол поднял хобот, который оканчивался кистью с пятью пальцами и розовой дырой на месте ладони. С благожелательной улыбкой я пожал этот придаток.

— Мне очень жаль, господин посол.

Его тёмные глаза были посажены по бокам массивного выдающегося лба.

— Жаль чего, шаттерлинг?

— Того, что произошло, конечно…

— Что произошло, и с чем?

— Когда звёздная дамба разрушилась… — я замолчал, потому что Буквица взял меня под руку и тянул вперёд.

— Он перепутал цивилизации, господин посол. Он имел в виду Пантропный Нексус. Правильно, Лихнис?

— Конечно, — в растерянности сказал я.

— Которая даже не в рукаве Персея. Но таков уж наш Лихнис, всегда плавает в галактической геополитике. Согласен?

— Это очевидно, — сказал я, по-прежнему ничего не понимая.

— О разрушении какой звёздной дамбы вы говорите? — спросил посол.

— Ходили слухи о том, что дамба рухнула, — сказала Портулак, вклиниваясь между послом и мной. — Однако, когда я изучила подробности, оказалось, что это был плановый взрыв. Иногда звезде дают превратиться в сверхновую, особенно если рядом присутствует звездообразующая туманность, которой нужна инъекция металлов или толчок для коллапса.

— И как это связано с Пантропным Нексусом?

— Их предупредили, чтобы они не лезли в опасную зону. Когда звезда взорвалась, мощное излучение уничтожило жизнь в некоторых их системах. Наверное, об этом говорил Лихнис.

— Именно так, — сказал я, энергично кивнув. — Пантропный Нексус. Ну и олухи.

— Мы обязательно поговорим об этом позже, — крикнул посол в том направлении, куда удалялся Буквица.

Буквица нервно улыбался. «А это благородный шаттерлинг Джапджи из линии Ошейниковой…» Когда мы были так далеко, что посол не мог нас расслышать, Буквица прошипел:

— Он не знает.

— Ну, я догадался. Когда вы планируете сообщить ему?

— Мы и не собирались.

— Вам не кажется, что это безответственно?

— Ты ошибаешься. Он и так на грани самоубийства. А знаешь, как по традиции они совершают самоубийство?

— Я полагаю, что ты мне скажешь.

— Уходят в пустыню и взрываются. В его грудной клетке спрятан приборчик с антиматерией.

— Ага. И ты думаешь…

— До тех пор, пока мы не будет алмазно уверены, что он не детонирует рядом с одним из нас или мы способны экранировать взрыв… мы должны держать его в блаженном неведении. Мы подправили локальные астротеки, чтобы в них не было ни слова о том, что прорыв звёздной дамбы стёр в порошок Согласие. Теперь нам нужно вдобавок исправить запись о Пантропном Нексусе.

— Я бы обиделся, если бы догадался, что все вокруг лгут мне.

— Всем было хорошо, пока ты сдуру не полез со своими соболезнованиями.

— Пожалуй, вам надо было сказать мне заранее и не полагаться на телепатию.

— По правде, я дал тебе толстый намёк, когда представил его. Я не сказал о его цивилизации в прошедшем времени. Ты обратил внимание на этот факт? — Он кивнул в сторону Портулак. — Хотя эта история о Нексусе мне понравилась. Хотя бы один из вас умеет выкручиваться из трудных ситуаций.

— Я пробыл на планете всего лишь десять минут и уже чувствую, что мне не рады.

Портулак посмотрела на меня с ледяной снисходительностью и сказала:

— Если постараешься, в следующий раз тебе удастся сократить это время до пяти минут.

### Глава 14

Мы оставались на посадочной палубе, пока не пришла вечерняя прохлада. Шаттерлинги, гости и должностные лица Имира болтали, окружённые летающими столиками с напитками и закусками. Большинство шаттерлингов были на Имире несколько лет, но Лихнис и я субъективно прожили всего несколько дней с момента, как вышли из системы слёта. Психологическая травма была острой и мучительной, слишком свежей, чтобы дружеская болтовня или молчаливая поддержка могли утишить боль. Ведомая тревогой, я отделилась от толпы и подошла совсем близко к неограждённому краю палубы. До наклонной поверхности колонны Благосклонности было далеко, и ещё дальше до мерцающих, постоянно перекатывающихся дюн.

— Если прислушаешься, то услышишь, как они поют, — мягко сказал Лихнис, приблизившись ко мне.

— Я не слышу. Мешает весь этот гам.

— Постепенно люди заходят внутрь. Скоро на воздухе останутся только отставшие одиночки вроде нас.

— Вы с Буквицей уладили твою оплошность?

— Кажется. — Лихнис на мгновение ухмыльнулся. — Он сказал, что проследит, чтобы слон мог читать только те данные, которые соответствуют нашей истории. Они делали по сути то же самое с тех пор, как он сюда прибыл. Им придётся ещё немного подправить данные, чтобы затушевать разрушение звёздной дамбы, но это не проблема.

— Они должны сказать ему. Держать его в неведении вот так — это низко.

— Посмотри с их точки зрения.

— Он не взорвётся.

— Я не знаю. Не скажу, что такого не случалось раньше.

— Любое событие в галактической истории имеет предшественников. Любой случай, который можно вообразить, уже происходил хотя бы раз. Но это не увеличивает вероятность, что он произойдёт снова, здесь и сейчас.

— Уговорила. Ты ему скажешь. Я вернусь на орбиту и оттуда посмотрю фейерверк.

— И бросишь меня здесь?

Лихнис сжал мою руку и сказал:

— Конечно, нет.

Мы помолчали немного. Я спросила:

— Что ты думаешь насчёт роботов?

— Я рад, что они здесь. Если в это вовлечены Каденция и Каскад, то нападение было совершено не только на линию Горечавки. Если машинный народ сочтёт себя оскорблённым, то будет нас поддерживать. Я предпочитаю, чтобы они были за меня, а не против.

— Меня больше волнует их отношение к Гесперу.

— Что именно?

— Ты веришь, что они хотят ему помочь?

— Они так сказали, не правда ли?

— Я не уверена. — Я плотнее закуталась в плащ от холода. — Откуда мы знаем, что они восстановят его, а не разберут на запчасти?

— Если окажется, что восстановить его невозможно, тогда разобрать его будет единственным выходом. После этого они хотя бы смогут прочитать информацию, которую он собрал до амнезии.

— Но ведь он наш друг, Лихнис. Будет нечестно сдать его, как износившееся оборудование, на запчасти и переработку.

— Он машина. Когда машины ломаются, с ними поступают именно так.

— Ты превзошёл самого себя в бесчувственности.

— Это не значит, что у меня нет чувств, — торопливо сказал Лихнис, — просто попробуй рассуждать здраво. Кому удастся его починить? Машинному народу, из которого он произошёл, или какой-то туманной сущности по имени Дух Воздуха, о которой мы практически ничего не знаем? — Он покачал головой. — Как бы там ни было, мне кажется, мы торопимся. Они даже не посмотрели его. Может быть, стоит послушать, что они скажут после осмотра?

— Каденция и Каскад всего лишь роботы. Допустим, они знают, как его починить. Из этого не следует, что они смогут достать необходимые ресурсы так далеко от Кольца Единорога.

— Тогда мы отдадим его, чтобы они забрали его домой.

— Лихнис, в том послании он говорил нам конкретно о Невме. Он не мог знать, что Каденция и Каскад будут здесь, но он, несомненно, знал о Духе Воздуха.

— Если бы он знал, что мы встретим других роботов, он бы сказал нам отдать его в их руки. Они такие же роботы, как Геспер. Естественно, они знают, что для него лучше. Он просил нас проследить, чтобы его записки и рисунки были переданы его народу.

— Это не то же самое, что «отдать Геспера в их руки».

— Мы можем спорить об этом всю ночь и не прийти к одному мнению. Кроме того, без толку гадать, что из себя представляет Дух Воздуха, пока мы не поговорили с магистратом второй раз. Лично я не услышал в её голосе горячего желания позволить нам контактировать с ним напрямую.

— Ну, мы же линия, — сказала я. — В первый раз мы просим вежливо. Если мы не получаем желаемого, мы берём его так. Это наш метод. И другие знают, что мы так поступим.

— Как так? Будем давить более слабую культуру?

— Мы достаточно пожили, чтобы иметь на это право, — возразила я, но на душе было гадко. Было неприятно слышать от других шаттерлингов, что мы сразу прибегаем к силе, если не получаем чего-то с помощью дипломатии и убеждения. Говоря словами Лихниса, давим более слабую культуру. Но это было ради Геспера. Я была готова устранить что угодно и кого угодно, если они будут мешать восстановить его.

— Слушай, — сказал Лихнис, — начинается.

— Что?

— Музыка. Песня дюн.

И тогда я её услышала, хотя звук, наверное, уже несколько минут нарастал до порога слышимости. Лихнис был прав: большинство людей зашло в башню, и на палубе осталось около десятка тихо стоящих людей. Я слушала низкое, жалобное, потустороннее гудение, частота которого менялась очень медленно, как у сирены.

— Это ветер? — прошептала я, не смея поднять голос.

— Нет, не ветер. Лучше всего слышно, когда воздух почти неподвижен.

— Ты ведь не бывал в этом месте раньше.

— Зато я бывал на планетах с дюнами. И ты тоже. Просто попадала в неудачное время, наверное. Согласись, что в мире есть много новых для нас впечатлений. Поэтому мы продолжаем жить.

— Так если не ветер…

— Дело в лавине, — сказал Лихнис таким же почтительным шёпотом. — Песчинки начинают осыпаться под внешнюю сторону дюны. Вообще-то, по-научному их называют барханы. Это волнистые дюны, в которых есть условия для пения. Осыпающиеся песчинки вступают в какой-то резонанс с самым внешним слоем. Он начинает колебаться, как мембрана большущего барабана. Колебания синхронизируют осыпающиеся песчинки. Вибрация мембраны нарастает и возбуждает прилегающий воздух, создавая что-то вроде музыки. — После паузы он сказал: — Чудесно, не правда ли?

— Чудесно и немного страшно.

— Как и все чудеса вселенной. — Подождав, он сказал: — Я только что разговаривал с Минуарцией.

— Ты давно положил на неё глаз.

— Я только смотрю, я не трогаю. Не в этом дело. То, что она сказала, заставляет задуматься. Сейчас у нас масса проблем: Геспер и остальные роботы, Грильз и остальные пленники, почему кто-то пытался уничтожить нашу линию, что будет, если они найдут нас опять. Это много даже по меркам линии. Но, несмотря на всё это, мы живы. Мы живы, у нас есть друзья, убежище, прекрасный вечер, и дюны на Невме поют для нас. Знаешь, это не простые дюны. Они сформировались из осколков мегаструктур Поставщиков после того, как их культура пала. Мы слышим голос блестящего праха мёртвой сверхцивилизации, людей, которые считали себя богами, пусть на несколько ударов галактических часов. А теперь как ты себя чувствуешь?

— Как будто я зажилась на свете, — сказала я.

Линия собралась на завтрак в тесном кругу на террасе. Терраса находилась почти у вершины купола в виде луковицы. Одна её половина была защищена крышей, другая — открыта. Вокруг кипела жизнь Имира, и машины и жители носились между башнями, вызывая головокружение. На мостах и прогулочных террасах висели разноцветные флаги. Холодный воздух освежал, и я чувствовала себя бодрой после сна. Были дни весеннего равноденствия, поэтому Имир каждые сутки наслаждался двенадцатью часами темноты.

Лихнис и я подошли к столу вместе. Он имел форму квадрата, на каждой стороне которого могло поместиться от двенадцати до пятнадцати человек. В центре стола находился объёмный дисплей со вращающимся изображением галактики. Стол был обильно заставлен едой и напитками. Нам заранее сообщили, когда подадут завтрак, но другие, очевидно, пришли раньше нас — за столом было только два свободных места на противоположных сторонах квадрата. Озадаченные, мы стояли, держась за руки.

— Я пересяду, — сказала Бартсия, сидевшая рядом с пустым местом. Она подобрала подол платья, чтобы встать.

— В этом нет нужды — сказал Пажитник весёлым голосом. — Я уверен, что Лихнис и Портулак не возражают против того, чтобы сидеть отдельно. Не больше, чем любой из нас. Может, я что-то пропустил?

— Всё нормально, — сказала я Бартсии. — Ты не должна вставать. Но спасибо за предложение.

Я уселась рядом с ней, а Лихнис устроился между Беленой и Ворсянкой.

Буквица сидел так, что мы с ним находились в вершинах равностороннего треугольника. Он поднял бокал апельсинового сока к губам.

— Хорошо ли вы спали, шаттерлинги? — спросил он между глотками. — Соответствуют ли комнаты вашему вкусу?

— У нас нет жалоб, — сказал Лихнис.

Каждый из нас получил в распоряжение не меньше этажа, разделённого на несколько комнат с высокими потолками, панорамными окнами и вогнутыми стенами, как в пещерах.

— Ты отважился ответить и за Портулак? — спросил Буквица с преувеличенной учтивостью.

— Лихнис знает мои вкусы, — сказала я. — У него есть полное право говорить за меня. Даже если нет, мы спали вместе. Все вы это знаете или догадываетесь, так зачем притворяться?

— В это трудное для линии время вы могли хотя бы попытаться уважать традиции, — сказал Буквица.

— То есть ты никогда не пялил другого шаттерлинга, — сказала я.

— Не за завтраком, Портулак. Пожалуйста.

— Ты первый заговорил, Буквица, не я.

— Давайте сделаем им поблажку, хорошо? — Аконит примирительно поднял руку. — Возможно, мы не одобряем какую-то сторону их отношений. Тем не менее, наша линия многим обязана им.

Буквица выглядел разочарованным, но промолчал.

— Если ты решил порицать нас, то сейчас самое время, — сказал Лихнис. Он бесстрастно потянулся за корочкой хлеба и оторвал уголок. Он делал это так спокойно, что я задрожала от вульгарной гордости. — Однако, я думаю, что ты слишком щепетилен. Да, мы нарушили правила. Но в данный момент правила не стоят выеденного яйца. Та линия Горечавки, которую мы знали, кончилась. Мы можем построить что-нибудь на её руинах, но давайте не будем притворяться, что она сильно похожа на ту организацию, которую Абигайль создала шесть миллионов лет назад.

— Правила линии пока что действуют, — сказал Ситовник без особой злобы, — но я понимаю, что ты хочешь сказать. Лихнис и Портулак были не единственными шаттерлингами, которые на нашей памяти допускали интимную связь. Возможно, они нарушили закон в большей степени, чем большинство из нас, но не будем забывать, что были и другие.

— Их нет за этим столом, — сказал Буквица.

Ситовник почесал металлический обод своего искусственного глаза. Тот был похож на железный значок с маленьким красным камешком посередине, приклеенный к лицу.

— Может быть. Или может быть, что пришло время оставить прошлое в прошлом. Что может быть плохого в небольшом дружеском перепихоне?

— Абигайль хотела не этого, — сказал Буквица. — Безобидный секс там и сям во время Тысячи ночей — это другое. Оргия время от времени — да. Но мы не вступаем в интимную связь. Мы не влюбляемся, не имеем детей, не живём в браке долго и счастливо. Абигайль сделала нас не для этого.

— Абигайль верила в гибкость, — сказал Ситовник. — Если бы она сидела за этим столом, она, вполне возможно, согласилась бы с мыслями Портулак и Лихниса.

— Это твоё мнение, — сказал Буквица.

— Если бы мы не жили вместе, — сказала я, — мы бы не опоздали на этот слёт. Скорее всего, мы бы попали в засаду и погибли со всеми остальными.

— Она говорит разумно, — сказал Ситовник. — Возможно, стоит забыть об этом маленьком нарушении. Без участия Портулак и Лихниса у нас бы не было пятерых шаттерлингов и пленников. — Он смахнул крошки с губ. — Кстати… мы решили, как поступить? С тем, как вывести из стаза трёх Горечавок, всё понятно, но с пленниками надо быть более осторожными. Ещё остаётся вопрос, что мы с ними сделаем, когда они выйдут. — Он резко повернулся к Волчник, которая сидела напротив Аконита, как будто они только что говорили.

— Я прошу позволения линии вести допрос, — сказала Волчник. — Конечно, под должным наблюдением. Дело в том, что они наши. Мы поймали их и не трогали до прилёта Лихниса. Правильно это или не правильно, незаконченное дело не даёт мне покоя.

— Я не думаю, что кто-то из нас будет возражать против того, чтобы ты вела допрос, — сказал Буквица. — Под наблюдением линии, как ты предлагала. У тебя есть план?

— Я оставлю Грильза напоследок. Я думаю, что из него мы вытянем больше всего и что он, скорее всего, переживёт перевод в нормальное время. Если после выхода он будет в нормальном состоянии, я буду настаивать на экстраординарных методах допроса.

— Секционирование, — с отвращением произнёс Горчица.

— Это один из методов, — сказала Волчник, слегка пожав плечами.

— Который мы не использовали много циклов, — сказал Горчица. — Многие просвещённые планетарные цивилизации считают его наследием тёмной варварской эпохи.

— Но не Содружество. Только это имеет значение. Мы не нарушим никаких законов, которые можно применить к этому случаю. — В глазах Волчник вспыхнуло дикое пламя. — На нас напали, нас чуть не довели до полного истирания, а не другую линию или планетарную цивилизацию. Посмотрим, насколько крепко они будут держаться своих принципов на грани истирания. Может быть, ты воображаешь, что Марселлены задумаются хотя бы на мгновение перед тем, как использовать этот метод на одном из наших, если понадобится?

— Не факт, что ты получишь ответы на свои вопросы, если будешь истязать Грильза, — сказал Горчица.

— Это не пытка. Пытка подразумевает боль. Мы не причиним ему даже малейшей боли.

— Если забыть про этические препятствия, у нас есть для этого средства? — спросил Буквица, оперев подбородок на пальцы, сложенные шалашиком.

— Изготовить аппарат очень легко, — сказала Волчник. — Любая из наших астротек должна хранить чертежи для синтезатора. Судя по тому, что я видела на Имире, мы могли бы его сделать, даже если бы были ограничены только местными ресурсами. — Она посыпала сахаром кусочек фрукта на своей тарелке. Фрукт уже был порезан на просвечивающие срезы. Она как будто репетировала секционирование.

— Давайте сойдёмся на том, что Волчник будет вести допрос, — сказал Буквица, высматривая у присутствующих за столом признаки протеста. — Аконит, я полагаю, ты тоже захочешь участвовать. Мы как можно скорее выведем оставшихся трёх шаттерлингов из забытья и дадим им возможность участвовать в допросе. Остальные тем временем будут обеспечивать надзор и проверку. Но мы не будем излишне ограничивать власть Волчник. Большинство из нас не попало в засаду или сбежало во время атаки. Волчник и её спутники находились на волосок от смерти много лет. Они заработали право на вожжи и хлыст.

— С учётом того, что вы узнали на Невме, кто-нибудь разобрался, зачем нам устроили засаду? — сказала я, желая увести разговор от темы пыток и допросов.

— Что это может быть, если не банальная злоба? — спросил Буквица. — Мы не являемся самой сильной линией в Содружестве, наше влияние на мощные планетарные цивилизации намного слабее, чем у некоторых линий, поэтому ни зависть, ни политические дрязги не могут быть причиной засады. Шесть миллионов лет мы не лезли в чужие дела, старались работать хорошо, где это имело смысл, строили звёздные дамбы там и сям, в остальном держались подальше от будничной текучки. Мы редко марали руки в галактических стычках, предпочитали смотреть и записывать, а не выступать посредниками. Те враги, которых мы нажили, скорее всего, вымерли много циклов назад.

— Я услышал вагон и тележку причин, почему никто не должен таить на нас злобу, — сказал Лихнис.

— Тогда ты не понимаешь человеческую природу, мой друг, — Буквица смотрел на него с симпатией. — Люди будут ненавидеть нас просто за то, что мы такие, какие есть. Вечная сила, которая стоит в стороне ради блага. Одного факта, что мы не марали руки и сохранили незапятнанную репутацию, достаточно, чтобы кто-нибудь нас возненавидел.

— Другая линия? — спросила я.

— Очень может быть, Портулак, — кивнул Буквица. — Определённо, линия может найти необходимые средства, чтобы собрать оружие, которое применили против нас. Особенно Марселлены…

— Марселлены были нашими союзниками со времён Золотого Часа, — сказала я. — Мы дали им искусство клонирования, они дали нам корабли. За всё это время не было никакого признака, что они держат камень за пазухой.

— Часто случается, что именно близкий друг первым всаживает кинжал, — сказал Буквица.

— Что, если на нас напали по совсем другой причине? — спросил Лихнис.

— Вынашиваешь теорию? — спросил Буквица.

Лихнис посмотрел на Аконита и произнёс:

— Наверное, ты должен ему рассказать. Если до сих пор считаешь, что это относится к делу.

Аконит прокашлялся и выпил глоток воды.

— До того, как замедлили Грильза, мы смогли вытянуть из него только одно осмысленное показание, что каким-то образом засада была устроена из-за Лихниса.

Буквица взглянул косо.

— Лихнис?

— Так сказал тот человек.

— Он мог солгать.

Лихнис наклонился вперёд и добавил:

— Мы это обдумали. Единственное разумное объяснение, которое пришло в голову, учитывая, что меня не было на слёте, на котором это случилось, — причина должна быть в моей пряди, которую я предоставил один цикл назад.

— Никто не думает, что Лихнис несёт ответственность, — сказала Волчник. — Кто не согласен, может изложить мне свои соображения после завтрака. Но вполне возможно, что он спровоцировал это неумышленно. Если есть какие-то данные в его нити, которые привели к засаде на следующем слёте, мы должны их найти.

Буквица пристально смотрел на Лихниса.

— И ты не имеешь представления, что… могло спровоцировать?

Лихнис изложил свою теорию о том, что его визит в Бдительность мог навлечь нападение, заострив внимание на том, что Геспер и позднее доктор Менинкс проявляли интерес к галактическим архивариусам.

— Ни с того ни с сего возрос интерес к Бдительности, — заключил Лихнис. — Машинный народ решил послать туда агента, но тому стёрли память до того, как он выполнил задачу. Что-то вызвало интерес у доктора Менинкса. Возможно, что-то, что я рассказал о Бдительности, было достаточно важным, чтобы спровоцировать засаду.

— Ты узнал факт потрясающей важности, но не знаешь, какой? — спросил Буквица.

— Может быть, он увидел в моей пряди то, чего я не заметил, — сказал Лихнис, нисколько не задетый скепсисом других шаттерлингов. — Мы должны детально изучить мою прядь, все мы. Какая-то часть моих данных вредила или угрожала кому-то настолько серьёзно, что он посчитал, что из-за этого стоит уничтожить всех нас.

— Ты имеешь в виду, он был на слёте? Один из наших? — сказал Ситовник.

— Гомункулярное оружие было доставлено в кораблях нашей линии, — сказала я. — Никаким другим способом оно не могло приблизиться на дальность обстрела к миру слёта так, чтобы не быть перехваченным. Аконит и Волчник подтвердят мой вывод. — Я глянула на Аконита, и он поднял руку, показывая, что согласен. Волчник один раз кивнула.

— Кто-то знал, где будет проходить слёт, — ответил Лихнис. — Уже из этого следует, что он имел доступ к привилегированной информации. Кроме того, Овсяница был уверен, что семейную сеть взломали. Если читать между строк, он уже тогда подозревал, что ответственность на одном из наших. Если бы Овсяница был здесь, он бы задавал неприятные вопросы.

Потом в первый раз заговорила Минуарция, убрав прядь голубых волос от тёмных, сказочных глаз. Её образ загораживали воспоминания Лихниса.

— Большинство из нас прибыли на слёт достаточно рано, чтобы попасть в засаду. Но мы не начали сплетать нити. Мы ждали опоздавших, чтобы начать Тысячу ночей. Таким образом, пряди умерли вместе с шаттерлингами. Мы никогда не узнаем, что они делали в течение последних циклов.

Все мы смотрели на неё, не совсем понимая, к чему она клонит.

— Но мы знаем их планы, — сказала Минуарция. Её голос был подобен чёрному шоколаду. — Перед тем, как мы разлетелись по космосу, каждый из нас составил программу полёта. Мы не обязаны рабски следовать им, разумеется, мы меняем их, если найдём интересные данные. Тем не менее, мы знаем, что именно большинство из наших шаттерлингов собиралось делать.

— Я не вижу… — начал Буквица.

— Если эти программы полётов сохранились, — сказала Минуарция, — мы можем просмотреть их и увидеть, намеревался ли кто-нибудь из наших действовать на основании пряди Лихниса.

— Я бы запомнил, если бы кто-то собирался лететь в Бдительность, — сказал Лихнис.

— Не обязательно всё так просто, — ответила Минуарция. — Бдительность собирает и изучает информацию со всей галактики, из многих систем. Возможно, твой доклад побудил кого-то провести дополнительное расследование в месте, которое далеко от Бдительности.

— Стоит покопать в этом направлении, — сказал Аконит.

— Очень хорошо, — кисло сказал Буквица. — Минуарция, мы можем доверить это тебе?

— Я не возражаю. Пока я имею доступ в обычном объёме, я могу это сделать, как и любой другой. Разумеется, мне понадобится чистая копия пряди Лихниса. — Она обратила к нему свои сияющие прелести. — С этим не будет проблем?

— Возможно, будут, — тихо сказал Лихнис.

— Я чего-то не понимаю, — сказал Буквица. — Мы все имели свободный доступ к твоей пряди цикл назад. Почему сейчас это проблема?

— Потому что её не существует. Я её удалил.

Аконит выпучил глаза.

— Но на корабле ты сказал нам…

— Я ошибся, понимаешь? Я думал, что где-то в астротеке осталась рабочая резервная копия. Но её не было. Я облажался.

— Зачем кому-то удалять свою собственную прядь? — изумлённо спросила Пижма.

— Это было ошибкой.

— Нечаянная ошибка. Такое с каждым бывает, — сказал Горчица.

— Нет, не такой ошибкой, — сказал Лихнис. — Скорее неправильным решением. Я уничтожил её, потому что мне надоело носить с собой всё это прошлое. Я чувствовал себя человеком, тянущим бесконечную цепочку рюкзаков, каждый из которых набит впечатлениями, которых хватит на целую жизнь. — Заметив, какими стали лица у многих шаттерлингов, Лихнис покраснел. — Это были мои воспоминания. Я сделал с ними то, что хотел. Я имею на это право независимо от того, что мне говорит линия.

«Ох, Лихнис», — сказала я шёпотом, потому что, как ни хотела я быть на его стороне, я знала, что сделанное им почти невозможно простить.

— Я не думал, что это важно, — продолжал он. — Я знал, что сплетающий аппарат оставит чистую копию, и она будет храниться в его памяти до того, как мы соберёмся на следующем слёте.

— Сплетающий аппарат сожгли из гомункулярного оружия, — сказал Буквица.

— Я не мог это знать.

— Но ты привёл к ситуации, когда та копия осталась единственной существующей.

— Приятно рассуждать задним числом, — огрызнулся Лихнис.

— Ты давно балансируешь на грани дисциплинарного взыскания. Уничтожив прядь, ты шагнул далеко за эту черту.

— Вчера мы только и делали, что улыбались, Буквица, так что же изменилось?

— Ты заслужил радушный приём, как и все спасшиеся. Но это не меняет того факта, что ты втоптал в грязь традиции линии, пошёл на неоправданный риск, поступил со своей прядью с опрометчивой небрежностью. Ты стёр не свои воспоминания, Лихнис. Просто линия Горечавки доверила их тебе.

— Ладно, какое бы наказание для меня ты ни придумал, я даю добро. Однако, могу я предложить повременить с ним, каким бы оно ни было, пока мы не выясним, кто пытался нас убить?

— Пока мы не вздёрнули Лихниса на рее, — сказала Минуарция, — нам нужно помнить следующее. Все мы получили его прядь. Это значит, что у нас всё ещё есть около полсотни её копий, и каждая мнемонически помечена.

— Но они деградировали за это время и были покрыты новыми воспоминаниями, — сказала Волчник так, как будто уточняла, а не всаживала нож.

Минуарция кивнула.

— Знаю, но их можно восстановить. Я не говорю, что мы сможем собрать заново чистую копию, но уверена, что можем получить что-то близкое, если объединим наши разумы. Если все согласны ещё раз подвергнуться извлечению памяти, я смогу получить индивидуальные копии пряди Лихниса, затем, сопоставляя их, я заполню пробелы и скорректирую ошибки.

— Стоит попытаться, — сказал Аконит.

— Это дело возлагает большую ответственность на твои плечи, Минуарция, — сказал Буквица.

— Я справлюсь.

Буквица положил на голову ломтик хлеба, изображая шапочку судьи, и вынес вердикт:

— Да будет так. Волчник будет вести допрос пленных. Минуарция попытается извлечь и восстановить прядь Лихниса, насколько это возможно. Пижма, если не ошибаюсь, сегодня твоя очередь патрулировать. Я думаю, нам достаточно дел для одного завтрака.

— Можно мне сказать? — спросила я.

Буквица улыбнулся мне.

— Естественно, Портулак.

— Так на нас наложат взыскание или нет? Я хочу, чтобы об этом было сказано открыто, здесь и сейчас.

— Вы прилетели совсем недавно. Сущность наказания, которое вы получите, является сложным вопросом и зависит от многих факторов. Такие дела не решаются за пять минут.

— С моей точки зрения, фактор только один. Мы вступили в интимную связь. Тот факт, что мы опоздали, не имеет отношения: это могло случиться с кем угодно. Мы привезли пятерых, которые не спаслись бы без нас, пленников и Геспера.

— К чему мы обязаны добавить небрежное обращение Лихниса со своей прядью.

— Наложи любое взыскание на меня, но не трогай Портулак, — сказал Лихнис.

— К несчастью, тем, что вы спутались, прибыли вместе, вызывающе демонстрировали чувства друг к другу, вы доказали, что желаете, чтобы взыскание было наложено на вас как пару. Да будет так.

— Шаттерлинги и раньше стирали свои пряди, — сказала я, — но никого за это не наказывали до сих пор. Почему ты придрался к нам с Лихнисом?

Буквица выглядел напряжённым.

— Успокойся, пожалуйста. Если дисциплинарное взыскание и будет, то мягкое, и ваши прошлые заслуги будут приняты во внимание. Никто не будет говорить об изгнании из линии. Ваше поведение не дало никакого повода. Но должна быть дисциплина, Портулак. Сейчас она нужнее, чем когда-либо.

Я отпрянула, чувствуя, словно мне дали крепкую пощёчину. Мои руки дрожали, поэтому я спрятала их между колен. Хуже всего было то, что я не могла не согласиться. Действительно, должна быть дисциплина, особенно в это опасное время. Большую часть времени шаттерлинги могли действовать по своему усмотрению. Но что будет, если один из нас скользнёт на корабль и отправится обратно к системе слёта, чтобы оповестить врагов о нашем убежище? Я без колебаний поймаю его и казню, даже если он будет Горечавкой. Я даже буду стрелять из гамма-пушки собственноручно, если буду уверена, что от этого зависит существование линии.

— Могу я попросить об одной вещи? — спросила я после того, как мои щёки стали нормального цвета.

— Давай, — сказал Буквица.

— Перед тем, как мы прибыли на Невму, Геспер сообщил нам с Лихнисом своё желание. Мы не сомневаемся, что он хотел попасть на Невму и предстать перед Духом Воздуха.

— Он сказал это явно?

— Настолько явно, насколько это возможно в данных обстоятельствах. — В глотке пересохло, я чувствовала, что если не предоставлю убедительных доказательств своих слов, то второго шанса не получу. — Я говорила с магистратом, но тогда момент был неподходящим, чтобы убедить её. Сейчас я прошу линию поддержать мою просьбу насчёт контакта с Духом.

— Ты говорила об этом Каденции и Каскаду?

— Я не хотела упоминать Духа, когда магистрат находилась рядом.

— У них может быть собственное мнение по этому вопросу, — сказал Буквица. — Если Геспер один из них, проще всего отдать его им и считать дело закрытым.

— Проще, но не обязательно правильнее, — сказал Аконит. — Если Геспер попросил у Портулак что-то конкретное, мы должны уважать его желание.

— Я согласен, — сказал Белена.

— Но нам также нельзя злить машинный народ, — сказал Утёсник, шаттерлинг мужского пола, который молчал до этого. — Если они хотят обследовать Геспера, какое право мы имеем настаивать на другом варианте?

— Да, это поставит нас в затруднительное дипломатическое положение, — рассудительно сказала Эспарцет. — Но как линия мы всегда несли ответственность в первую очередь перед нашими гостями. Если Геспер выразил эту просьбу, мы должны уважать его желание. Оно не обязательно приведёт к противостоянию с машинным народом. Пока что Каденция и Каскад проявляли полное понимание, и я не думаю, что их отношение поменяется, если мы объясним им нашу ситуацию.

— Тебе это лучше знать, чем кому-либо из нас, — сказал Буквица. Именно Эспарцет привезла роботов на слёт.

— С ними можно договориться, — сказала она. — Они войдут в наше положение. Но это не означает, что мы должны игнорировать их предложения.

Аконит сказал:

— Я поддержу тебя в любом случае, Портулак, даже если моя поддержка значит немного.

— Я тоже, — сказала Волчник. — И ты можешь положиться на Валериана, Люцерну и Донник. Они все тебя поддержат, когда узнают, что для них сделал Геспер.

— Спасибо, — сказала я.

— Запишите и меня, — сказал Белена.

Пока одобрительное бормотание не превратилось в шквал, Буквица кивнул.

— Очень хорошо. Портулак может ходатайствовать от лица всей линии перед администрацией Невмы о доступе к Духу Воздуха. Но прежде, чем ты начнёшь продвигать это дело, Портулак… ты хоть немного представляешь, с чем ты собралась контактировать?

Лихнис зашёл в мою комнату в то же утро, когда я ждала ответа магистрата на просьбу об аудиенции. Я стояла на маленьком балконе с низкими перилами, который сообщался с комнатой через проницаемое для вещества окно, собиралась с мыслями, пыталась выстроить факты моего дела так, чтобы они походили на убедительный, непротиворечивый аргумент. Меня беспокоили слова Буквицы. Там, где раньше была только уверенность нейтронной плотности, пролегла трещина сомнения. Я обратилась к астротеке и узнала, что недовольство Духа губило целые цивилизации. Но сначала мы должны поблагодарить Духа за то, что на Невме вообще кто-то может жить. При отсутствии больших организмов именно Дух поддерживал текущее динамически нестабильное состояние атмосферы, поглощая диоксид углерода из воздуха и возвращая кислород. Не может быть, что машинный разум делал это просто для себя.

Он терпел нас, возможно, даже поощрял селиться здесь. Но из этого не следовало, что он пощадит меня, если посчитает, что я ему досаждаю. Уставившись в полосы чистого голубого неба между золотыми башнями Имира, я раздумывала, хватит ли мне смелости сделать то, что надо сделать.

— Я принёс тебе это.

Я обернулась на голос Лихниса и увидела, как он вошёл на балкон. Он сжимал в руке кусок шоколадного хлеба, завёрнутый в бумагу.

— Спасибо.

— Я был не голоднее тебя, но посчитал, что твой аппетит вернётся до полудня.

Я взяла ломоть и впилась зубами в его уголок.

— Ты прав, как всегда. У меня сосёт под ложечкой, но я всё равно хочу есть. Как мы держались, по-твоему?

— Ужасно. Но я не думаю, что мы могли бы справиться лучше, учитывая наши обстоятельства.

— Буквица меня удивил.

— А меня нет. Он интриган, всегда ищет случая усилить влияние в линии. Когда Овсяница и другие альфа-самцы были с нами, у него не было ни малейшего шанса, но сейчас перед ним практически нет препятствий.

— Не забывай про альфа-самок.

— А ты заметила, как он командовал за столом, как будто мы уже выбрали его императором? У него хватило наглости обвинить меня в том, что я топчу традиции линии! У нас должен быть эгалитаризм, без лидеров.

— Во время кризиса линии разрешается сформировать кворум, который будет принимать решения.

— Да, но мы ухитрились прожить большую часть нашей истории без него. Не сомневайся, что, когда обсуждали идею формирования кворума, Буквица выступил первым. Я не удивлюсь, если он её и предложил. Зачем вообще нам кворум? Мы прекрасно можем принимать решения совместно. Сейчас даже больше, чем раньше.

— Другие будут его осаживать. У нас пока есть друзья. Ты заметил, как они сплотились, когда я попросила разрешения нанести визит магистрату? Половина стола была за меня.

— Хм.

— Что бы это значило?

— Ничего особенного. Я просто задумался, была ли та поддержка настолько искренней, насколько казалась.

— Как она может быть неискренней?

— Например, кто-то надеется, что тебе не дадут доступ и ты сядешь в лужу. Я даже не удивлюсь, если кто-то ждёт, что ты получишь доступ и опростоволосишься с Духом.

— Однако, никто не желает моей смерти.

— Да, — сказал Лихнис, — не такие уж они ублюдки. Возможно, некоторые нас не любят, но мы для них всё равно своя кровь. Я бы не пожелал смерти другому шаттерлингу Горечавки, и думаю, что остальные настроены так же.

— Я бы хотела согласиться. Меня всё ещё беспокоит это взыскание. Словно надо мной висит меч.

— Если с Геспером получится, возможно, наши проблемы исчезнут.

— Все?

— Ладно, некоторые, — сказал Лихнис. — По крайней мере, он выступит в нашу пользу. Кто будет сомневаться в словах человека-машины?

— Другими словами, это ещё одна причина поставить на Духа.

— Не забывай о том, что он наш друг и что было бы хорошо вернуть его.

— Я почитала кое-какой материал. Буквица не преувеличивал: связываться с Духом рискованно.

— Мы рискуем постоянно с тех пор, как они устроили засаду для нас.

— Да. — Я доела шоколадный хлеб и начала сворачивать из бумаги голубя. — Спасибо, что подумал обо мне. Что бы ни произошло здесь или после Невмы, я рада, что мы вместе.

— Я никуда не пойду без тебя.

— По крайней мере, наша связь стала явной. Можно не прятаться.

Лицо Лихниса было мрачным.

— Они заставят нас заплатить так или иначе. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я доделала голубя. У него появились глаза цвета миндаля и акварельные перья, крылья начали хлопать. Я выпустила его в воздух и смотрела, как он летит вдаль, чтобы в конце концов превратиться в мусор. Мы с Лихнисом взялись за руки, потом придвинулись друг к другу ещё ближе.

— Пусть делают самое страшное. Я готова.

И тогда из моей комнаты раздался звонок.

Кабинет Джиндабайн находился наверху её здания, в четырёхгранном шатре, откуда открывался превосходный вид во все стороны. Стены между окнами были декорированы крыльями, как обычно вешают церемониальные сабли. Их стеклянная поверхность, окрашенная рубиновым, зелёным и голубым, была покрыта волнистыми линиями имирской письменности. Там же были фотографии и пара произведений имирского искусства, чуждые, похожие на ребусы или чертежи чертовски сложного садового лабиринта. Три выпуклых окна выходили на городской пейзаж, плотно усаженный золотыми башнями, но четвёртое окно на западе смотрело на серебристую пустыню, где перекатывающиеся барханы змеились до самого горизонта. Был ясный, тихий день, и на пределе видимости я разглядела одинокую белую башню.

— Это чрезвычайно необычная просьба, — сообщила нам Джиндабайн, когда мы уселись лицом к её рабочему столу. — Вы должны понять, что моя подозрительность естественна. Линия Горечавки никогда не интересовалась нашим миром, и ни с того ни с сего она хочет добраться до наших глубочайших таинств. — На столе Джиндабайн восседал сложный, похожий на кальян прибор. Он имел форму котла, был раскрашен, утыкан трубками и клапанами, свистел и булькал. Время от времени тонкошерстный магистрат вдыхал из мундштука на конце сегментированного шланга. Нам с Лихнисом дали две чашки водянистого чая со вкусом имбиря. Посуда звякала в наших руках. — Ваше внимание нам лестно, — продолжала Джиндабайн, — но я не могу избавиться от впечатления, что играю роль женщины, которой кто-то делает неискренние комплименты, потому что хочет получить то, что у неё есть. Что ваши астротеки говорят о Духе?

— Что его также называют Фракто-Коагуляция, — сказала я. — Что это существо, состоящее из многих отдельных элементов и рассеянное в воздухе; что когда-то оно было человеческим разумом, человеком, которого, возможно, звали Вальмик и который жил в Золотом Часе.

— Тогда похоже, что вы бесплодно тратите времени.

В этот момент заговорил Лихнис:

— Астротека также говорит, что в некоторых случаях Дух Воздуха вмешивался, чтобы воскресить мёртвое биологическое или машинное существо.

— Начнём с того, что он убил многих существ, которые до этого не были мёртвыми.

— Но астротека говорит также, что многие инциденты, возможно, были спровоцированы их участниками, — ответил Лихнис. — Спровоцированы их поведением, которое, как было известно до этого, раздражает Духа.

— Никто не шёл к Духу, намереваясь его провоцировать, шаттерлинг. Все они считали себя умнее тех, кто приходил раньше.

— Мы так не считаем, — сказала я. — Мы полностью осознаём риск и то, что можем не пережить прямой контакт. Но мы всё равно должны это сделать. Мы обязаны нашему другу.

Джиндабайн вдохнула из трубки. Котёл яростно булькал.

— Человеку-машине. Разве не следует доверить его Каденции и Каскаду?

— Конечно, мы с ними проконсультируемся, — сказала я, — но, по-видимому, Геспер знал, что самую высокую вероятность выжить для него обеспечит вмешательство Духа, а не собратьев-машин.

Джиндабайн почесала щёку, покрытую мехом медового цвета. Пока свет не упал под определённым углом, её мех можно было спутать с человеческой кожей.

— Вы ставите меня в безвыходное положение.

— Мы просим всего лишь дать нам ту же привилегию, которую в прошлом получили бесчисленные путешественники, — сказала я.

— Тогда было другое время. Дух был более предсказуемым. В последнее время — я говорю о столетиях, а не о годах — он стал более капризным. Были неприятные инциденты. Научный совет убедил собрание правительств, что в дальнейшем случайные контакты недопустимы. Пока что Дух вымещал своё недовольство на одиночках и небольших группах, но что, если присутствие людей на Невме ему надоест? Говорят, что он уничтожил Пластичных, а потом и Поставщиков.

— Если бы ему было неприятно ваше присутствие, я полагаю, он давно бы очистил от вас планету, — сказал Лихнис.

— Вам легко говорить. Вы просто гости и можете улететь в любой момент. Вы не зависите от воздуха, который поставляет Дух.

— Мы понимаем, — сказала я примирительно, — что наша просьба выходит за рамки, и вы имеете полное право отказать. Но я обещаю, что мы не будем действовать без руководства научного совета. Если появится хотя бы малейший признак, что Дух не доволен, мы немедленно прекратим.

— Вы знаете, что я не могу отказать, — сказала Джиндабайн.

— Конечно, можете, — сказала я.

— На самом деле? Когда линия Горечавки в полном составе следит за каждым моим шагом? Допустим, на орбите Невмы меньше пятидесяти кораблей, но все мы знаем, что они могут сделать с Невмой. Вы можете превратить эти башни в порошок, соскрести нашу цивилизацию с реликтов Благосклонности.

— Всё совсем не так, — сказал Лихнис. — Мы не собирались давить на вас.

— Возможно, вы не думали об этом. Возможно, вы не делаете этого как частные лица. Но вы линия, часть Содружества. Линии всегда получают желаемое. Исключений пока что не было.

— Но мы же просим, — жалобно проговорила я.

— Достоверно зная, что в конце концов вам разрешат.

— Это не относится к линии Горечавки, — возразил Лихнис. — Мы не такие.

— Значит, если я откажу, на этом всё закончится?

Мы с Лихнисом обменялись настороженными взглядами.

— Да, — сказала я. — Абсолютно. Вы здесь власть. Не мы.

— Шаттерлинг Буквица — решительный мужчина. Когда вы уведомите его об отказе, как он на это посмотрит, по-вашему? Не думаю, что положительно. Может быть, у вас есть принципы, шаттерлинги, но, когда вы действуете группой, вы чудовища. Я видела, что другие линии делают.

— Мы не чудовища, — сказала я. — Если вы мне не верите, откажите нам. Я клянусь, что мы не причиним вам никакого вреда.

— А через тысячу лет? Десять тысяч? Для вас это пустяк.

— Сейчас всё по-другому, — сказал Лихнис. — Даже если мы делали так в прошлом, мы уже другие.

Джиндабайн положила мундштук между зубьев малахитовой подставки.

— Можете идти, — сказала она, взяв лист бумаги со стола. — Я сегодня сообщу вам своё решение.

Каденция и Каскад встретили меня на приватном балконе башни, в которой располагались наши комнаты. Был полдень. Лихнис развалился на низком стуле с яблоком в руках, участвуя в разговоре как можно реже, но не нарушая приличий.

— Спасибо, что согласились прийти, — сказала я, кивая двум безупречным созданиям.

Каденция — та, которая была серебристой и с женской анатомией, — кивнула.

— Это наименьшее из того, что мы могли сделать, Портулак. Каскаду и мне просто не терпится проведать Геспера и посмотреть, что для него можно сделать. Возможно, вас удивляет, что мы испытываем чувства, такие как сострадание, по отношению к нашим собратьям-машинам, но такие уж мы есть. Нас терзает мысль, что Геспер, возможно, страдает.

— Вы умираете? — спросила я.

— Конечно, умираем, — ответил Каскад. — Мы не являемся неразрушимыми. Вдали от дома, вдали от поддерживающих систем нашей культуры мы защищены от повреждений не намного больше, чем люди. — Он дотронулся до груди белым пальцем. — Если правильно выбрать оружие, меня можно убить.

— Но ваша жизнь записана в другом месте, где-то в Кольце Единорога.

— Ближайшая часть Кольца находится в десятках тысяч световых лет отсюда. После моего отбытия со мной случилось много всего, и очень маленькая часть была передана домой. Если я умру сейчас, то весть о моей смерти дойдёт до Кольца через десятки тысяч лет. Тогда они, возможно, активируют мою копию с моим последним полным набором воспоминаний. Но я бы не стал утверждать, что то существо будет мной. У нас с ним всего лишь будет некоторое сходство. — Он склонил свою красивую голову. — Вы должны понять, так как вы шаттерлинг. Каждый из вас хранит схожий набор воспоминаний, но это не значит, что вы относитесь к смерти легко.

— Да, — сказала я, — это так. А Геспер? Он действительно может умереть?

— Несомненно. Пока мы не обследовали его, мы можем только предполагать, какие повреждения он получил. Но мы определённо знаем, что вероятность восстановить его будет наибольшей, если вернуть его в Кольцо.

— Для этого нам нужен корабль, — сказала Каденция.

— У вас его нет?

— Нас привезла Эспарцет. Мы не имеем собственного корабля.

Лихнис шумно хрустнул яблоком, и этот древний человеческий звук прервал мои мысли. Он очень внимательно следил за беседой, хотя, как ни посмотри, излучал напускное безразличие.

— Должно быть, когда-то у вас был корабль, — сказала я.

— Да, когда-то, — небрежно сказала Каденция. — Его уничтожили задолго до того, как мы попали на слёт Оленьков. С тех пор мы полагаемся на милость людей. — Робот махнула рукой, словно отметая проблему. — Это не имеет значения. Корабли — это немые машины с разумом не больше, чем у булыжника. Они не представляют для нас особенной ценности.

— Было бы хорошо, если бы вы взглянули на Геспера, — сказала я. — По крайней мере, помогите мне спустить его на Невму в целости и сохранности. Сейчас я боюсь его двигать.

— Нет необходимости переносить его сюда, — сказал Каскад. — Всё, что мы способны для него сделать, мы можем сделать на вашем корабле.

— Вам не нужны ресурсы Имира? — спросила я.

Каденция издала лёгкое клохтанье, которое я приняла за эквивалент иронического смешка у людей-машин.

— Граждане Невмы искренне хотят помочь, но ремонтировать Геспера с помощью их оборудования — то же самое, что пытаться провести нейрохирургическую операцию на вас кусочками кремня.

— Если кроме кремня ничего нет, приходится использовать кремень.

Каскад сказал с искусственной улыбкой:

— Есть вариант лучше. Мы гибкие машины. Гуманоидная форма, которую мы приняли сейчас, нужна лишь для удобства. Мы без труда сформируем необходимые интерфейсы, чтобы помочь Гесперу. Но сначала мы должны попасть на ваш корабль.

— Это можно устроить, но я всё же хочу перевезти его на Невму.

— В этом нет необходимости, — снова сказал Каскад.

— У меня есть. Это сложный вопрос, но Геспер попросил нас об одной услуге. — Я глубоко вдохнула. — Вы провели достаточно времени на Невме. Без сомнения, вы знаете о Духе Воздуха.

— Да, — сказала Каденция осторожно.

— Вы контактировали с ним после того, как прилетели?

Она — я помимо своей воли думала о роботе как о «ней» — покачала императорской головой на тонкой шее.

— Никак не контактировали. В этом не было необходимости. Он не является разумной машиной в полном смысле, поэтому представляет для нас только преходящий интерес.

— То же относится к людям?

— Полностью наоборот. Мы считаем органический разум занимательным. Скользкое серое мясо проявляет сознание… Как можно не заинтересоваться этим?

— Дух Воздуха, — сказал Каскад, — представляет промежуточную по сложности стадию между человеческим и настоящим машинным сознанием. Он имеет неясное происхождение и нестабильную натуру. Слишком много переменных, чтобы он был подходящим объектом исследования.

«Возможно, — подумала я, — вы тоже боитесь его немного. Если люди его пугаются, наверное, машинный народ должен чувствовать что-то похожее». Лихнис поймал мой взгляд с балкона и подмигнул.

— Ну, меня он интересует, — сказала я. — Геспер точно знал о месте, куда мы летим. Мы уверены, что он пожелал, чтобы его доставили к Духу.

— Для чего, по-вашему, это нужно? — спросил Каскад.

— Есть документальные свидетельства, что Дух лечил раненых пилигримов и восстанавливал повреждённые машины, — сказала я. — Вполне возможно, что он сделает что-то подобное с Геспером.

— Он может просто демонтировать его.

— В этом случае он передаст часть себя в память Духа. Должно быть, он хотел попробовать этот вариант.

— Это в высшей степени необычно, — сказала Каденция.

— То, что мы попали сюда с раненым человеком-машиной, тоже необычно.

— Тем не менее.

Наступила тишина. Машины стояли неподвижно, но огоньки в их черепах моргали и метались, как сумасшедшие светляки. Я почувствовала, что перед мной идёт интенсивный, неразборчивый диалог на скорости, которая для меня недостижима. Возможно, эти секунды тишины растянулись на субъективные годы бешеного спора в ускоренной системе отсчёта времени машинного разума.

«Они умнее нас, — думала я. — Умнее, сильнее, быстрее, и скоро это приведёт к противостоянию. Мы или они».

— Мы посетим ваш корабль и обследуем Геспера, — сказала Каденция.

Каскад добавил:

— Мы попробуем установить с ним контакт. Если не получится, можете спускать его на поверхность и искать Духа.

Я чувствовала в равной мере растерянность и радость. Я не могла лишить их шанса пообщаться с ним первыми. Как минимум, Геспер сможет прояснить, чего он хочет.

— Спасибо, — сказала я, когда мои мысли снова пришли в порядок. — Премного благодарна.

— Ожидали, что мы будем препятствовать? — спокойно спросил Каскад.

— Если бы вы отказали, я бы не чувствовала себя оскорблённой. Он наш гость, но в то же время ваш собрат. Если бы вы решили, что имеете на него больше прав… я бы не возражала.

— Но вы бы огорчились, — сказала Каденция.

— Да. Я бы чувствовала, что мы его подвели.

— Мы не хотели, чтобы это произошло. Вы заботились о нём до сих пор, и мы благодарим вас за это. — Каскад повернул голову к серебристой компаньонке, затем опять глянул на меня. — Когда вы позволите нам посетить ваш корабль, Портулак?

— Как только я получу от линии разрешение вернуть мой шаттл на орбиту. Вряд ли что-то помешает, но это может занять несколько часов.

Каденция поклонилась.

— Тогда мы будем ждать ваших указаний.

### Глава 15

Незадолго до полудня нашего первого полного дня на Невме проснулись три шаттерлинга, которых мы привезли. Когда они вышли на солнце, на большую посадочную палубу, на которой шаттерлинги собирались вечером, на их лицах было написано недоверие и беспокойство, как у людей, которые не до конца поверили, что удача повернулась к ним лицом. Вид у них был такой, словно они никак не могут отделаться от ощущения, что сейчас находятся в другом сне, который тоже может закончиться пробуждением в любой момент.

После того, как они засвидетельствовали почтение обычной смешанной толпе из шаттерлингов, гостей и местных сановников — их было меньше, чем прошлым вечером, но Люцерна, Донник и Валериан этого не знали — они подошли к нам с Портулак для разговора.

— Аконит рассказал нам, как это было, Лихнис, — сказала мне Донник. — Мы в неоплатном долгу за то, что вы сделали для нас.

— Вы бы поступили так же, — сказал я.

— Узнать это наверняка можно только в боевой обстановке. Я хочу сказать, что вы отважились спасти нас, осознавая риск. Спасибо вам, Лихнис и Портулак. Благодаря вам я горжусь тем, что я Горечавка.

— Ходят слухи о дисциплинарном взыскании, — сказал я, посмотрев через плечо, не стоит ли Буквица в радиусе слышимости. — Нам с Портулак нужно как можно больше друзей к тому времени, когда будут голосовать за форму наказания.

— Вряд ли они серьёзно, — сказал Валериан, отличавшийся мрачной красотой.

— К сожалению, серьёзно, — сказала Портулак. — Но если у нас появятся союзники, я сразу почувствую себя лучше.

— У вас больше союзников, чем вы думаете, — сказала Люцерна. Затем она резко посмотрела на двух своих компаньонов. — Грильз и другие… Что с ними?

— Они здесь, — сказал я. — Пока что в стазе. Волчник поручили выжимать из них информацию.

— Она это умеет, — сказал Валериан.

— Я чувствую в твоём голосе осуждение.

Донник понизила голос:

— Волчник… буквально рвалась допрашивать Грильза.

— Я бы тоже рвалась, — сказала Портулак.

— Не так сильно, как Волчник. Нам пришлось чуть ли не связать её. Мы не хотели, чтобы пленник умер, находясь под нашим присмотром, до того, как он сообщит что-то важное. А теперь ей отдали всех?

— Будет соответствующий надзор, — сказал я.

— Хотелось бы, — сказала Люцерна. — Всем нам, честно говоря, плевать на жизнь Грильза. По мне, так хоть отдайте его на съедение волкам. Но не раньше, чем эта гнида всё расскажет.

После полудня было много событий. Минуарция начала готовиться к восстановлению моей пряди из голов выживших шаттерлингов, что означало, что каждый из нас проходил деликатную и долгую процедуру чтения памяти. Самым трудным было не подготовить оборудование — его можно без труда изготовить по стандартным чертежам для синтезатора — а организовать шаттерлингов так, чтобы весь процесс занял дни, а не недели. В качестве жеста доброй воли и чтобы показать, что я не ничего скрываю, я вызвался быть её первым пациентом.

— Я могу пропустить тебя, Лихнис, — сказала мне Минуарция, когда мы были наедине в комнате, которую выделили ей для работы. — Ты хорошо сделал, что предложил себя, но между твоей прядью и твоими собственными базовыми воспоминаниями о тех же событиях будет интерференция. Я никогда не могла понять, почему линия настаивает на том, чтобы каждый из нас получал собственные пряди.

— Традиция, — сказал я, — и противоядие против саботажа. Если я решу заложить что-нибудь вредное в головы остальных шаттерлингов, я неизбежно инфицирую себя.

— Если ты делаешь это специально, ты примешь меры предосторожности.

— Ну, это сложнее, поэтому вероятность ошибиться больше. Не важно, думаю, эта традиция больше символическая, чем практическая. Ты собираешься меня сканировать или нет?

— Да, если у тебя нет дел поинтереснее. Я думала, ты захочешь посмотреть, как развлекается Волчник.

— Я услышал лёгкую нотку неодобрения.

Минуарция поморщила нос, как от дурного запаха.

— Давай попробуем просканировать. Если отношение сигнал-шум будет слишком низким, я исключу тебя из группы.

— Наверное, будет больно.

— Ложись сюда, — сказала она с преувеличенной строгостью. Минуарция знала, что нравится мне, и во всех наших разговорах присутствовало приятное напряжение. Я считал, что тоже немного ей нравлюсь.

Я лёг на кушетку и выдохнул, а она начала процедуру. Из штуки, похожей на тюбик с краской, она выдавила содержимое на свою левую кисть и руку до локтя, сформировав толстую паутину восковых линий, идущих от изгиба руки до кончиков пальцев. На левой руке у неё была масса колец, а на правой ни одного, но она проследила, чтобы восковые линии не вступили в реакцию с украшениями. Буквально за несколько секунд машинный гель застыл и превратился в гибкую сетку. Минуарция плотно прижала руку к моим волосам, как будто грела её о горячий камень. Она медленно двигала руку, её пальцы были напряжены, как у танцовщицы. Изредка она поглядывала в сторону на отчёт, выведенный на стену. Когда датчики, проникающие через череп, копались в моей памяти, отыскивая паттерны, помеченные как часть пряди, я наблюдал краткие вспышки воспоминаний, появляющихся из подсознания, подобные бледному изображению на экране. Ощущение напомнило мне моменты, когда я входил в «Дворец» и тот прочёсывал мой мозг.

— Вышло что-нибудь с бортовыми журналами?

— Не шевелись. Дело пойдёт быстрее, если ты не будешь двигаться или говорить.

— Извини.

— Насчёт журналов, я их ещё не смотрела. Посмотрю, когда наберу достаточно прядей, чтобы можно было их сопоставлять. Журналы вряд ли что-то покажут, но можно заглянуть и в них тоже. Ты мне должен, как ты понимаешь. Я спасла твою шкуру.

Я промямлил нечто утвердительное.

— Я уверена, что ты найдёшь способ отплатить мне. Возможно, однажды я выкину что-нибудь настолько же идиотское, как стирание своих прядей. Кто знает? — Свободной рукой Минуарция поправила сбившуюся прядь светло-голубых волос. — Ты невозможный человек, Лихнис. Бывают моменты, когда я считаю тебя воплощением идеалов линии, но иногда я думаю, что тебя надо было изгнать много циклов назад. Твоя проблема в том, что ты ничего не воспринимаешь серьёзно. Конечно, иногда это хорошо. Не могут все быть такими, как Овсяница или Буквица. Иногда… Ну, не буду продолжать, я уверена, что ты ещё услышишь это и завтра и послезавтра. По крайней мере, у тебя есть Портулак, которая не даёт тебе сбиться с прямой дорожки. На спокойствии этой женщины могут держаться империи. Если бы на её месте была я, линия бы уже построила тебе мемориал.

Она имела в виду, что убила бы меня.

Минуарция быстро закончила и пригласила меня встать с кушетки.

— Чистый экстракт получился?

— Не хуже, чем я ожидала. — Она содрала восковые нити машинного геля с руки и пальцев, слепила их в колобок, и тот втянулся обратно в тюбик. — Сейчас пользы от него немного, но к тому времени, когда я соберу все остальные, выйдет что-то определённое. Это только между нами… Всё равно это выйдет на поверхность… Ты не пытался что-то скрыть, а? Я спрашиваю, не эта ли причина побудила тебя удалить свою прядь?

— Если мне было что скрывать, то я сделал это так чисто, что даже не знаю об этом.

— Вполне возможно. С памятью можно проделать разные трюки. Но… — Минуарция запнулась. — Даже после всего этого я тебе верю. У тебя много недостатков, даже ты не можешь это отрицать, но я сомневаюсь, что ты связан с засадой. Ты похож на мальчика, который ищет красивые ракушки на пляже. Что-то привлекло твоё внимание, ты притащил его домой и показал всем остальным, но даже ты не понял его истинного значения. — Минуарция сделала многозначительную паузу. — А кто-то понял. Он увидел твою ракушку и решил, что из-за неё все мы должны умереть. Нам нужно всего лишь отыскать эту ракушку.

— Я рад, что ты спаслась, Минуарция.

— Мы оба спаслись, — сказала она.

Четыре кабины стояли рядом на постаменте посреди голого пола. Для допроса Волчник выделили целый зал. За открытым пространством ступенями подымались скамьи, откуда заинтересованные лица могли наблюдать за разбирательством; скамьи доходили до стены с прорезанными в ней щелевидными окнами, через которые в комнату проникали лучи тусклого дневного света шириной с карандаш. Места было достаточно для всех шаттерлингов, а также наших гостей и маленькой группы местных. Многие зрители были уже там, когда транспортёр высадил меня снаружи. Я провожал взглядом шаттл Портулак, который полз в небо. Мне не терпелось услышать, что расскажут замороженные пленники о своём участии в преступлении.

Волчник имела артистический талант — она безупречно выбрала время появления. К тому моменту атмосфера была наэлектризована. Во мгновение ока разговоры сменились настороженной, выжидающей тишиной.

Она прошла широкими шагами к постаменту и остановилась перед ним. Мы смотрели на её худую, обтянутую чёрной одеждой фигуру.

— Благодарю вас, шаттерлинги и гости, — сказала она, поворачиваясь на каблуках, чтобы показать, что обращается ко всей аудитории. — Сегодня я применю синхронизатор, чтобы посетить наших пленников. — Она высоко подняла одну руку, чтобы упал рукав, и все увидели белый хронометр, защёлкнутый на бледной ветке её запястья. На хронометре было множество перламутровых шкал и рифлёных ручек. — Поскольку вас предупредили, я полагаю, что у большинства из вас есть собственный синхронизатор или эквивалентное средство для замедления субъективного времени. Пожалуйста, приготовьтесь замедлить время в сто раз, но только по моей команде.

Она повернулась кругом, ступила на постамент и подошла к крайней правой кабине. Её дверь была открыта, как и у остальных трёх. Пленник сидел на троне в красном пузыре замедленного времени.

— Мы знаем имя только человека в крайнем левом ящике. Кабина Грильза работает лучше остальных. Его шансы пережить возврат к нормальному времени намного выше. Шансы остальных трёх хуже. Очень возможно, что они превратятся в шелуху. Поэтому я не буду выводить их из стаза, пока не буду уверена, что узнала всё, что возможно, без внешнего принуждения. Но они этого не знают.

Волчник открыла панель управления в крайней правой кабине, и я увидел такую же шкалу, которую видел в ящике Грильза, когда Волчник показывала мне его на борту «Дальянса». Рычажок был сдвинут вправо практически до конца, что соответствовало коэффициенту стаза сто тысяч — приблизительно одна секунда на каждый день во внешнем мире. За время, которое прошло после моего завтрака с другими шаттерлингами, пленник успел бы разве что моргнуть. Чтобы сделать жест или сказать короткую фразу, ему бы понадобилось два-три дня.

Волчник поворачивала рычажок влево, пока коэффициент стаза не дошёл до ста. Пленник всё ещё казался неподвижным, но через минуту движения его груди вверх и вниз стали заметными. Он дышал, жил. Пузырь вместо алого приобрёл розовый оттенок.

— Он видит и слышит только меня, — сказала Волчник, оглянувшись через плечо в зал. — Между вами и мной стоит ширма. Позже можно будет устроить пленникам перекрёстный допрос, но пока что я предпочитаю, чтобы они имело дело только со мной. Конечно, я получила разрешение кворума на допрос. — Она дотронулась до панели своего хронометра пальцем с острым ногтем. — Я собираюсь замедлить себя. Если вы хотите наблюдать за разбирательством, сделайте то же самое. Я рекомендую установить срок действия на шесть часов, этого времени хватит на несколько минут разговора.

Когда препарат замедлил умственные процессы Волчник, она замерла, впала в псевдопаралич. Физиологические функции замедлились, а не остановились, но она бы упала с постамента, если бы её одежда не затвердела, поддерживая тело. Сейчас скорость работы её сознания была равна таковой у пленника, и частота сокращений сердца и лёгких понизились до соответствующего уровня. Её рот открывался очень медленно, и казалось, что из него исходят звуки.

Говорить под воздействием синхронизатора было невозможно: физиология человеческой гортани просто не позволяла издавать звук в течение нескольких минут. Однако, её одежда умела читать её намерения. Исходя из них, голос Волчник синтезировался и передавался пленнику, а также громкоговорителям, расположенным по периметру зала. Звук, который мы слышали, был низким и жалобным, как песня кита, наполненная инфразвуковыми унтертонами.

Я вытащил из кармана чёрную бутылочку и выдавил две холодные капли синхронизатора себе в глаза. Препарат немедленно достиг нервной системы, притупив моргательный рефлекс. С помощью хронометра я установил срок действия на шесть часов и покрутил ручку, которая сообщала препарату, насколько медленно я хотел думать. Я чувствовал обычное покачивание и головокружение, пока синхронизатор подчинял мой организм. Когда оно закончилось, единственным признаком, что я под действием препарата, было движение минутной стрелки на хронометре, которая вращалась бешено, как центрифуга. Большинство зрителей замедлили себя примерно в то же время. Только несколько человек жили в нормальном времени, выдавая себя суетливыми, припадочными телодвижениями.

Тон голоса Волчник постепенно повышался, пока речь не стала обычной и разборчивой:

— …Линии Горечавки из дома Цветов, — говорила она на трансе, представляясь. Я пропустил всего лишь одну или две секунды её речи. — Сейчас ты у нас в плену, на планете, название и местоположение которой я не считаю нужным раскрывать. Нам не нужна справедливость. Нас интересует только хладнокровное возмездие.

Пленный ничего не сказал. Однако, он уже выглядел как нормальный человек, ёрзал на своём троне, сдерживаемый ремнями, и следил за каждым движением Волчник.

— Тем не менее, мы готовы пойти на уступки в обмен на информацию, — продолжала она, иногда поворачиваясь к скрытой аудитории. Её одежда позволяла нормально ходить. — У нас есть четверо ваших, и нам достаточно одного информатора. Ваши кабины повреждены. Шансы, что вы переживёте возвращение в нормальное время, не очень велики. Если ты готов рассказать нам то, что мы хотим услышать, то я гарантирую, что мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы сохранить тебе жизнь. Но только если ты будешь сотрудничать. Только если ты расскажешь нам всё без увёрток и неясностей. — Волчник упёрла руку в бок. — Ну, как мы поступим?

Пленник улыбнулся или ухмыльнулся — было трудно разобрать.

— Я видел, что мы с вами сделали, Горечавка. Я знаю, скольких мы убили.

— Некоторые выжили. Больше, чем ты думаешь. Некоторые опоздали.

— Это ты так говоришь.

— Если хочешь видеть остальных, я выведу тебя из стаза. Тогда ты убедишься.

— Ты не будешь рисковать. Вытаскивай меня, и, скорее всего, останешься с пустыми руками.

— Ты не думаешь, что я поступлю так? Мне твоя жизнь не особо нужна.

— Опять же, это ты так говоришь.

— Ты знаешь, сколько ваших было на корабле.

— Но я не знаю, сколько наших выжило. Даже если ты мне покажешь остальных, я не обязан верить, что это живые люди, а не изображение.

— Кто вас послал?

— Мы.

— Неправильный ответ. Расскажи мне об участии Марселленов в этом злодеянии.

— Ты мне расскажи.

— Марселленам поручили уничтожить гомункулярное оружие. Если бы они выполнили это поручение, мы бы сейчас здесь не разговаривали. Это заговор всей линии, или Грильз действовал независимо от других шаттерлингов?

— Кто такой Грильз?

— Моё терпение не бесконечно, — сказала Волчник. Её рука лежала на рычажке кабины стаза. — Я могу сдвинуть его влево до конца, то есть извлечь тебя. Хочешь, чтобы я это сделала?

— Как твоей душеньке угодно.

— Расскажи, какое отношение к засаде имеет нить Лихниса. Что за важная информация в ней была?

— Спроси Лихниса. Ой, мы и его убили?

— Ты член одной из линий? Ты Марселлен?

— Я похож на Марселлена, по-твоему?

— Если бы я держала пари, то поставила бы на то, что ты Шашечница. Я не видела сходства, пока ты не начал говорить. Для вас характерна эта высокомерная челюсть и наглый блеск глаз из серии «да пошёл ты». — Волчник внимательно высматривала малейшее движение, которое могло бы выдать его настоящие чувства. Как досадно было не иметь возможности читать его мысли напрямую, но никакой сканер не мог работать через пузырь стаза.

— Если считаешь, что я работал на дом Молей, обсуди это с ними.

Волчник глубокомысленно кивнула и сказала:

— Ты из них. Перевозчик звёзд.

Без предупреждения она повернула рычажок в первоначальное положение, заморозив шаттерлинга. Даже под действием синхронизатора мы не видели, как он двигается, так как между нашими скоростями была пропасть в тысячу раз.

— Если он Шашечница, я хочу выяснить это сейчас, — сказала Волчник. Лучи света, которые струились за её спиной через щели в стене, заметно изменили угол.

Откуда-то из зала раздался голос Аконита:

— В астротеке есть список всех Шашечниц. Я не обещаю, что мы его найдём, — они так же меняют свою внешность, как мы — но проверить не помешает.

— Займись этим, — сказала Волчник. — И не забудь пройтись по шаттерлингам, которых считают стёршимися.

Аконит поднёс руку к своему хронометру. Он вернул себя к нормальной скорости и превратился в размытое пятно, которое пронеслось к выходу из зала. Дверь открылась и закрылась, через неё на мгновение блеснуло небо и закат. Через несколько субъективных секунд дверь дёрнулась опять, и Аконит снова сидел в своём кресле, настраиваясь на нашу скорость.

— Я выяснил имя, — сказал он. — Шаттерлинг Шашечницы по имени Терний. Стёрся десять их циклов назад.

— В то же время, что Грильз, с точностью до одного цикла, — сказала Волчник. — Таким образом, их двое — шаттерлингов, которых считали мёртвыми, но которые всё-таки были живыми. Стоит присмотреться к двум оставшимся. Возможно, их истории похожи.

— У меня есть вопрос, который я хотел бы ему задать, — сказал я.

Взгляд Волчник упёрся в меня. Если когда-то она и была благодарна мне за спасение, от этого чувства не осталось даже следа.

— Какой, Лихнис?

— Я хочу знать, слышал ли он о доме Солнц.

— Такой линии нет, — сказала Волчник.

— Тем не менее, я хочу увидеть его реакцию.

— Зачем? Что он может сказать, как ты думаешь? Грильз ни разу не упоминал ничего подобного.

— Просто у меня есть подозрение, что какая-то сущность под названием дом Солнц может быть в этом замешана. О ней говорил Геспер, хотя его память была слишком повреждена, чтобы он мог пояснить, откуда он взял это название.

— Разве может быть линия, о которой никто не слышал? — задал вопрос Горчица. — Мы знаем, кто мы. Кто в Содружестве линий, кого исключили. В нашей истории нет места для скрытой линии.

— Возможно, линия возникла недавно, — сказал Валериан, — и не успела войти в астротеки.

— Можно спросить, — сказала Донник, наклонившись вперёд. — Я поддерживаю Лихниса. Всё указывает на связь с Бдительностью, и мы знаем, что Геспер тоже этим интересовался. Если бы у нас было время, мы бы послали кого-нибудь обратно в Бдительность разузнать подробнее. Но времени нет, так что нам придётся довольствоваться тем, что имеем на Невме.

Я глянул вниз на свой хронометр, на быстро вертящуюся стрелку. Мы были вместе с Волчник около четырёх минут субъективного времени. Объективно прошло около шести часов.

— Спроси его, — сказал я.

Волчник нахмурилась. Ей не нравилось, когда ей приказывают. Но она дёрнула рычажок на отметку в одну сотню.

— Развлекаетесь? — спросил пленный.

— Ты Терний, шаттерлинг линии Шашечницы, — сказала Волчник. — Тебя считали стёршимся. Ты пытался пролететь через дважды вырожденную двойную систему и неправильно рассчитал приливные силы. Во всяком случае, так говорят астротеки.

— Как тебе угодно.

— В этом нет сомнений. — Волчник обиженно посмотрела на меня. — Но расскажи мне о другом, Терний. Расскажи о доме Солнц.

— Такого не существует.

Но все увидели, что его ответ был слишком горячным, слишком поспешным.

### Глава 16

Каденция и Каскад стояли на коленях перед Геспером. Они были на моём корабле, на орбите Невмы. В этом положении, плечом к плечу они пробыли не меньше двух часов; серебристые и белые руки ощупывали Геспера там, где его тело выступало из бесформенного золотого нароста, который соединял его с обломком корабля. Сейчас два живых робота были тихими и неподвижными, и только движение огоньков в их головах, возбуждённое и ритмичное, свидетельствовало о работе машинного сознания. Что же касается Геспера, то в его состоянии не произошло заметных изменений с того времени, когда я его видела. Огоньки в его голове светились тускло, как угольки, и их движение было практически незаметным. У меня сложилось впечатление, что руки Каденции и Каскада не просто касались, но погружались в его тело, как будто золотая броня его кожи была не твёрже глины. Но когда они убрали руки, медленно и одновременно, на ней не осталось никаких отпечатков.

Каденция повернула прекрасное лицо ко мне.

— Он не мёртв, Портулак. Когда ему угрожал смертельный удар, он консолидировал свои ментальные процессы, уменьшив себя до микроскопического, мерцающего огонька разума и памяти. Его можно спасти. Однако, здесь мы ничем не можем ему помочь.

— А на Невме? — спросила я.

— Там тоже не выйдет, — сказал Каскад. Его голос был успокаивающим и обнадёживающим, как всегда, даже когда он сообщал плохие вести. — Его необходимо вернуть машинному народу в Кольцо Единорога. Там смогут восстановить его функционирование и наградить за всю работу, которую он выполнил от нашего имени.

Я подумала о десятках тысяч лет, которые требуются, чтобы достичь Машинного Пространства. Столько же времени, чтобы вернуться к нам, если это вообще произойдёт. Даже шаттерлингу, привыкшему измерять время циклами, тяжесть этих лет казалась огромной, неподъёмной.

— Переживёт ли он это путешествие?

— Зависит от корабля, — сказала Каденция. — Нужен быстрый, чтобы минимизировать субъективное время путешествия. Так как его невозможно погрузить в забытьё, он будет вынужден испытывать каждую секунду полёта, которую отсчитают корабельные часы.

— А мы не сможем изготовить достаточно большую кабину для стаза?

— С помощью технологий Невмы — нет. У нас тоже нет инструментов, чтобы изготовить её.

— Может быть, если разобрать его на части меньшего размера, если часть поместится в кабину…

— Он не переживёт разборки, — сказал Каскад. — Кроме того, его разум распределён по телу. Отсоединение любой части опасно.

— Вы сказали, что он консолидировал себя, ужал своё сознание, — сказала я Каденции.

— Я говорила метафорически, — пояснила она. — Технические детали за гранью вашего понимания. Просто знайте, что транспортировка — его единственный шанс.

— Переживёт ли он полёт на Невму?

— Если обращаться с ним осторожно, — сказала Каденция.

— Тогда я по-прежнему хочу представить его Духу. Мы обсуждали это раньше. Возможно, это ничего не изменит, но хотя бы моя совесть будет чиста.

— Мы не возражаем, — сказал Каскад. — Транспортировка на поверхность планеты представляет риск, разумеется, но также есть риск в том, чтобы вернуть его домой в текущем состоянии.

— Вы полагаете, что он умрёт в любом случае, — сказала я.

— Мы не исключаем этой возможности, — сказала Каденция. — Но мы не будем препятствовать тому, что вы хотите сделать. Вы хотите сейчас спустить его на Невму? Мы можем помочь в этой операции.

— Я пока не получила окончательное разрешение от властей…

— Мы будем на вашей стороне, если потребуется дополнительное убеждение, — сказал Каскад. — Если он передал вам это желание, мы тоже должны его уважать.

— Разрешите нам переместить его, — сказала Каденция.

Я отступила.

— Если вы думаете…

— Мы будем обращаться с ним осторожно, — успокоил меня Каскад.

Я наблюдала, как они подошли с обеих сторон к деформированной глыбе Геспера и схватили его за конечности. Они подняли его без усилия, плавно и грациозно. Я была готова выключить гравитацию или вызвать погрузчик, но роботы не нуждались в моей помощи.

Они пронесли его через весь корабль в обширную каверну моего грузового отсека, где я пристыковала шаттл. Когда мы прибыли на корабль, роботы расспрашивали меня о том, что видели в отсеке, удивлённые, а может, интересующиеся из вежливости количеством кораблей, которых я таскала с собой; но сейчас их внимание было приковано к пациенту, и они игнорировали мои корабли.

На Имир мы сели после захода солнца, когда остывающие барханы пели в ночи. Я сказала роботам отнести Геспера в одну из комнат башни, где нас разместили. Мне было совестно запереть его там, как багаж, но комната сообщит мне о любых изменениях в его состоянии.

Когда я вернулась в свою квартиру, к моему удивлению, Лихнис меня не дожидался. Его также не было в его комнате. Я почувствовала разочарование. Я видела беспокойство на его лице, когда улетала, — или мне так казалось — поэтому я подумала, что он будет ждать моего возвращения, чтобы дать мне понять, как он рад, что я снова с ним.

Я сердилась на себя. Было ясно, что я опоздала на совместный ужин, поэтому я приказала комнате приготовить мне еду, которая принята у Горечавок. Я поглощала её без энтузиазма, сидя без туфлей на кровати, глядя на открытое окно, ведущее на балкон, и на занавески, которые колыхались под тёплым ветром. Время от времени за окном проносились фигурки с разноцветными крыльями, переливающимися, как витражи на солнце.

Большинство из этих существ цвета мёда умрут ещё до того, как хотя бы одна Горечавка приземлится на другую планету, но им, казалось, было всё равно. И менее довольными, чем другие галактические культуры, они не выглядели. Они летали так, как будто были рождены летать, и их крылья были восхитительны. Какая разница, что они не видели диковин галактики, кроме того, что им показывали залётные путешественники? Какая разница, что их цивилизация (согласно суровым прогнозам Универсального Актуария) показывала все признаки, что она эфемерна, обречена через цикл или два провалиться в безостановочную угрюмую мельницу текучки? Люди Невмы думали о сегодняшнем дне, а не о каких-то далёких грядущих столетиях.

Возможно, линии всё делают неправильно, думала я. Мы накопили опыт ради опыта, растянули наши жизни на миллионы лет, но, даже когда дела шли хорошо — когда на нас не нападали из-за угла, не доводили до вымирания, — в глубине наших умов всегда жила невротическая тревога, назойливый голос, приказывавший нам видеть всё, заглядывать за каждый угол и под каждый камень. Мы были похожи на детей, которые хотят попробовать каждую сладость в магазине, даже если от этого заболит живот. Мы знали, что галактика слишком обширна, чтобы мы смогли когда-либо охватить её самостоятельно, но голос не считал, что это даёт нам право отлынивать. Всё, что он говорил, — «старайся упорнее».

И куда это привело нас? Тридцать два галактических цикла, и я всё равно не чувствую, что знаю больше, чем когда в первый раз шагнула из бака, голая, как слепыш, имея в себе ненасытное желание Абигайль нажраться реальностью под завязку. Люди жили, умирали, творили с собой странные, бессмысленные вещи. То же самое делали общества людей — государства не больше мегаполиса и галактические империи, простирающиеся на тысячи солнечных систем. Они приходили и уходили, и каждое было новым и сияющим, подающим большие надежды в начале и старым и выцветшим в конце, каждое оставляло маленькое пятнышко на полотне вечности, которое будет блекнуть, пока время не сотрёт его полностью.

— Ты вернулась, — сказал Лихнис, стоя возле моей двери.

Он вошёл неслышно, потому что шелест занавесок и режущие звуки имирской музыки из примыкающей башни заглушили его шаги. Был конец рабочей недели, и аборигены гудели, прежде чем разойтись по домам.

— Да, — произнесла я, повернувшись к нему с бесстрастным выражением лица.

— Я был с Волчник, — сказал он, хлопая по своему хронометру. — Мы сидели шесть часов. Время пролетело незаметно, субъективно несколько минут. Только когда я вышел, то понял, что припозднился. Мне очень жаль. Я хотел быть здесь, когда ты вернёшься.

Я чувствовала себя настолько жалкой и подавленной, что была готова простить ему что угодно. Мне было достаточно услышать, что он собирался ждать меня. Я не могла обвинять его в том, что он потерял счёт времени под действием синхронизатора, — все мы этим грешили.

— Я скучала по тебе, — сказала я. — Всё прошло не очень удачно.

— Извини. — Лихнис вошёл в комнату, склонился над кроватью и поцеловал меня. — Расскажи, что там было. Конечно, если ты хочешь говорить об этом.

— На самом деле ничего. Довольно долго они его ощупывали, потом сказали, что они ничего не могут сделать. Он не умер, но они не могут ему помочь. Они могут помочь на территории машинного народа, но нет гарантий, что он переживёт путешествие.

— Где он сейчас?

— Здесь. В другой комнате. Они разрешили мне его спустить.

— Ты что-нибудь слышала о Духе?

— Ничего.

— Ещё есть время. Если до завтрашнего утра мы ничего не добьёмся, то назначим новое совещание с магистратом. В конце концов она согласится. Они все соглашаются, если подождать.

Я не разделяла его оптимизма, но не спорила, потому что на это у меня не осталось сил. Лихнис скомандовал синтезатору приготовить два бокала холодного белого вина. Вместо того, чтобы принести мой мне в постель, он вышел на балкон. Бокалы звякали в его руке. Я уныло встала и пошла за ним, оставив туфли возле кровати. Музыка пульсировала, как корабельная качка, вызывающая тошноту, как будто её воспроизводили с неправильной скоростью.

— Расскажи, чем занималась Волчник, — попросила я.

Он рассказал всё, что произошло днём.

— С сегодняшнего утра информации прибавилось. Он Терний, шаттерлинг линии Шашечницы. А ещё он знает о доме Солнц больше, чем сказал нам.

— Кто же предложил спросить об этом?

— Обычная интуиция.

Я забрала из его руки свой бокал и сказала:

— Хорошая, однако.

— Мы по-прежнему не знаем, что это. Может быть, скрытая линия, о которой не знает даже Содружество линий? И как связаны Марселлены и Шашечницы?

— И Горечавки. Мы тоже вовлечены.

— Потому что они на нас напали?

— Потому что, чтобы устроить засаду, нужно просочиться внутрь линии. Мы уже это установили. Невозможно по-другому переместить гомункулярное оружие так близко к планете.

— Я пытаюсь об этом не думать, — сказал Лихнис. — Одно только знание, что может существовать другая линия, которая хочет нашей смерти, уже действует на нервы. Не хочется думать о змеях в траве.

— Это может быть один из нас.

— Ты или я?

— Я имела в виду одну из выживших Горечавок, которая добралась до Невмы. Если кто-то знал о засаде, ему было нетрудно скрыть это во время нападения и разыграть свою роль, как будто он еле-еле спасся. Откуда мы знаем, что эта змея не завтракает с нами, обдумывая, как прикончить остальных? Некоторые вели себя чуточку странно.

— Ты о Буквице что ли? — спросил Лихнис, не подумав, что кто-то может за нами шпионить. — Нет, вряд ли это он. Он всего лишь заметил шанс заработать немножко очков за наш счёт, не более того. Это должен быть один из тех, кто ведёт себя тихо, кого мы даже не начали подозревать.

— Или… возможно, никакой змеи нет, — добавила я.

— Да. Возможно, нет. Но до тех пор, пока мы не знаем точно, надо предполагать худшее. Из-за того, что мы потеряли бдительность, нас чуть не распылили по космосу. Надо было досмотреть все корабли и найти оружие до того, как мир слёта попадёт в его зону обстрела.

— «Надо было» уже не поможет. Кроме того, ты прикидывал, сколько времени это займёт? Дольше самого слёта. Посчитай, сколько времени займёт обыск в трюме «Серебряных крыльев», а ведь я не самый большой плюшкин по сравнению с некоторыми. — Я покачала головой. — Не надо взаимных обвинений, не надо ворошить прошлое. Наши обычаи служили хорошо тридцать два цикла. Вряд ли ошибка была в них.

После паузы Лихнис сказал:

— Знаешь, что не выходит у меня из головы? Мы никогда бы не оказались на этой планете, если бы с нами не случилось несчастья. Никогда бы не услышали поющие пески, не увидели этот прекрасный город… Когда-нибудь мы бы прилетели сюда, знаю, но Невма стала бы не такой, как сейчас. Вероятно, это будет Невма спустя полдюжины цивилизаций, когда имиряне будут историей.

Я выпила вино, желая, чтобы оно ударило в голову как можно скорее.

— Если ты пытаешься увидеть в нашем положении какие-то плюсы, то я сомневаюсь, что готова к этому выводу.

— Я просто хочу сказать… в какой странной вселенной мы живём. После стольких лет она преподносит нам сюрпризы. Из-за этого стоит продолжать жить, наверное. Если бы я почувствовал, что мы всего лишь проживаем статический набор впечатлений в различных комбинациях…

— Не так уж плохо, если они приятные. Тебе когда-нибудь надоедали закаты?

— Нет, — сказал Лихнис.

— Тебе надоедали водопады или пляжи?

— Нет.

— Тогда нам есть, на что надеяться.

За спиной прозвучал звонок. Я отдала мой бокал Лихнису и вернулась в комнату, оставив его одного на балконе. Когда я устроилась перед консолью, меня встретила магистрат Джиндабайн. На её лице было нетерпение.

— Я не ожидала, что вы свяжетесь со мной сейчас, — сказала я.

— Разве я не обещала, что буду поддерживать связь? — сказала она, не пытаясь скрыть возмущение.

— Просто уже немного поздно.

— Ещё не наступила полночь. Я обещала вам сообщить моё решение до конца дня. Приготовления заняли немного больше времени, чем ожидалось. Вы не изменили свои намерения относительно Духа Воздуха?

— Сейчас я ещё больше убеждена, что только так можно помочь Гесперу.

Магистрат прищурила внимательные, умные глаза.

— После завтрашнего полудня, точно в три часа, флайер прибудет за вами на посадочную палубу восемнадцатого уровня. Член научного совета, эксперт по Духу Воздуха, будет находиться на борту. Если обстоятельства останутся благоприятными, он обеспечит транспортировку до наблюдательной платформы, где вы сможете ожидать встречи с Духом.

Я знала, что за моей спиной стоит Лихнис.

— Спасибо, магистрат, — сказала я. — С вашей стороны было очень любезно дать разрешение.

— Не любезно. Глупо, наверное.

Мне следовало догадаться, что это произойдёт, но только на следующее утро, когда завтрак подходил к концу, я поняла, что приготовил Буквица. Сразу перед тем, как все собирались разойтись, на балконе появились Каденция и Каскад, и Буквица представил их взмахом салфетки, разыгрывая фокусника. Невозмутимые лица роботов никак не выдавали, что они знают, что произойдёт.

— Поскольку все в сборе, — сказал Буквица, обводя взглядом стол, как будто проверяя, что никто не ушёл, — сейчас подходящее время обсудить небольшой вопрос, требующий нашего решения. Наши гости от машинного народа, по несчастливому стечению обстоятельств, оказались втянуты в дела линии Горечавки, когда попали вместе с нами в засаду. Хорошо, что они не пострадали. Ещё лучше то, что они не держат на нас зла за то, что мы не смогли уберечь их от неприятностей.

— Предвидеть засаду было трудно, — подтвердила Каденция.

— Полагаю, что это так, но даже в этом случае вы имеете полное право выразить недовольство, — ответил Буквица.

Каскад сказал:

— Вы защищали нас так хорошо, как могли, и переправили в этот мир. Мы не имеем претензий к линии Горечавки и косвенно к Содружеству. Однако, невозможно закрыть глаза на совершённое преступление, которое теперь касается и машинного народа.

— Мы обязаны сообщить об этом злодеянии в Кольцо Единорога, — сказала Каденция. — Машинный народ проанализирует факты и выберет соответствующий ответ. Шаттерлинги линии Горечавки могут быть уверены, что, если понадобятся карательные меры, мы безоговорочно будем их поддерживать. Мы надеемся, что злоумышленник — всего лишь конкурирующая линия, содержащая от сотен до тысяч индивидуумов. Но наша рука не дрогнет, если окажется, что ответственность лежит на другой цивилизации.

— Было бы самонадеянно желать более мудрых или сильных союзников, — сказал Буквица. — Поэтому мы приложим все усилия, чтобы помочь вам вернуться к вашему народу.

Когда до меня начало доходить, к чему всё это катится, я оцепенела.

— К сожалению, у нас нет транспортного средства, — сказал Каскад. — Мы можем, конечно, просто передать донесение нашему народу, но в этом случае, пока сигнал не выйдет из главного диска, нам придётся полагаться на человеческие сети. Есть вероятность, что данные будут испорчены или не дойдут до пункта назначения. Если мы доставим данные лично, то будем уверены, что данные пришли в целостности и сохранности. Кроме того, мы сможем гарантировать незамедлительную реакцию.

— Также нужно предпринять что-то относительно Геспера, — сказала Каденция, повернув серебристую голову и посмотрев мне в глаза. — Если чуда на Невме не произойдёт, его единственный шанс на выживание будет в возвращении домой на самом быстром корабле, который возможно достать.

— Вы хотите мой корабль, — сказала я полушёпотом.

Каденция кивнула.

— Мы изучили спецификации всех транспортных средств на орбите Невмы. Все они быстрые, но ваш может подойти к скорости света ближе, чем остальные. Также «Серебряные крылья утра» с наибольшей вероятностью выдержат этот вояж, длительный даже по меркам вашей линии. У нас не будет возможности затормозить для починки или доработки.

— Они изучали этот вопрос, просчитывали варианты, — сказал Буквица и посмотрел на меня с сочувствием, как будто не он это всё подстроил. — Именно твой корабль с наибольшей вероятностью доставит их домой до того, как с Геспером случится что-то плохое.

— Твой корабль быстрый, — сказала я.

— У твоего меньше ускорение, но у «Голубянки прекрасной» другой потолок крейсерской скорости, а значение имеет именно это.

— Мы сделаем всё, чтобы вернуть ваш корабль, — сказал Каскад. — Считайте это арендой, а не подарком.

— То есть я получу её назад примерно через миллион лет?

— Вы владели этим кораблём намного дольше миллиона лет, поэтому даже такой длительный период не выглядит из ряда вон выходящим.

— Ты это хорошо придумал, Буквица, — сказала я, отворачиваясь от роботов.

Он выглядел заинтригованным.

— В каком смысле?

— Ты нашёл способ напакостить мне так, чтобы это не выглядело как пакость. В этом заключается наказание, да? Мне и Лихнису за то, что мы сделали, — за интимную связь, за опоздание. Забудем о том, что мы привезли пять выживших членов линии, которые без нас не спаслись бы, забудем о пленниках и о Геспере. Мы всё равно должны заплатить, даже если это будет замаскировано, не похоже на официальное дисциплинарное взыскание.

— Не перед гостями, Портулак, прошу тебя. Мы просим тебя сделать жест доброй воли, а не принять наказание.

Я знала с железной уверенность, что шанса победить не было, что любая попытка переспорить его будет бесполезной и к тому же выйдет боком в будущем.

— Как ты это оформишь? — спросила я. — Ты можешь внести предложение, но ты не решаешь за линию. За предложение надо голосовать.

Буквица горячо кивнул.

— Если вы с Лихнисом не против покинуть нас на минутку, мы проголосуем. Единогласное решение не требуется: мы голосуем за перемещение собственности, а не по серьёзному вопросу, например, изгнанию.

Я окинула взглядом комнату. Пара десятков шаттерлингов, по моим ощущениям, будет на моей стороне, но их не хватит, чтобы получить перевес голосов. Некоторые, без сомнения, согласятся с Буквицей.

— Я не хочу терпеть унижение, — сказал я. — Можете забрать корабль.

— В этом случае мы забудем твой нервный срыв. Разумеется, ты чувствуешь привязанность. Ручаюсь, каждый понимает твои чувства.

— Благодарим, Портулак, — в унисон проговорили Каденция и Каскад. — Это щедро с вашей стороны. Мы будем заботиться о вашем корабле.

— Что насчёт меня? — спросила я Буквицу. — Что мне делать без корабля? Я останусь здесь, когда все решат покинуть Невму?

— Ты среди друзей, — сказал он.

— Как-то не очень верится.

— Ты привыкнешь.

— Она не обязана смиряться, — с этими словами Лихнис встал из-за стола, и с его колен полетели крошки. — Честно говоря, в таком случае я бы в ней разочаровался. Я надеюсь, что вы, уроды, сможете спокойно спать после этого. — Он яростно смотрел на сидящую толпу. — Я знаю, что не все предали бы Портулак при тайном голосовании, но сейчас я не услышал ни одного голоса в поддержку. Даже от тебя, Аконит. И тебя, Волчник.

— Это просто корабль, — сказал Аконит. — Не стоит так заводиться по этому поводу, старик.

— Это её корабль. Он был у неё дольше, чем большинство из вас помнит.

— Тогда мы скинемся и добудем ей новый, — сказал Аконит, нервно посмотрев по сторонам, видимо, оценивая голоса за своё предложение.

Я тряслась от гнева и негодования.

— Я переживу. Пусть они его берут. Если бы у Буквицы хватило воспитания попросить меня вместо того, чтобы требовать, возможно, я бы отдала его сама.

— Мы просим прощения за то, что стали причиной ссоры, — вставили роботы.

Я почувствовала, как часть моего раздражения переходит на них, но овладела собой.

— Вы не виноваты. Я не сержусь, что вы хотите получить быстрый корабль. Я знаю, что вы делаете это для того, чтобы помочь Гесперу.

— Он для нас много значит, — сказала Каденция.

— Больше, чем вы можете себе представить, — добавил Каскад.

Рука одного робота лежала в руке другого, хромовая в белой.

После этого эпизода не менее десятка шаттерлингов приходили ко мне по одному или по двое и выражали сочувствие и возмущение разной степени. Моим первым побуждением было отчитать их за то, что они не выказали свою поддержку открыто, но в конце концов я решила держать язык за зубами, напомнив себе, что многие считают, что я и так легко отделалась, если сравнить с дисциплинарным взысканием, которое мне грозило — хотя бы теоретически.

— Мы не согласны, — слушала я в который раз. — Ты заслужила порку, конечно, но ничего такого. И всё-таки, если это худшее, что Буквица для тебя придумал, то тебе не так уж плохо. Могло быть хуже, намного хуже.

— Да. Но могло быть и намного лучше, — возражала я. Они подразумевали, что я заслуживаю наказания. Это меня возмущало. — Он вообще не должен был накладывать взыскание.

Они спрашивали:

— Как ты думаешь, на этом закончится? Или теперь он набросится на Лихниса?

— Закончилось. Он знает, что ранить меня значит ранить Лихниса. Он побоится показаться мстительным: он слишком хороший политик.

Были разговоры о том, что надо помочь мне с новым кораблём, вопросы, не могут ли послужить заменой корабли, находящиеся в трюме «Серебряных крыльев», изъявления благорасположения от моих друзей (и одного-двух шаттерлингов, которых я не считала союзниками, но которые поддержали меня так трогательно, как я не ожидала), но мне было ясно, что я бы проиграла, если бы настояла на голосовании. Надежда умерла, и это принесло некоторого рода облегчение. По крайней мере, я ушла с высоко поднятой головой. Мою вспышку гнева, скорее всего, простят; я просто высказала то, что у многих крутилось в голове, и даже мои враги не посмели бы отрицать наличие циничного побуждения, стоящего за наказанием. Даже если бы я не была владелицей самого быстрого и самого мощного корабля на орбите, Буквица нашёл бы способ отнять мой корабль и отдать роботам.

Поскольку у Каденции и Каскада не было необходимости пребывать на Невме — без сомнения, им не нужно было ждать, пока наша линия решит, что делать дальше, — решили, что передача моего корабля должна произойти поскорее. Астротеки «Серебряных крыльев» содержали почти полную копию данных «Дальянса», процесс консолидации окончательного бэкапа потребовал всего лишь нескольких часов передачи данных. Формальная передача корабля заключалась в том, что я прикажу «Серебряным крыльям» принять Каденцию и Каскада как новых хозяев, но для этого было достаточно отдать простую команду в присутствии корабля. После завершения этой формальности корабль будет принадлежать им.

Но с Геспером ещё не всё было закончено. Мы согласились, что роботы отложат вылет до встречи с Духом Воздуха, что бы из неё ни вышло. Если его исцелят, они улетят с ним или без него в зависимости от его желания. В противном случае, они отвезут его тело (что от него останется) в их сектор галактики. Мы договорились, что роботы будут лететь по такой траектории, где их не обнаружат враги, даже если это добавит несколько сотен лет к путешествию. Конечно, когда они покинут Невму, у нас не будет средств заставлять их выполнять эту договорённость.

Придавленная мрачными предчувствиями, чувствуя боль от того, как со мной обошлись, меньше всего я хотела наблюдать за продолжением допроса пленников. Но Лихнис заверил меня, что это отвлечёт мои мысли от того, что случилось за завтраком.

— Я так не думаю, — кисло сказала я, но всё равно согласилась.

Магистрат сказала мне ждать флайер в три часа. Оставалось пять часов, учитывая все заминки. Когда мы с Лихнисом прибыли на место, большая часть зрителей уже затормозилась с помощью синхронизатора. Шаттерлинги сидели застывшие и молчаливые, как статуи. В зале стояли все четыре кабины, но только один из пленников, справа, пребывал при более низком коэффициенте стаза. Голос Волчник гудел грозно, как гигантский надтреснутый колокол.

Я закапала глаза и замедлилась, не забыв установить таймер, чтобы он вытащил меня перед встречей. Речь Волчник приобрела обычный дерзкий характер.

— Мы точно знаем, кто ты, — говорила она, расхаживая по постаменту перед кабинами. — Чего мы не знаем, так это какого чёрта ты воскрес из мёртвых. Тебя считали стёршимся — не хочешь рассказать мне, что случилось на самом деле? Было ли твоё исчезновение спланировано, чтобы ты мог безнаказанно нападать на другие линии?

— Догадайся, — сказал человек в кабине.

— Грильз тоже исчез из-за истирания линии. По-моему, это не случайное совпадение.

— А ты многое замечаешь.

— Я почти уверена, что оставшиеся два шаттерлинга исчезли так же. Мы скоро определим их линии — Марселлен, Шашечницы или кто там окажется. В данный момент ты можешь помочь мне разобраться с домом Солнц.

— Ты уже спрашивала меня об этом.

— И ты сказал, что ничего не знаешь, но я тебе не верю. Это линия, о которой Содружество ничего не знает, а, Терний?

— Такой не существует.

— Не существует известной. Но если существует, могут ли её держать в секрете? — Волчник стукнула себя по подбородку. — Могут, если для этого есть веская причина. Но кому выгодно существование скрытой линии?

— Позвони мне, когда выяснишь.

— Я думаю, что ты знаешь о ней всё. Я думаю, возможно, ты даже её член.

— Ты вроде бы записала меня в Шашечницы.

— Ты их покинул. Что мешает тебе присоединиться к дому Солнц после?

— Никто не может уйти в другую линию. Так не бывает.

— Но дом Солнц отличается от других домов. Возможно, он работает по совершенно другим правилам. Например, он пополняется благодаря истиранию других линий. Правдоподобно. Да, так может быть.

— Как хочешь.

— Конечно, потребуется внедряться в линии. Шаттерлингам нужно инсценировать свою смерть, а это требует чёткого плана. Они должны знать заранее, что присоединятся к дому Солнц. Они должны считать, что там им будет лучше, чем в родной линии, со всеми её благами и бесконечными возможностями. Трудный выбор, ты так не думаешь? Быть шаттерлингом почти как быть богом. Ты должен пообещать шаттерлингу, что он станет лучше бога, чтобы он проглотил наживку.

В глазах Терния промелькнула му́ка — признак того, что Волчник попала по голому нерву. Я содрогнулась при мысли о том, какую сделку с дьяволом ему пришлось подписать. Волчник правильно говорила: мы имеем всё, о чём можно мечтать. Мы жили миллионы лет, пересекали галактику бесчисленное количество раз, опьяневшие от богатства и славы десяти миллионов культур. Материя и энергия были нашими игрушками. Мы умели спеленать звезду, запретив ей светить. Мы могли отбросить мир щелчком пальца, как семечко. Целые цивилизации жили только благодаря нашим добрым делам, но не было свидетелей или летописцев, чтобы рассказать об этом. Мы творили чудесные, праведные дела и никогда не задерживались, чтобы попросить благодарность.

Что может быть лучше, чем быть шаттерлингом?

Только одна вещь, подумала я.

Быть подлым шаттерлингом. Быть дьяволом, а не ангелом. Иметь всю его силу, всю его мудрость, но при этом быть способным делать с помощью них то, что хочешь. Не только создавать, но и разрушать.

— Я надеялась, что ты добровольно расскажешь мне всё, что знаешь о доме Солнц, — сказала Волчник. — Так было бы проще, и это избавило бы нас от многих неприятных вещей. Но, очевидно, это не случится. Я собираюсь перевести тебя из стаза в обычное время. Возможно, ты выживешь, возможно, нет. Если да, то тебя не ожидает ничего, кроме продолжения допроса. Когда я получу живое тело, я собираюсь секционировать его. Ты знаешь, что это такое, Терний? Конечно же, знаешь, ты ведь образованный человек. Ты видел страшные, мерзкие вещи. Все мы видели. Скоро ты сам станешь такой вещью, если не заговоришь.

— Я ничего не знаю о доме Солнц, — сказал он. Но в его голосе было что-то, чего мы раньше не слышали. Он был испуган, его бравая маска дала трещину.

Волчник взялась за ручку.

— Сейчас ты на ста. Я понижаю до десяти.

Она повернула ручку влево и остановила на предпоследней отметке. Кабина издала протяжный, замедляющийся стон, как большая турбина, которую внезапно начали тормозить. Она затряслась на пьедестале. Индикаторы возле главной ручки задрожали, регистрируя дикие, неамортизированные временные перегрузки.

Волчник подстроила свой хронометр так, чтобы её субъективная скорость течения времени совпадала с таковой Терния. Невидимые зрители в зале сделали то же самое.

— Осталось несколько секунд, твой последний шанс ответить на мои вопросы. Почему вы устроили нам засаду? Что такое дом Солнц?

— У тебя не хватит смелости, — сказал Терний. — Я нужен тебе живым. Пока я жив, остаётся надежда, пусть и ложная, что я что-то сообщу.

— Почему вы устроили нам засаду?

— Вы сами напросились.

— Что такое дом Солнц?

— Вы не узнаете об этом до самой своей смерти.

Волчник крутанула ручку на хронометре, её движения ускорились с моей точки зрения, так как препарат перестал действовать и она вернулась в обычное время. Я потянулась к своему хронометру, но перед тем, как я успела что-то сделать, рука Волчник метнулась к ручке и дёрнула её влево до конца. Кабина сверкнула и издала резкий звук, похожий на кашель.

Я сразу догадалась, что Терний умер. Нормальный выход происходит не так громко.

Я никогда не интересовалась тонкостями технологии стаза. Меня хватало только на то, чтобы притвориться, что я понимаю следующее: кабина держит обитателя в пузыре пространства-времени, отделённого от окружающей среды микроскопической мембраной, как желток яйца окружён белком. По мере того, как пузырь приближается к обычному времени, интерфейс между пузырём и окружающим пространством-временем должен испариться, превратиться в квантовую неопределённость. Обычно так и происходит. Но иногда, особенно в старых и плохо спроектированных камерах, граница ведёт себя совершенно иначе. Она прилипает к содержимому пузыря, как клей. В то же время центр пузыря расширяется и прижимает содержимое к твёрдой стенке мембраны. Происходит авария.

Мы называем это «превратиться в шелуху».

Именно это случилось с Тернием. Кусочки его тела и кресла посыпались на твёрдую поверхность постамента. Волчник на коленях рылась в них, пока не нашла часть его лица. Она была твёрдой, как глиняный слепок, который обжигали, пока он не заблестел. Его лицо выражало ужас.

— Тебе следовало подождать, — сказал Горчица, вставая с места. — Он рассказал нам недостаточно.

В голосе Волчник не было тревоги:

— Он рассказал мне всё, что собирался. Сколько бы я ему ни угрожала, он бы не поверил, что я не шучу. Я могла убедить его, только испытав судьбу.

— Ты потеряла одного пленника.

— Есть ещё три человека. Теперь я могу показать им пустую кабину, и они поймут, что я готова на всё. — Она подбросила осколок его тела, как трофей. — Ещё есть это. Они узнают его лицо.

По-прежнему держа осколок, разбрасывая ногами останки пленника, Волчник подошла к второй кабине. Она протянула руку к пульту управления стазом, чтобы перевести пленника на скорость, на которой он будет доступен с помощью синхронизатора.

## Часть 4

Однажды мальчик со своими роботами-телохранителями поднялся по трапу в корабль, и больше я его никогда не видела вживую. В то время я не знала, что так будет, я знала только то, что мы провели ещё один день в «Дворце», наполненный долгой игрой в империю. Но это не был последний раз, когда я видела графа Мордакса.

Мне было тридцать пять, если считать как обычно. По всем объективным параметрам я до сих пор была девочкой одиннадцати-двенадцати лет — развитой не по годам, с опытом и воспоминаниями взрослой женщины (даже если большая часть их относилась к жизни в одном доме), но всё-таки девочкой. Но через три с половиной декады мои опекуны постановили, что пришло время опять позволить мне развиваться нормально. Меня вызвали в кабинет мадам Клейнфельтер, и она попросила меня закатить рукав. Чуть ниже локтя под кожей у меня была небольшая опухоль. Мадам Клейнфельтер прикоснулась тупым стило к опухоли, и я ощутила покалывание. На этом всё и кончилось. Опухоль сошла, и медицинские устройства, которые задерживали моё развитие на определённом возрасте, больше не сидели внутри меня.

Я не стала чувствовать себя по-другому, конечно. Просто часы, которые стояли много лет, начали тикать.

— Почему именно сейчас? — спросила я.

— Когда ты родилась, — сказала мадам Клейнфельтер, — мы не собирались делать это с тобой. Продлить в разумных пределах, да… в наши дни в Золотом Часе это считается нормой. Для чего мчаться сломя голову через детство, если тебя ожидает пара сотен лет жизни? Однако, остановить развитие в препубертатном возрасте на тридцать пять лет… это необычно даже по современным стандартам. — Она положила стило и сложила толстые, морщинистые пальцы домиком, как она часто делала во время чтения лекций. — Это было сделано по требованию твоей матери, Абигайль, в те времена, когда её периоды ясного сознания были продолжительными. Специалисты убедили её, что смогут излечить её безумие в будущем. Правда, они предупредили, что это произойдёт не скоро, возможно, даже через десятки лет. Твоя мать решила остановить твоё развитие, чтобы она могла порадоваться твоему детству, когда придёт в себя. Конечно, она могла тебя заморозить… но ей больше нравился этот метод. Она хотела смотреть на тебя в моменты, когда к ней возвращался рассудок, видеть, как ты учишься и играешь. Она не хотела смотреть на куклу в резервуаре. — Её пальцы сжались. — Но твоей матери не становилось лучше. Если я иногда давала тебе основания думать, что вероятность излечение больше, чем есть на самом деле, я прошу прощения. Но я не принимала необдуманных решений. Я всегда в первую очередь думала о тебе, Абигайль.

— Значит, мою мать не вылечат.

— Они будут пытаться. Но психоз поглотил её полностью. Измерения по всем методикам, а их проводили лучшие врачи Золотого Часа, показали постепенное ухудшение её состояния. Промежутки между периодами просветления становились всё больше. Может статься, что они найдут средство лечения завтра, но мы больше не имеем права рассчитывать на это. Что подводит меня к трудному вопросу семейного бизнеса. Теперь, когда вероятность того, что способности твоей матери восстановятся, очень мала, мы должны с тяжестью на сердце устремить взгляд в будущее.

— То есть на меня, — проговорила я. Голова кружилась, как будто я резко встала.

— Нелёгким путём тебе придётся идти, Абигайль. Ты скоро вырастешь. Ты скоро станешь женщиной. И когда придёт время, ты займёшь место, которое когда-то принадлежало твоей матери. Ты поведёшь семью, как это когда-то делала она. Всё, что она сделала, всё, что она построила, всё то знание и мастерство, которое она собрала, окажется в твоих руках. Оно будет как прекрасный драгоценный орнамент из тонкого цветного стекла и редких самоцветов. В твоих руках оно будет под защитой. Никогда, ни при каких обстоятельствах не роняй его.

Когда мы закончили, я пошла в игровую комнату и вошла в комнату внутри неё, где помещался зелёный куб «Дворца». Хотя ингибитор развития уже убрали, вряд ли за это время во мне произошла какая-то заметная перемена. Тем не менее, я чувствовала, что и зелёный куб, и сказочный мир в нём принадлежат моему детству. Дело было не в том, что игра внезапно перестала меня манить. Нет, я всё ещё чувствовала её обаяние. Но сейчас ступить внутрь куба было некрасивым, неподобающим, даже гнусным поступком.

Кажется, это произошло через месяц, или может быть год, я не помню точно. Пришёл день, когда мадам Клейнфельтер вызвала меня в свой кабинет.

— Произошло важное событие, Абигайль.

У меня ёкнуло в груди.

— Моя мать?

Она смущённо поморщилась.

— Не совсем. Это больше относится к семейному делу. Хотя тебя не посвятили во все нюансы, я не думаю, что для кого-то является секретом, что после прекращения войны мы бедствуем. Золотому Часу нужно очень мало клонов, когда есть машины, которые достаточно умны, чтобы выполнять функции рабов. Мы держались на плаву только благодаря горстке лояльных клиентов в малых мирах, количество которых сокращается. Уже несколько лет обстоятельства складываются неблагоприятно. Из-за трат на дом, не говоря уже о медицинском обслуживании твоей матери, наши резервы постоянно уменьшаются. — Она подняла палец, запрещая мне говорить. — Буду откровенной: много лет считалось, что наше спасение заключается в объединении двух предприятий. Тот мальчик, с которым ты играла… В некоторых фракциях надеялись, что ваша дружба закончится женитьбой и корпоративным альянсом. — Её тон однозначно показывал, что сама мадам Клейнфельтер никогда не принадлежала этим фракциям. — Теперь ясно, что этого не будет. Они отвергли нас и выбрали другой картель. Боюсь, что ты больше не будешь видеться с твоим другом, Абигайль. Ну, до тех пор, пока ты не повзрослеешь достаточно, чтобы самостоятельно принимать решения такого рода.

Наконец мне объяснили, почему так внезапно закончилась наша дружба, пропитанная соперничеством и враждой. Наверное, не стоило сильно её оплакивать, но я была не в той ситуации, когда могу разбрасываться друзьями.

Я не издала ни звука, так как чувствовала, что мадам Клейнфельтер ещё не всё сказала.

— Но, как я уже сказала, произошло событие, потенциально с весьма далёкими последствиями. Абигайль, ты когда-нибудь слышала о женщине по имени Людмила Марселлен?

— Кажется, нет.

— В общем-то, это делает тебе честь. Людмила Марселлен происходит из одной из богатейших семей в Золотом Часе. В отличие от Горечавок, однако, её семейный капитал не основан на экспертизе в материальном производстве. Они заработали своё жирное состояние, спекулируя финансовыми инструментами во время Пожара. Не скажу, что это не требует навыков, но это пустое место по сравнению с нашими знаниями о клонировании. И клонирование здесь является существенной деталью.

— Я не понимаю.

— Людмила Марселлен решила начать один проект. Амбициозный проект, который сделает многих людей её врагами, хотя её это никогда не останавливало. Она собирается путешествовать за границы солнечной системы, исследовать известную часть вселенной. С той поры, как закончилась война, картель Марселленов собирал знания и материалы для этого плана. Сейчас осталась последняя деталь мозаики, которую положим мы. Людмиле Марселлен нужны знания Горечавок. Ей нужны клоны.

— Наши клоны?

— Совершенно верно, Абигайль. Она готова заплатить за наши услуги. Это — спасательный круг, которого мы ждали, шанс поправить наше финансовое положение. Людмила Марселлен — законодатель мод, где она ведёт, остальные подтягиваются. Но мы должны продемонстрировать нашу искренность и преданность. Совет управляющих считает, что было бы хорошо, если бы ты встретилась с этой женщиной, чтобы она могла увидеть своими глазами, что у Горечавок есть будущее.

— Она прибудет сюда?

— Нет, мы отправимся к ней.

— Я никогда не покидала дома.

— Каждый человек когда-нибудь делает это в первый раз, — промолвила мадам Клейнфельтер перед тем, как отпустить меня.

В скором времени меня проводили к посадочной площадке шаттла, и я в первый раз покинула дом. Когда мы уносились от планетоида, я смотрела на мой дом и видела его истинный облик — архитектурный грибок, буйно разросшийся от горизонта до горизонта. Это был не весь мой мир, так как он содержал внутри себя мир «Дворца». Но по мере того, как он удалялся, расплываясь в выхлопе шаттла, я осознала, насколько маленьким и жалким он был на самом деле.

Шаттл пронёс меня через плотное ядро Золотого Часа, где небо было усеяно фальшивыми звёздами и неустойчивыми группами малых миров. Перед тем, как отправиться в путешествие, я прочитала всё, что можно, о Людмиле Марселлен, но, хотя кубопедия была более открытой, чем во времена моей молодости, ей было нечего сказать о планах Людмилы по исследованию вселенной. Мои размышления всё время возвращалась к тому, что мальчик сказал мне во время одного из визитов, — что однажды человечество вырвется из Золотого Часа на просторы галактики. Это были слова его отца, но он верил этим словам. Я возразила, указав, что вокруг нет ничего, что стоит нашего внимания, что зонды и телескопы рассказали нам всё, что нас интересовало о планетах возле других солнц. Сейчас я раздумывала, что знала Людмила Марселлен такое, чего не знала я.

Перед аудиенцией с самой наследницей меня повели посмотреть на её кораблестроительный завод. Шаттл пересёк охраняемый периметр и попал в частное воздушное пространство Марселленов вокруг массивного сферического астероида. Вокруг астероида были собраны десятки громадных, уродливых кораблей, каждый из которых был больше любой вещи, о которой я читала или слышала. Некоторые корабли были окружены строительными лесами, рабочими в скафандрах, там и сям мерцало сварочное пламя или лазер, но, на мой непрофессиональный взгляд, работы оставалось немного. Когда я насчитала тридцать пять кораблей, то заметила тридцать шестой, медленно поднимавшийся с астероида.

Гигантский камень проткнули через центр, как яблоко шампуром. Наш шаттл был на удалённом управлении, которое провело нас в отверстие в камне. По пути мы разминулись с поднимавшимся кораблём, и он прошёл мимо нас настолько близко, что корпус находился на расстоянии нескольких метров от иллюминатора шаттла. Он был той же модели, что и корабли снаружи, только заборник в форме цветка на носу ещё не был раскрыт. Пока корабль не уйдёт с астероида, для этого просто нет места.

Мне сказали, что корабли, которые я вижу, — массозаборники, тот тип, о котором мечтали тысячи лет, но построили только сейчас. Единственная межзвёздная экспедиция достигла всего лишь одной пятой скорости света, но эти корабли будут лететь намного быстрее. Когда такой корабль прекращает ускоряться — когда трение собирающего поля сравняется с тягой — он летит на скорости восемь десятых скорости света. Он сможет слетать к ближайшим звёздам и вернуться, пока дома пройдёт около десяти лет.

Но не это задумала Людмила Марселлен. Она собиралась зайти намного дальше. Она не планировала вернуться в Золотой Час.

Мы переместились внутрь строительного астероида. Он был выеден изнутри. В центре астероида была выкопана сферическая выемка, которая медленно расширялась по мере того, как материал выдалбливали и преобразовывали в корабли. Корпуса частично собранных судов — сборка некоторых из них подходила к концу, другие представляли собой едва прикрытые скелеты — были похожи на лес, где вершины деревьев направлены к центру астероида. Их были сотни, и ещё много сотен появится до того, как Людмила Марселлен закончит своё дело. Астероид будет выработан до конца, от него не останется ничего, кроме тонкой оболочки, вроде бумажной шелухи, которая остаётся от насекомого, которое переварил паук.

В центре открытой сферы свободно плавала станция, к которой были пристыкованы десятки шаттлов и катеров. Наш шаттл присоединился к ним. Когда мы вышли из шаттла, нас встретили представители Марселленов. Нас накормили и напоили, показали презентации, модели, в общем, обходились, как с важными гостями. Очень многие взрослые считали себя обязанными заговорить со мной, и большинство из них с трудом лавировало между снисходительными пояснениями и нормальной беседой. Все они знали, что мне тридцать пять лет, но трудно помнить это, когда твой собеседник выглядит и говорит как двенадцатилетняя девочка. Несмотря на все эти препятствия, постепенно до меня дошла суть предприятия, которое начала Людмила Марселлен.

Всего будет построена тысяча кораблей. Они будут запущены в межзвёздное пространство, каждый по отдельной траектории к своей первой цели — некоторой солнечной системе. Некоторые корабли будут лететь десять световых лет до прибытия в первое место назначения. Другие потратят на путешествие двадцать, тридцать или даже больше.

Каждый корабль будет везти Людмилу Марселлен.

Точнее, каждый корабль будет везти дубликат Людмилы Марселлен, клон, имеющий такую же личность и память, как у реальной женщины. Она собирается разложить себя на тысячу граней и разбросать их по межзвёздному пространству.

Наконец, она сама предстала перед нами, прибыв с инспекции нового корабля на шаттле. Она была высокой и обаятельной, и её харизма озарила комнату, словно была единственным источником света. Голос у неё был глубоким и властным. Он внушал твёрдую уверенность, что она продолжит следовать своим планам, какими бы оторванными от реальности они ни казались.

— Я верю в человеческий дух, — говорила Людмила Марселлен, — и эта вера говорит мне, что мы не будем, как древние люди, вечно сидеть возле ничем не примечательной жёлтой звезды. Мы путешествуем в космосе тысячу лет, достаточно долго, чтобы Золотой Час стал старше любого живущего человека. Легко представить себе, что так будет вечно, что эта стабильная конфигурация будет удовлетворять наши нужды, пока солнце не угаснет. Нет, не будет. По сравнению с будущим, которое лежит перед нами, эта тысяча лет будет только мигом, глубоким вдохом перед началом настоящего приключения. Я верю, что это приключение скоро начнётся. Также я намереваюсь стать одним из его участников. Скоро будут готовы мои корабли, флот из тысячи прекрасных массозаборников. Клоны, которых я сделаю из себя, — шаттерлинги, если хотите, — каждый из них поведёт один из этих кораблей. Каждый корабль будет обслуживать себя сам и не будет нуждаться в команде более многочисленной, чем одна моя копия. Мои клоны будут заморожены до тех пор, пока не достигнут первого места назначения. Там они будут разморожены. Они будут наблюдать. Они покинут корабли и отправятся на новые планеты и луны. Они будут смотреть на то, что ни один человек ещё не видел. Когда они насытятся знаниями, они продолжат путешествие. Каждый корабль зайдёт в три предопределённые точки, которые находятся всё дальше и дальше от нас в галактике. После третьей точки шаттерлинги попадут в пространство, о котором у нас нет надёжных данных. Эти системы слишком далеко, чтобы их различали телескопы, и вне зоны досягаемости автоматических зондов. Шаттерлингам придётся самим выбирать новую цель путешествия, учитывая информацию, которую они собрали за пределами Золотого Часа. Они выберут новый курс и продолжат двигаться вперёд. С вылета из Золотого Часа пройдёт больше столетия. Многие из вас будут покоиться на кладбище, когда я сделаю первый шаг. Шаттерлинги посетят новые звёзды, попробуют воздух и почву миров, которые никогда не видели ни единой молекулы человеческой ДНК. Они будут плавать в инопланетных морях, наполняя свою память. И вот тогда, через четыре-пять сотен лет после сегодняшнего дня, примерно в середине текущего тысячелетия, они развернут свои большие корабли и возьмут курс на дом.

Людмила Марселлен замолчала. Она одарила всех нас грозным взглядом перед тем, как продолжить.

— Нет, они будут лететь не к нашему дому. Возможно, через пятьсот или тысячу лет Золотой Час всё ещё будет существовать, но я на это не рассчитываю. Мои шаттерлинги соберутся в другой системе, возле мира, название которого мы пока что не знаем. Я убеждена, что к этому времени человечество начнёт миграцию в межзвёздное пространство. Возможно, мой пример даже спровоцирует этот исход. На длинном галсе пути назад тысяча моих кораблей — или сколько их останется к тому времени — снова посетят некоторые из миров, которые они исследовали на галсе в неизведанное пространство. Возможно, они обнаружат, что кто-то населил те миры за время, пока они путешествовали. В таком случае они предстанут странными гостями: беженцами из прошлого, посланцами в будущее. Потому что даже это событие будет лишь началом. После этого цикла в несколько сотен световых лет, тысячу человеческих лет, мои шаттерлинги соберутся снова. Они обменяются воспоминаниями о том, что пережили. Потом вернутся на свои корабли и опять уйдут в космос. В этот раз они поплывут дальше освоенного пространства, не останавливаясь, пока не удалятся на сотни световых лет. Они посетят новые миры. Пределы этого цикла, на этот раз более долгого, будут находиться в тысяче световых лет от Золотого Часа. Тогда в пределах досягаемости их кораблей окажутся некоторые аномальные структуры, которые мы недавно засекли в глубоком межзвёздном пространстве. Мои шаттерлинги будут первыми людьми, которые достигнут их и притронутся к этим загадочным формам. Они первыми узнают наверняка, приходили ли другие до нас, являемся мы первым видом, предъявившим права на галактику, или нет. Может случиться так, что другие люди раньше нас доберутся туда на похожих кораблях. В конце концов, я описываю события, которые произойдут через тысячу лет. Но вы меня поняли. Кто-то должен сделать первый шаг. Почему не я?

— Сколько циклов? — спросил кто-то.

Она пожала плечами, как будто никогда всерьёз не задавалась этим вопросом.

— Столько, сколько получится, пока всё это не надоест. Каждый цикл будет дольше предыдущего, пока мои корабли будут описывать круги по Млечному Пути. К тому времени человечество должно успеть поселиться в каждой пригодной для жизни системе галактики. Не думаю, что туристу здесь будет скучно. Почему бы не посмотреть, как оно будет развиваться?

Людмила Марселлен отвечала на наши вопросы один за другим, не оставив камня на камне от всех возражений и придирок, на которые у нас хватило бесстыдного нахальства. А технология замораживания и оттаивания клонов? Никто не замораживал и не оживлял человека с начала космической эпохи. Это не проблема: Марселленам для их целей хватит краткого курса по этой технологии. Кораблям не обязательно ждать, пока её доведут до совершенства, они улетят с бодрствующими клонами и получат необходимые научные данные по пути.

Технология, которая будет соединять воспоминания тысячи людей? Вопрос, недостойный даже упоминания. Она уже существует в зачаточной форме. Мне было достаточно вспомнить, как «Дворец» распоряжался моей памятью, чтобы понять, что она права. Через тысячу лет мы будем смеяться над тем, что когда-то называли это проблемой. По той же причине она уверена, что её шаттерлинги найдут технологию, сохраняющую эти составные воспоминания в течение своего сверхдолгого срока жизни. Разумеется, она не хочет, чтобы её клоны вымерли от биологической старости через два-три цикла. Не для того она взвалила на себя все эти хлопоты. Возможно, человеческую расу удовлетворяет современный срок жизни, однако шаттерлингов устраивает только физическое бессмертие. Нужно, чтобы они жили тысячи лет (или хотя бы овладели безопасной пересадкой их воспоминаний и личностей в новые тела-сосуды), иначе все труды пойдут прахом.

Но все эти препятствия были преодолимыми. При наличии времени и денег трудно найти во вселенной неразрешимую задачу.

Тогда мне в голову пришёл вопрос, который восходил к давнему разговору с мальчиком.

— Почему бы не лететь быстрее?

— Не уверена, что понимаю тебя, Абигайль, — сказала Людмила Марселлен. Она говорила со мной ласково, так как нас уже представили друг другу.

— Я имею в виду, зачем останавливаться на восьми десятых той скорости, которая всё равно слишком медленная?

— Во время каждой встречи мы будем усовершенствовать наши корабли по последнему слову местной техники. В течение нескольких циклов, я уверена, мы перейдём от массозаборников к таким двигателям, которые будут способны развивать скорость намного ближе к скорости света. Это даст преимущества, разумеется. Если можно уменьшить интервал субъективного времени, нам не нужно проводить так много времени в глубокой заморозке. Но в любом случае нам будет нужен какой-то способ остановки жизни — чтобы наши корабли не расплющили нас, надо ограничить ускорение кораблей, поэтому они не могут достичь сколь угодно высокой скорости до того торможения. Суть в том, что мы хотим прилететь в какое-то место, а не просто направить корабли к границе вселенной и постоянно ускоряться.

— Я говорила не об этом. Вы всё равно считаете, что мы будем ограничены скоростью света.

— Её назвали фундаментальной постоянной не просто так, Абигайль. Впрочем, возможно, ты права. Возможно, какая-то местная цивилизация, дальняя ветвь Золотого Часа, разработает аппарат для полёта быстрее скорости света. Это будет иметь для нас большое значение. Не бойся, мы примем это изобретение с радостью. Но оно не изменит ни нашей природы, ни причины нашего существования. Даже тогда галактика будет слишком большой, слишком сложной для разума одного человека. Разбить себя, превратить во множество точек зрения — единственный способ съесть этот пирог. Но я должна сказать, что не считаю полёт быстрее скорости света возможным в ближайшем будущем. Люди упорно пытались расколоть этот орешек тысячу лет, Абигайль. Они не нашли способа послать хотя бы один полезный бит информации быстрее света, не говоря уже о такой громоздкой вещи, как корабль. Этот предел жёстко связан с фундаментальным устройством мира. Это то же самое, что играть в го на шахматной доске. Не реально.

— Почему?

— На пути домой открой кубопедию и попроси её рассказать о нарушении принципа причинности. Я сделала это однажды, потому что задала тот же вопрос. Почему я ограничена? Какое право имеет вселенная решать, что я могу и что я не могу делать? Я умна. Вселенная — это всего лишь масса водорода и грязи, летающей туда-сюда. Но в этом вопросе вселенная имеет решающий голос. Читай кубопедию. Я думаю, ты найдёшь её очень поучительной.

Ещё многое можно было увидеть и узнать на заводе, но остаток нашего визита прошёл как в тумане. Я пожала руку Людмиле Марселлен и выразила своё горячее желание предоставить ей технологию клонирования, которая поможет воплотить её план в жизнь. Всё это время мои опекуны, мадам Клейнфельтер и совет управляющих, смотрели со снисходительными улыбками, как будто я пела песенку на сцене.

Забавно, что ни один из них не подозревал, о чём я думала.

А в моей голове созрела идея. Многие идеи не разгораются сильнее мигающего язычка свечи и вскоре гаснут. Но эта наоборот, светила всё ярче и сильнее.

Людмила Марселлен собиралась нацарапать своё имя на небесах. Она мечтала идти широкими шагами через историю, пространство и время. Восхитительно и страшно подумать, не то, что исполнить. Тем не менее, она была непреклонной.

И мысль, которая жгла меня, была такой.

Если она может, почему я не могу?

Пока семейный шаттл мчал нас домой, произошли два стоящих внимания события. Я сказала мадам Клейнфельтер:

— Они заплатят нам за нашу консультацию кучу денег, правильно?

— Ну, скажем так, некоторое время нам не придётся беспокоиться о здании. Даже в том случае, если остальные не последуют за Людмилой. Но они последуют — запомни мои слова. Даже если она утопит свою армаду в Солнце, у неё будут подражатели. Ни один из них не сможет обойтись без нашей технологии разложения личности.

— В таком случае у нас в руках власть.

— Да. В первый раз за долгое время.

— Переговоры об условиях сделки с Марселленами уже завершены?

Она так глянула на меня, как будто я ляпнула самое неприличное ругательство.

— Остались некоторые детали, но ключевые условия соглашения…

— Мы должны получить их корабли, — заявила я.

— Эти корабли для Людмилы Марселлен. Когда её флот будет готов, она прекратит постройку.

— Я хотела сказать не корабли, а чертежи, по которым их делают. Если хорошо поискать, мы найдём металлический астероид. Если не найдём, можно использовать тот, на котором стоит дом. Но нам нужна документация, чтобы мы могли построить собственный флот.

Всё ещё не понимая меня, мадам Клейнфельтер сказала:

— Но нам не нужен флот.

— Мне нужен, — сказала я. — Я хочу иметь то, что имеет она.

Пока слова Людмилы эхом звучали в моей голове, я попросила кубопедию рассказать мне о причинности. Сначала она сообщила только детское определение слова, ничего о том, как оно связано с планами Людмилы по освоению космоса. Когда я приказала кубопедии объяснить мне, как можно «нарушить» причинность, кубопедия категорически отказала мне, решив, что эта тема находится за рамками моего понимания.

Я настаивала. Я умею быть весьма настойчивой.

Путешествие быстрее скорости света, в конце концов проинформировала меня кубопедия, представлялось невозможным с нескольких точек зрения. С точки зрения массы-энергии, свет был чем-то вроде вершины горы, которую достичь невозможно, как бы высоко ты ни взбирался. Корабль может потратить безумное количество энергии, но после этого всё равно будет двигаться медленнее этого универсального предела на один-два процента. Чтобы преодолеть оставшийся промежуток, нужно бесконечно много энергии, и даже тогда корабль будет двигаться со скоростью света, а не быстрее. При описании свойств движения быстрее света математика растворялась в бессмыслице мнимых чисел, похожей на ту, в которую попала Алиса в Стране чудес. Математика не знала, как перепрыгнуть через этот барьер.

Но даже если предположить, что мы можем как-то обойти этот барьер, например, через червоточину, то существует более глубокое и хитроумное возражение. Оно называется принцип причинности.

Этот принцип гласит, что причина всегда предшествует результату. Он также гласит, что если ввести в модель вселенной путешествие быстрее света — кубопедия назвала это пространственноподобными причинно-следственными связями — то это приведёт к ситуациям, в которых принцип причинности может нарушиться. Это не просто какая-то теоретическая уловка, а открытая дверь, через которую парадоксы проникнут в нашу реальность.

Если путешествие быстрее света возможно, я могу наблюдать последствия события, скажем, дыру в броне робота, появившуюся из-за того, что кто-то выстрелил в него сверхсветовой пулей, и послать сверхсветовое сообщение с приказом стрелку не стрелять.

Каким бы ясным ни было скупое объяснение кубопедии, я не пытаюсь создать впечатление, что поняла всё тогда. Всё же я уловила, что вселенная, кажется, не слишком тепло относится к человеческой мечте о лёгком расселении по космосу. Получается, что мы можем завоевать любой участок вселенной, но осуществление этого плана потребует от нас исключительного терпения.

Эта мысль сидела у меня в голове, как гвоздь, весь остаток ночи. Я чувствовала тесноту в грудной клетке, скованность, как будто меня очень туго связали. Я не могла смириться. Терпение не входило в список добродетелей человечества.

Позже, когда семейный планетоид наконец стал виден, мне позвонил мой давний поклонник. Мадам Клейнфельтер, лицо которой всё ещё было серым от нашего последнего разговора (как будто я надавала ей пощёчин), скептически относилась к его попытке поговорить со мной.

— Это не правильно, — сказала она мне, когда моя голова всё ещё гудела от принципа причинности. — Не мы, а они разрушили всякую возможность заключить брак. Какое право он имеет дразнить тебя?

— Может быть, он не собирается дразнить меня. Вы разрешаете мне поговорить с ним? Один на один?

Я включила связь. Должно быть, задержка сигнала сделала нашу тогдашнюю беседу ходульной, растянутой на много минут, но я ничего об этом не помню.

— Я слышал, вы нашли общий язык с Марселленами, — сказал мальчик. Теперь он выглядел старше, похоже, ему опять позволили взрослеть, как и мне. В его голосе я слышала некоторую резкость, которой не было раньше, судя по моим воспоминаниям о совместных играх. — Рад за тебя. Рано или поздно кому-то должно было понадобиться клонирование, и я думаю, что это случилось как раз вовремя.

— Не думаю, что у нас ещё когда-нибудь будет возможность поговорить.

— Наши встречи будут выглядеть неподобающе. Извини, Абигайль, мне правда жаль. Я никак не связан с тем, что случилось на уровне картеля. Ты тоже, как я догадываюсь. Мы были всего лишь пешками в игре взрослых. Я только хочу сказать, что я не был бы против, если бы мы остались друзьями.

— Это не возможно.

— Ты уже говоришь, как глава семейства. Ты действительно заняла место твоей матери?

— Это тебя не касается.

— Хотя это ничего не исправит, я хочу извиниться за то, что рассказал тебе о ней. Я поступил некрасиво. Но я думаю, что ты всё равно узнала бы рано или поздно. Наши отношения были малость неравными, ведь я знал о тебе намного больше, чем ты сама.

— Не стоит об этом беспокоиться, спи спокойно.

— Так и сделаю. Если бы мы поменялись местами, я уверен, что ты была бы такой же жестокой, как я. Но между нами есть одно неоконченное дело. Согласна?

Моя голова всё ещё кружилась от мечтаний о межзвёздных походах, о том, как я поделю себя на тысячу блистающих осколков и вдохну в каждого из них искру моей индивидуальности. Слова мальчика напомнили прошлое, которое стучит в дверь, хотя давно уже стало безразличным. Я хотела, чтобы он исчез и унёс моё детство с собой.

— Не думаю, что у нас есть неоконченное дело.

— Мы не окончили «Дворец».

Вечность прошла с тех пор, как я серьёзно думала об этом зелёном кубе. Мир в «Дворце» застыл в том состоянии, в котором мы его бросили в последний раз.

— С этим покончено.

— Не обязательно. Я не могу к тебе прилететь, разумеется, но можно сделать по-другому. Случилось так, что один из экземпляров «Дворца», один из прототипов, попал в мои руки.

— Тем не менее, мы не можем встречаться.

— Это не нужно. Можно синхронизировать наши игры. Я могу проигрывать в своём «Дворце» ту же историю. Я буду в Чёрном замке, ты будешь в Облачном дворце, но они будут стоять в одной местности. Если я пошлю гонца с письмом, он появится перед твоими воротами. Если ты пошлёшь на меня армию, мои войска встретят её. Игру так и задумали. Это заложено в конструкции. Конечно, будут задержки, но это ни на что не повлияет, если мы не будем общаться лицом к лицу. Всё равно все остальные действия в «Дворце» требуют несколько часов. Это называется доиндустриальной эпохой.

— Мы не можем.

— Мы должны! Иначе я зря морочил себе голову, чтобы найти другой «Дворец». Я всё время думал о тебе… о нашей игре, которую следует окончить.

— Они нам не позволят.

— Так заставь их. Абигайль, сейчас ты имеешь власть или скоро будешь иметь. Используй её. Прояви твёрдость. Потребуй разрешения соединить твой экземпляр «Дворца» с моим. — Он откинулся назад. — Граф Мордакс будет ждать. Пожалуйста, не разочаруй его.

### Глава 17

В назначенное время Портулак и я ждали на посадочной палубе восемнадцатого уровня. Мы привезли с собой Геспера в открытом заднем отделении флайера, принадлежащего линии Горечавки. Сильный ветер дул с запада, флаги трепетали на мостах между башнями. Песок колол щёки и набивался даже в зажмуренные из-за ветра глаза. Имирян, летающих в открытых машинах, было мало. Я испытывал облегчение оттого, что не приходится сидеть на допросе с Волчник, но от опасений крутило живот.

— Вот он, — сказала Портулак, указывая на похожий на насекомое аппарат, летевший к нам в пастельном пятне крыльев. Летун поднялся к солнцу, вынудив меня прикрыть глаза рукой. На миг показалось, что он собирается повернуть и улететь обратно.

— Кто в нём?

— Кто-то из научного совета. Больше Джиндабайн ничего не сказала.

Видимо, пилот принял решение, потому что аппарат опустил нос и полетел к посадочной палубе. Он приземлился. Из кабины в передней части летательного аппарата, похожей на жемчужину, появился человек, который сходил спиной к нам и держался за поручни. Когда он повернулся, то оказался мужчиной, одетым в чёрный костюм с воротником и манжетами, отделанными мехом. На костюме было много карманов, ремешков и трубок. Он был в очках, под лицом висела тяжёлая маска для дыхания, похожая на морду животного, которая соединялась толстыми, ребристыми воздуховодам с трубками на костюме. Он подошёл к нам нетерпеливо и немного ковыляя.

— Я Портулак, — сказала моя подруга. — Это Лихнис, мой собрат. Спасибо, что помогаете нам.

— Мне приказали помогать вам. Моего мнения не спрашивали.

У него был мех такого же медового цвета, как у магистрата Джиндабайн, но в мелкую белую крапинку; возможно, это были признаки возраста, стресса или какой-то генетической неоднородности его пигментации.

— А вы одобряете? — спросил я.

— Однозначно нет. Если бы от меня что-то зависело, вас бы даже не пустили в нашу атмосферу.

— По-моему, это уже чересчур, — сказал я.

— Я изучал Дух всю свою сознательную жизнь, шаттерлинг. Я никогда не видел его таким возбуждённым и непредсказуемым, как тогда, когда ваши корабли начали останавливаться возле нашей планеты. Вы ему не нужны. Ему будет лучше, если вы улетите. Того же, как ни странно, хочу я.

— Приятно узнать, как нам здесь рады, — сказал я.

— Ничего личного.

— Конечно, конечно. А как вас величать?

— Зовите меня господин Джинкс.

— Мы сожалеем, что доставили вам столько беспокойства, — сказала Портулак. — Мы делаем это для нашего друга. Он болен, и мы думаем, что он хотел встретиться с Духом. Вышло так, что это были его последние слова перед тем, как мы потеряли с ним контакт. Вы должны понять, почему мы хотим исполнить его просьбу.

Если господин Джинкс и смягчился, единственным знаком этого было то, что он прочистил горло. Впрочем, это могло означать более сильное раздражение.

— Мы уже опаздываем, — сказал он, несмотря на то, что мы прибыли точно в назначенное время. — Сейчас я предпочёл бы находиться на безопасном расстоянии от наблюдательной башни. Всё из-за вашей медлительности. Чёрт с ней, уже ничего не поделаешь. Вы готовы лететь за мной?

Я кивнул головой в сторону висящего флайера.

— С нами наш друг. Вы хотите посмотреть на него?

— Моё мнение о нём ни на что не повлияет.

— Я просто подумал…

— Вероятность, что вы преуспеете, незначительна. Намного меньше вероятности, что вы получите ранения или умрёте, которая просто замечательна. — Господин Джинкс отвернулся и заковылял к своему аппарату. — Следуйте за мной, держитесь на безопасном расстоянии от меня и не отклоняйтесь от моего курса, — бросил он через плечо.

Мы вернулись во флайер.

— Добрая душа. Так хорошо знать, что он полностью на нашей стороне и поддерживает наше дело.

— На его месте я бы, наверное, тоже чувствовала раздражение, — сказала Портулак, карабкаясь к одному из двух сидений, обращённых лицом вперёд. — Он получил безусловный приказ от начальника делать то, что мы сказали. Нечего удивляться, что он чувствует себя немного оскорблённым.

— Немного.

Джинкс взмыл в воздух через несколько секунд. Он развернул свой летательный аппарат и рванул вперёд, петляя из стороны в сторону, чтобы протиснуться между плотно торчащими башнями Имира. Портулак приказала флайеру следовать за ним, и ускорение вжало меня в кресло прежде, чем включился нейтрализатор. Наша розовая машина не имела фонаря над обтекателями перед двумя передними сиденьями. Несколько секунд нам в лицо бил ветер, пока флайер не создал вокруг себя аэродинамическое поле. Внезапно наступила тишина и покой, словно мы сидели в аэростате.

— Если подумать, наверное, всё это глупость, — сказала Портулак. — Как если бросить сломанные часы в смерч и надеяться, что они чудесным образом починятся.

— Только смерч никогда не бывает живым. А Дух Воздуха сначала был живым и разумным, как мы знаем. Чего мы не знаем, так это того, сколько разума в нём осталось за эти годы. — Я обернулся, чтобы проверить, что Геспер хорошо закреплён в заднем отделении. — Он для нас не часы. Мы делаем это не потому, что хотим починить поломанную вещь. Мы делаем это потому, что он был нашим другом и пожертвовал собой ради нас.

— И это оправдывает то, что мы пытаемся сделать невозможное?

— Я бы не сказал, что это невозможно. Просто маловероятно. Вспомни, что раньше Дух уже совершал подобное.

— Но не с людьми-машинами.

— Только потому что их здесь не было.

— Для этого должна быть причина. Может быть, они слишком чувствительные, или имиряне их не пускали.

— Или что-то в здешних местах их отпугивает, — сказал я. — Более древний машинный интеллект. Они считают нас примитивными, как игра в крестики-нолики. Возможно, они видят нас насквозь. Но как они будут вести себя перед подлинно сложным, подлинно непостижимым существом? Я думаю, они будут чувствовать то же, что мы почувствуем, когда нам придётся переночевать в доме с привидениями. — Я улыбнулся. — Получается, сейчас я уговариваю тебя. Припоминаю, что ты предложила эту операцию, а не я.

— Иногда меня терзают сомнения.

— Не надо этого. Мы поступаем правильно. Не обращай внимания на то, что по этому поводу думает Джиндабайн или Джинкс.

Флайер нашей линии в любых условиях быстрее орнитоптера, даже с тяжёлым грузом, и вскоре мы догнали летательный аппарат господина Джинкса. Портулак могла пристроиться сбоку, но она летела в хвосте его аппарата, как он приказал нам. Через десять минут чёрные колонны, на которых стоял Имир, начали погружаться за восточный горизонт, и через двадцать виднелись только верхушки самых высоких строений. Под нами белые дюны отбрасывали тени, образующие лабиринт настолько же извилистый и запутанный, как кора человеческого мозга.

Наблюдательную башню было видно из кабинета магистрата, но до сих пор я не представлял её настоящей величины. Из дюн шёл вверх матовый белый стержень, на вершине которого стояла плоская наблюдательная платформа, прикреплённая к стержню филигранными подпорками. Джинкс поднялся выше, и мы повторили его манёвр, пока оба аппарата не оказались на уровне платформы. Это была тарелка диаметром приблизительно двести метров. Посреди неё стояло здание без окон, с наклонными стенами. Джинкс сел первым возле здания. Портулак посадила флайер, и мы вышли. Джинкс вылезал из имирского летательного аппарата.

— Вытаскивайте его скорее. Видите вон то пятно на горизонте слева от солнца?

— Которое похоже на грозовое облако или стаю птиц? — спросила Портулак.

— Это Дух Воздуха. Он ближе, чем я ожидал. Должно быть, он быстро двигался с момента, когда мы в последний раз получили его местонахождение. Надо торопиться: вероятно, он уже знает о том, что мы на платформе.

Казалось, что он очень далеко. Привычка говорила, что об этом погодном явлении не стоило беспокоиться до завтра.

— Он приближается? — спросила Портулак.

— Возможно да, возможно нет. Но нам известно, что если он в пределах видимости, то захочет приблизиться.

Мы захватили тело Геспера погрузчиками. Я сжал U-образную ручку ближайшего и поднял тело. Инерция отдавалась в руки с полной силой, но веса я не чувствовал. Я толкал золотой слиток в сторону, пока не вывел из флайера.

— Где лучше всего его поставить?

— Как можно дальше от убежища, — сказал Джинкс. — Возле западного края есть небольшой постамент. Иногда мы оставляем там образцы.

Я не заметил постамент во время полёта, потому что он находился за убежищем. Я зашагал к нему медленно, но твёрдо, толкая Геспера перед собой одной рукой. Постамент, о котором сказал имирянин, был всего лишь поднятым ровным участком пола. Я затормозил Геспера над ним и опустил леватор.

— Открепите леватор, — сказал Джинкс. — Если вы хотите принести подношение Духу, нужно свести к минимуму все посторонние детали.

— Это не совсем подношение, — возразила Портулак.

— Это решать Духу, а не вам.

Я кивнул и отсоединил погрузчики, затем сцепил их, чтобы толкать их обратно вместе.

— Так пойдёт? — спросил я и отступил назад, чтобы осмотреть фигуру, которую оставил на постаменте. Геспер лежал расплавленной частью от меня. Я видел его гуманоидную форму: красивое и безмятежное лицо, неподвижно глядящее на меня, торс, правые руку и ногу, свободные от налипшей массы. Огоньки до сих пор танцевали в окошках его черепа, но раньше они не были такими тусклыми и двигались быстрее.

— Мне кажется, он приближается, — сказала Портулак, глядя вдаль на необычное тёмное облако.

— Правильно, — сказал Джинкс. — Если он решает посетить это место, то прилетает за тридцать минут. — Он быстро зашагал к своему летательному аппарату. — Надо улетать. Вы сделали всё, что следует.

— Мы хотим остаться здесь, — сказала Портулак. Она мельком взглянула на меня. — По крайней мене, я собираюсь остаться.

— Я не советую действовать таким образом.

— Если мы улетим, Дух подумает, что Геспер — это подношение, как вы сказали. Но он же не откормленный телёнок, которого мы приносим в жертву, чтобы вызвать дождь. Мы хотим, чтобы Дух его исцелил, чтобы Дух понял, что он наш друг.

— Вы не добьётесь этого тем, что останетесь.

— Но не возможно показать это другим способом, — сказала Портулак. — Я всё продумала, господин Джинкс. Если я буду рисковать, то Дух поймёт, что Геспер для нас не просто ненужная груда металла, а личность, друг.

— Вы переоцениваете склонность Духа к рациональному мышлению.

— Я хочу попробовать.

— Я тоже, — добавил я.

— Тебе не обязательно оставаться, Лихнис.

— Тебе тоже.

Честно говоря, я не был так уверен, как Портулак. Я чувствовал себя неуютно, и от той штуки на горизонте у меня тряслись поджилки. Но я не мог оставить Портулак одну здесь.

— Мы самостоятельно вернёмся в Имир, — сказала Портулак.

— Без флайера?

— Так вот же он, — показала она.

— Нельзя оставлять его здесь. Дух уничтожит его. Он не любит другие машины, даже очень простые. Если вы ещё будете здесь, когда Дух уйдёт, вы сможете вызвать флайер.

— А леваторы? — спросил я.

— Отошлите их тоже. Желательно избавиться от всех машин, которые с вами.

— У меня в голове есть устройства для связи с моим космическим кораблём, — сказала Портулак.

— Было бы разумнее сказать об этом раньше.

— Я о них не подумала.

— Сейчас ничего не поделаешь. Молитесь, чтобы Дух не обратил внимания на них. — Джинкс тревожно смотрел на колышущуюся массу на горизонте. — Если устройства в вашей голове будут молчать, вы останетесь целой.

Портулак на мгновение закрыла глаза.

— Только что я приказала «Серебряным крыльям» выключить связь.

Я подошёл к флайеру, сложил погрузчики в заднее отделение, потом перегнулся на сиденье пилота и приказал улететь подальше до утра. Из-за этого нам придётся провести ночь в убежище, но это беспокоило меня меньше всего.

Джинкс задержался возле своего летательного аппарата, держась за поручни по сторонам от двери.

— Вы твёрдо решили действовать таким образом? Ещё не поздно отказаться. Когда я улечу, вы сможете полагаться только на себя. С этой башни не возможно выбраться, если не считать прыжка вниз. Я сомневаюсь, что какая-то ваша машина успеет прийти к вам на помощь.

— Мы готовы, — проговорила Портулак.

— Вынужден признаться, что мне интересны последствия. Какой-то внутренний голос даже предлагает остаться с вами, чтобы наблюдать спектакль из первого ряда.

— Вы будете наблюдать за нами?

— На расстоянии. Записывающие устройства не выдерживают встречи с Духом. На платформу наведены телескопы, но, когда здесь Дух, в них мало что видно.

— Вы можете остаться, — предложил я.

— Другой внутренний голос, более благоразумный, отвергает эту мысль.

Ветер хлестнул меня по щекам без всякого предупреждения. Джинкс ухмыльнулся, глядя на моё изумлённое лицо.

— Вы его почувствовали, не правда ли, шаттерлинг? Микроклимат меняется. Дух приносит с собой собственную погоду. Пора мне улетать.

— Счастливого пути, — сказал я. — С нами всё будет хорошо. Мы всё расскажем завтра утром.

Джинкс наконец смягчился. Наверное, он поверил нашим доводам, что у нас нет другого выхода, кроме как помогать нашему другу до конца.

— Я желаю вам удачи. Я полагаю, что вы заблуждаетесь, но не сказал бы, что вам не хватает смелости.

С этими словами Джинкс забрался в свой аппарат и умчался вдаль в блеске вибрирующих механических крыльев. Флайер поднялся с платформы и направился примерно в том же направлении, назад в город, где он будет ждать рассвета. Мы с Портулак стояли рядом и смотрели, как уменьшаются два пятнышка, пока могли различать их на фоне неба.

Ветер усилился и резал глаза, как бритва. Я заслонил их рукой и продолжал смотреть через промежутки между пальцами. Солнце садилось, и его заволакивала дымная, клубящаяся масса тёмно-фиолетового цвета. Её струи вздымались и свивались. Мы видели, что они состоят из мириад маленьких частиц. Я пытался оценить размер массы, но мне было не с чем сравнивать. Центральный участок Духа, тёмный пульсирующий сгусток в его сердце, где плотность воздушных машин была наибольшей, по ширине был не меньше наблюдательной платформы. Ещё раньше я начал чувствовать трепет, такой, какой бывает от предвкушения опасного, но великого предприятия, например, восхождения на гору или создания величественного произведения искусства. Теперь этот трепет обострился до благоговейного животного страха. Он приказывал мне бежать, спрятаться от летящего ко мне монстра, и мне понадобилось собрать своё мужество до последней капли, чтобы устоять на месте.

Я думал о том, что говорили астротека и имиряне. Дух Воздуха был человеком, мужчиной, в забытую эпоху Золотого Часа. Звали его, кажется, Абрахам Вальмик. Он имел несметное богатство и прожил необычно долго. Несмотря на это, он хотел получить от вселенной ещё больше, чем она уже дала ему. К тому времени Абигайль и другие основатели линий разделили себя на шаттерлингов, выбрав такой путь к бессмертию, и начали погоню за знаниями в пустой галактике. Возможно, другая группа людей, выбрав иной путь, уже тогда начала длинную цепочку изменений, которая превратит их в кураторов Бдительности. Вальмику казалось, что ни шаттерлинги, ни замедление времени, ни биологическая трансформация не дают достаточных гарантий. Он захотел превратиться в машину, чтобы его интеллект был встроен в объект, который настолько не поддаётся разрушению, насколько это позволяют законы физики. Нейрон за нейроном, он заменил свой мозг на механизмы. Поскольку процесс был постепенным — как непрерывная перестройка города, а не внезапный снос и замена — этот человек не чувствовал изменений в своём интеллекте после замены какого-то одного нейрона. Но всё равно его необычность мешала его знакомым всё больше по мере того, как его разум трансформировался в жужжащую сеть искусственных нейронов.

Когда процесс был окончен, он выбросил своё старое тело, так как оно стало ненужным. Он мог управлять органической нервной системой, если того требовали обстоятельства, но необходимость возникала редко. Он предпочитал жить в абстрактном мире симулированных впечатлений, только изредка утруждая себя общением с людьми, которых он оставил во внешнем мире. Они ему наскучили: его раздражала предсказуемость их мышления, как будто их разумы ездили по трамвайным рельсам. Он чувствовал себя другим, как рыба, которая выпрыгнула на сушу и обнаружила, что может дышать, пока остальные всё ещё сидят в океане. С этого момента у него не осталось ничего общего с ними.

Сотни лет искусственный разум Вальмика имел постоянную архитектуру и постоянно находился в одном месте. В Золотом Часе и за пределами цивилизации были разбросаны его копии, но они должны были активироваться только в случае, если первичный разум будет повреждён или сломается. Со временем он увеличивал свою сложность, добавлял всё больше и больше искусственных нейронов, пока они не превысили числом клетки его первоначального мозга во много сотен раз. К тому времени он настолько сильно удалился от людей, что полезными партнёрами могли быть только такие же продвинутые разумы. Но и они недолго успевали за его развитием. Они были слишком осторожными, не желали отбросить последние остатки архитектуры человеческого мозга. Они были приверженцами древних, освящённых временем схем соединения сенсорных и когнитивных модулей. Структура человеческого мозга эволюционировала благодаря случайным находкам, и каждый новый отдел ложился поверх старого. Человеческий мозг был устроен, как дом, где я родилась: некоторые коридоры и лестницы никуда не ведут; заброшенные комнаты и залы нельзя расширить, потому что мешают другие; трубопровод, сложность которого поражает воображение, но излишня, потому что проводку делали поверх существующего переплетения ржавых труб. У других разумов не хватало смелости выбросить на свалку запутанное и громоздкое наследство.

У него хватило. Он был смелее, упрямее и меньше боялся потерять себя.

Он поставил себе цель переделать себя с нуля, реорганизовать базовую архитектуру своего разума до основания. Не оставить ни один участок мозга без обследования. Изгибы спрямить, модули переместить или вообще удалить. В течение этого процесса сознание будет сохраняться. В моменты радикальных фаз перестройки оно будет слабеть, но полностью не исчезнет. Этот процесс нужно тщательно спланировать, потому что подобно хирургу, пьяному от собственного анестетика, он не сможет соображать достаточно ясно, чтобы вмешаться, если что-то пойдёт не так. Необходимо учесть все возможные затруднения.

Однако, всё прошло гладко. Он просто стал более необычным, обширным и быстрым. Старое поместье превратилось в рационально организованное здание. Он был новым и эффективным. Мысли проносились в его голове с ослепительной ясностью. Он посмотрел на то, что сделал с собой, и увидел, что это хорошо. Ещё он увидел, что навсегда оставил своих компаньонов позади. Процесс усовершенствования и наладки его архитектуры шёл не прекращаясь. Даже если бы другие передумали и попытались повторить его шаг, они бы не смогли его догнать. Он стал уникальным существом, подобного которому не существовало, возможно, со времён приоров.

Но Вальмик не остановился. Хотя он стал лучше — в неисчислимое количество раз — он по-прежнему был привязан к одному месту, заключён в процессоре одной машины. Эта машина, если учесть источник питания, внешние слои и броню, имела размер небольшого астероида. В ту эпоху, когда до открытия тривиальных секретов пространства-времени, импульса и инерции оставалось ещё далеко, двигаться было нелегко. Он был вынужден охлаждать себя, испаряя кометы. Он стал подобен богу в ментальных процессах, но был угнетающе, унизительно зависим от механизмов и людей. Если бы поток комет прекратился, его бы поджарила его собственная гениальность. Чтобы уничтожить машину, где обитало его сознание, достаточно было одного прицельного выстрела.

Это его не очень устраивало.

Он проделал над собой новую модификацию, которая отодвинула его от человека ещё дальше. Впрочем, какая разница, если к тому моменту человечество было так же далеко, как земля на горизонте? Он не стал бы горевать, если бы оно вообще исчезло из вида. Он позволил каждому из десятков триллионов нейронов, которые составляли его мозг, превратиться в отдельную машину, которая была способна защищать себя. В те далёкие дни ему всё ещё были нужны топливо и сырьё (он ещё не научился элементарному способу извлечения этих питательных веществ из вакуума), но машины были достаточно умными и гибкими, чтобы искать себе ресурсы. Они держали связь с помощью светового излучения. Он стал разумным облаком, занял ещё больше пространства. Вообще-то, это облако могло расширяться до любых размеров — как он пожелает. Он мог без проблем обернуть собой планету. При этом он расплачивался только замедлением ментальных процессов, так как задержка светового сигнала между его компонентами вырастала от микросекунд до долей секунд. Поскольку во вселенной не было ни единого существа, кроме него самого, с которым он желал бы общаться, это не было насущной проблемой. Он мог распылить себя по солнечной системе или дальше.

Через много лет после того, как Золотой Час стал историей, и после того, как шаттерлинги собрались на третий слёт — эти первые три цикла продолжались всего семь тысяч лет, так как Абигайль не видела смысла исследовать галактику за фронтом колонизации — Вальмик поселился в облаке Оорта, состоящем из комет, которые вращались вокруг Солнца на расстоянии в сотни тысяч раз больше, чем Старое Место. После этого даже простейшие мысли занимали месяцы планетарного времени. Планеты вращались внутри него, как шестерни слишком туго заведённых часов.

Несмотря на огромное увеличение размера, Вальмик стал незаметным. Поскольку он не принимал участия в делах людей, люди в конце концов забыли о нём. Ходили рассказы, что облако Оорта пронизано передачами данных ниоткуда, но их слушали не более серьёзно, чем другие байки. Когда космопроходцы находили один из его элементов, они обычно думали, что это космический мусор, брошенный на заре покорения космоса. В любом случае, он жертвовал этим элементом. Ни одна человеческая организация не могла нанести ему вреда или хотя бы побеспокоить. Даже растущее могущество линий его не волновало.

Однако, его волновало будущее Солнца. Из-за того, что его сознание работало медленно, конец главной последовательности жизни Солнца ожидался через несколько тысяч субъективных лет — неприемлемо малый для него срок. Возможно, в отдалённом будущем с этим справятся, когда линии или другая человеческая цивилизация научится рудиментарным приёмам продления жизни звёзд. Но на это он не мог полагаться, а готовиться следовало немедленно, пока у него было время обдумать варианты.

Разумное облако решило направиться к другим звёздам. Вместо того, чтобы сконцентрировать свои элементы в формацию и запустить к другой звезде, как флотилию кораблей, но намного больше числом, он начал расширять себя, посылая нейронные элементы во все стороны. Прошли десятки тысяч лет, пока хотя бы один элемент достиг другого солнца, так как элементы двигались намного медленнее кораблей, принадлежащих линиям. Он стал ещё более разрежённым, поэтому его мыслительные процессы замедлились ещё на порядки. Он охватывал десятки звёзд, и самые быстрые мысли съедали десятки лет планетарного времени. С другой стороны, он уже не зависел от одной солнечной системы.

Информация астротек о дальнейших событиях была обрывочной и противоречивой. Неясно, что случилось с ним за следующие несколько миллионов лет. Одна линия рассуждений говорила, что он увеличился настолько, что опоясал гигантскую часть галактики на тысячи световых лет. В это время линии отсчитывали седьмой, восьмой и девятый слёты в зависимости от того, когда они начали. Золотой Час стал искоркой в истории, как пятнышко света, на которое смотрят через неправильный конец телескопа. Внутри разумного облака возводились империи, которые не знали о его существовании. Но следствием такого расширения было то, что его сознание практически остановилось. Простейшая мысль требовала тысячелетие.

Другая линия рассуждений говорила, что его размер не превышал нескольких десятков световых лет. Достигнув размера порядочной туманности и проведя в этом состоянии несколько сотен тысяч лет, он решил, что этого достаточно и что он готов снова вступить в контакт с человеческой цивилизацией, даже если этот контакт будет происходить на его собственных, довольно отстранённых условиях, даже если ради этого контакта ему придётся уменьшиться до размеров планеты. Это было не так уж трудно, так как за время своего расширения он хорошо научился защищать себя. Он больше не нуждался в источниках энергии. Он наблюдал за ранними галактическими войнами протолюдей и знал, какие повреждения способно причинить их оружие. Если он примет предосторожности и будет гибким, ему не о чём беспокоиться.

Астротеки сходились в том, что через пять с половиной миллионов лет этот человек стал Духом Воздуха, Фракто-Коагуляцией. Он находился на Невме большую часть этого времени, так как каждый задокументированный этап истории планеты упоминал о нём в той или иной форме. Иногда он выступал почти мифической фигурой, ускользающей от любопытных, прятался столетиями перед тем, как мимолётно явиться перед ошеломлёнными очевидцами, которые не могли поверить глазам. В другие эпохи он присутствовал в атмосфере неизменно, как метастабильный шторм на газовом гиганте. Он дичился одних цивилизаций, уничтожал другие и терпел третьи. Когда планы скейперов провалились, он сохранял атмосферу Невмы в таком состоянии, что ей можно было дышать. Это благодеяние не стоило ему ничего. Когда Вальмик был человеком, ему бы доставило больше хлопот не наступить на муравья.

Так говорили теории. Не знаю, насколько следовало им верить, но эта версия казалась мне по крайней мере правдоподобной. Если Дух не происходил от машин — а то, что машинный разум не существовал до машинного народа, считалось аксиомой — то он мог происходить только от человека или группы людей. Абигайль Горечавка провела над собой отважный, оригинальный эксперимент — как и основатели других линий. Даже в то время были публицисты, которые заявляли, что её план чудовищен и бесчеловечен. Конечно, она пропустила их слова мимо ушей. Благодаря этому я существую. Было бы самонадеянно думать, что не существовало другого человека, который был способен смотреть настолько же далеко в будущее, имел такую же решительность путешествовать за границы заселённой вселенной.

Дух приближался, пока не занял половину неба, и я заметил, что его части имеют разные формы и размеры. Большинство из них были не больше насекомых, а более солидные объекты хлопали крыльями, как летучие мыши или птицы, но выделялись механичностью: острые, как мечи, крылья присоединялись к округлым телам с помощью сложных шарниров, на их безглазых телах мерцали пастельные вспышки света. С усилием я убедил себя, что эти объекты не результат машинной эволюции, не дальний родственник людей-машин, а разум, который родился человеком и приобрёл эту фантастическую облачную форму существования только благодаря накоплению небольших изменений за миллионы лет.

Тело Духа плясало и сплеталось в фигуры на манер трёхмерного калейдоскопа. Ветер дышал в ритме с движениями Духа. Он издавал сводящий с ума звон, частота которого менялась от инфразвука — его я скорее чувствовал, чем слышал — до высокого визга, который грозил взорвать мой череп. Портулак прижалась ко мне крепче, и я осознал, что очень редко в жизни я был настолько же напуган или был во власти сил, которые мне не подчинялись. Надежда, что мы можем помочь Гесперу, притащив его сюда, внезапно начала казаться нелепой и детской, как будто мы сделали ставку на то, что феи существуют. Но мы не собирались отступать. Удрать с платформы можно было только на флайере, который вернётся через несколько часов.

Дух переместился так, что платформа находилась под его центром. Теперь он не закрывал половину неба, а бурлил над нами, и под ним было чистое пространство во всех направлениях. В ревущем сердце этого феномена я различил лишь тёмный рой машин, летящих так близко друг к другу — несмотря на то, что они были независимы — что между ними не проходил свет. Темноту прорезали только разноцветные вспышки, когда элементы передавали данные друг другу. Я почувствовал, что по коже хлещет дождь, хотя до прибытия Духа в воздухе не было ни капли влаги.

Потом он начал опускаться на нас. Инстинкты побуждали меня прижаться к полу, но я знал, что это бесполезно, и усилием воли заставил себя стоять. Я взглянул на здание, которое могло приютить нас. Видимо, наши мысли шли в унисон, потому что Портулак покачала головой. Мы решили показать нашу преданность Гесперу, а не прятаться за стенами, которые всё равно не могли нас защитить.

Портулак вытянула руку к постаменту. Ей удалось перекричать рёв:

— Подойдём туда. Покажем ему, зачем мы здесь.

Я понимал, что она была права. Держась друг за друга, мы пересекли платформу, пока не оказались всего в нескольких шагах от Геспера. Казалось, он следит за нами. Его глаза оставались неподвижными, но огоньки в черепе на несколько секунд задвигались быстрее, потом снова потускнели и успокоились. Теперь они казались более тёмными, чем когда мы положили его на постамент.

Дух спустился ещё ниже, и закрыл небо со всех сторон. Стало темно, как будто наступил вечер. Рёв стал почти невыносимым, и тёмное ядро висело над нами, как большой рот, приготовившийся сожрать нас. Из фиолетовой поверхности этой массы полезла воронка, видимо, чтобы изучить Геспера. Машины в ней кружились, как мусор, захваченный смерчем. Заострённый конец воронки свисал над Геспером, не касаясь его, приближался и отдёргивался несколько раз. Невозможно было не заметить, что Дух Воздуха чего-то сильно боится, несмотря на всю мощь. Я задумался, встречал ли он за свою жизнь существо, хотя бы похожее на Геспера. Возможно, сейчас в первый раз он столкнулся с кем-то, равным себе по сложности, но имеющим другую форму и другое происхождение.

Вырост подошёл к Гесперу совсем близко, и я на миг поверил, что мы победили, что Дух правильно воспримет и примет наше подношение. Это была ошибка. Кажется, в какой-то момент одна из летающих машин коснулась золотой кожи Геспера, но вырост отпрянул и скрылся в ядре так поспешно и испуганно, как будто дотронулся до огня, электрического провода или мучительного яда. Ядро стало ещё темнее и плотнее, и рёв, который и так был громким до невероятности, стал интенсивнее. Дождь бил режущими плетями, как будто воду выбрасывали эти яростно танцующие машины.

Эпицентр облака ушёл от постамента и остановился прямо над нами. Похоже, Дух полностью потерял интерес к Гесперу.

— Что-то не так.

— Сейчас ничего нельзя сделать, — ответила Портулак, словно я просил меня успокоить.

Хлопающая крыльями свора спускалась, чтобы изучить нас. Пространство вокруг нас наполнял лязг, как от множества ножниц, но я не видел, чтобы хоть одна машина упала или хотя бы заметно покалечилась. Время от времени какая-нибудь машина зависала перед мной, вперяя в меня яркие лучи, которые, очевидно, служили и органами чувств, и средствами коммуникации. Иногда по моей коже черкал холодный металл, и я каждый раз отдёргивался, хотя из всех сил старался стоять спокойно. После одного такого столкновения я провёл рукой по щеке и увидел на пальцах кровь, но рана не болела и скоро перестала кровоточить. Портулак тоже задело: царапины были на шее сбоку и на руке сзади. Казалось, она их не чувствует. Я сомневаюсь, что Дух хотел покалечить нас. Скорее всего, он координировал действия индивидуальных элементов хуже, чем облака в целом.

Потом случилось нечто непредвиденное, о чём Джинкс не сказал. Я увидел, что машин вокруг меня стало намного больше, так что их тела почти совсем скрыли от меня Портулак. Их трепещущий рой обволок меня, и внезапно я взлетел в воздух вместе с машинами, которые поддерживали мои конечности. Я звал Портулак, но она не услышала за шумом, который издавал Дух. Копошащаяся тёмная масса создавала впечатление, что мы летим, но я не знал, так ли это. Кажется, я упал на спину — но к тому моменту я перестал понимать, где верх, где низ. Я беспомощно болтался в воздухе, и машины так хорошо меня держали, как будто я спал и мной постепенно овладевал паралич.

Через мгновение пространство вокруг меня очистилось, и я увидел серебристый песок под ногами. Меня вынесли за край платформы. Я редко ощущал острую боязнь высоты, так как обычно меня защищала сопутствующая техника: одежда, роботы-помощники, мебель. Сейчас этот страх ударил со всей силой, словно хотел отплатить за всё то время, когда я ускользал от него. Сейчас ни «Дальянс» не мог помочь мне, ни «Серебряные крылья утра» не могли помочь Портулак. Моя одежда была из простой ткани, которая не умела даже выделять лекарства, если меня ранит.

Впрочем, после падения с такой высоты не отделаешься порезами. «Вот так истирается линия», — сказал я про себя. Ты рискуешь в очередной раз, воображая, что множество прошлых удач каким-то образом дали тебе иммунитет против беды, а на самом деле тебе просто очень везло до сих пор.

По-видимому, я падал не больше секунды после того, как машины бросили меня, но казалось, что прошла целая жизнь. У меня хватило времени обдумать множество вещей, среди которых не последнее место занимали неприятные обстоятельства моего неизбежного конца. Я пришёл к твёрдому убеждению, что тела не останется — по крайней мере, залитого кровью и с раздробленными от падения костями. С такой высоты эти дюны размозжат меня, как пресс. Я спрашивал себя, падает ли Портулак, увидит ли кто-то из нас другого до встречи с землёй. Я думал, что машины, возможно, пощадили её, и мысль, что она им понравилась больше, на мгновение сжала горло обидой.

Потом падение прекратилось. Прилетели машины и сгрудились подо мной, затормозив полёт. Тёмная масса окружила меня во второй раз, и у меня появилось головокружительное ощущение, что я лечу вверх с чудовищной скоростью… Потом машины отпустили меня, вокруг прояснилось, и я находился в сотнях метров над платформой и летел к ней.

И снова машины спасли меня.

Я понял, что Дух играет со мной, швыряет в стороны — так кот мучит раненую птицу. Должно быть, с Портулак происходило то же самое, хотя мне не давали её увидеть. Не могу сказать, что я смирился с судьбой, но, поскольку мою смерть, очевидно, отложили на время, я и правда немного успокоился и мои мысли перестали нестись вскачь.

Не могу вспомнить, как долго Дух играл: может быть, десятки секунд, а может быть, это заняло несколько минут. В этой чёрной кипящей лаве оценивать время стало так же трудно, как положение и скорость.

Но в конце концов это кончилось, и меня довольно бесцеремонно бросили обратно на платформу. Удар был настолько сильным, что перехватило дыхание, но, к счастью, ничего не сломалось. Распластавшись на белой поверхности, я ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Не раньше чем через минуту я задумался о том, что надо бы встать. Когда я встал, сердце колотилось и я тяжело дышал. В воздухе, как и прежде, бешено носились машины, но они уже не приближались ко мне ближе, чем на несколько метров.

— Портулак, — слабо позвал я, потом собрал силы и прокричал её имя второй раз.

— Лихнис, — отозвалась она, — я здесь!

Она стояла в десяти шагах, но я видел её урывками, когда в завесе из машин появлялись просветы. Я захромал к ней, и колено болело, потому что я ушиб его при падении; она шла покачиваясь ко мне, вытянув руки, как сомнамбула. Мы обнялись и начали осматривать друг друга в поисках ран. Это суровое испытание не причинило нам вреда, кроме царапин и ушибов под одеждой.

— Долбаный… — начал было я.

Портулак приложила палец к губам.

— Он всё ещё рядом. Я почти уверена, что он понимает транс. Ты же не хочешь его оскорбить?

Я покорно кивнул, хотя с трудом сдерживал гнев. Я не чувствовал ненависти в этом существе, но всё же здесь действовал какой-то злой интеллект, как у бессердечного и вредного мальчишки, раздутый до злокачественного размера.

— Я уж думал, что мне капут, — сказал я.

— Я тоже. Удивляться нечему, ведь нас предупредили, что он иногда играет. Теперь я понимаю, почему Джинкс удрал так поспешно.

— Если так он играет, я бы не хотел видеть его агрессию.

— Нас бы размазало по дюнам. Но смотри, что-то происходит. — Она смотрела через моё плечо на какую-то вещь за моей спиной. Я осторожно повернулся назад и увидел, что шторм отступил от постамента так, что мы могли смутно видеть его.

— Дух забирает его, — благоговейно сказала Портулак.

Забыв о своих прежних страхах, Дух Воздуха плотно обхватил Геспера. Машины почти полностью покрыли его тело. Дух не просто исследовал Геспера, но разбирал его, поглощал, начав от задней стороны постамента, куда была обращена расплавленная часть, продвигаясь к гуманоидной части, которая, как нам казалось, осознавала наше присутствие. Там, где прошла волна дезинтеграции, ничего не осталось. Золотые детали сверкали во вращающейся воронке, которая высасывала Геспера в небо.

— Надеюсь, мы поступили правильно, — сказал я, наблюдая за этим явлением с чувством, лежащим между страхом и радостным возбуждением. — Он уничтожает его или забирает, чтобы улучшить?

— Возможно, он поглощает его материал или переваривает его воспоминания и личность. — Она сжала мою руку. — Мы больше ничего не могли сделать для него, Лихнис. Он был мёртв. Этот был его самый лучший и последний шанс.

Дальше говорить было не о чём. Мы смотрели, как облако машин вылизало постамент и последняя крошка золота улетела вверх по трубе, и сама труба втянулась в ревущий чёрный глаз. Дух висел над нами ещё несколько минут, и огоньки в его животе сверкали ещё чаще, как будто ему нужно было о многом подумать после того, как он съел Геспера. Потом без какого-либо предупреждения шум, ветер и хлещущий дождь прекратились, и Дух распылил свои элементы, так что мы увидели темнеющее небо цвета индиго в промежутках между ними. Потом он собрал их, несколько минут волнообразно двигался на одном месте и улетел к заходящему солнцу.

Мы с Портулак следили за ним, пока он не стал пятнышком далеко-далеко. Потом мы вошли в убежище и стали ждать утра.

### Глава 18

Буквица цедил себе невообразимо чёрный кофе, покачивая головой с аристократическим разочарованием.

— Я слышал, что ваш маленький гамбит провалился. Хотел бы я изобразить удивление, но…

— Мы не имеем достаточно сведений, чтобы делать какие-либо выводы, — сказала я.

Было утро, облака хлопьями покрывали небо, отчего оно выглядело ещё более неприветливым, чем раньше, как будто прибытие Духа возвестило начало холодного сезона. Флаги на мостах, казалось, утратили красочность за одну ночь, выглядели грязными и полинявшими.

— Так робота вылечили?

— Нет, пока нет.

— Однако, на наблюдательной платформе от него не осталось ни кусочка. Дух его разобрал. Кстати, вполне ожидаемый исход. Так на каком основании вы полагаете, что его всё ещё лечат? Он не существует.

— Мы пока не знаем, что он больше не существует. В документах упоминаются случаи, когда Дух уничтожал предметы — по крайней мере, забирал их — и позже приносил обратно.

— Не стоит на это рассчитывать.

— Но так бывает.

Заговорил Лихнис:

— Как правило, Дух делает это только тогда, когда подношение является сложным объектом. Подобно тому, как ребёнок увлекается яркими, новыми игрушками. Конечно, он умнее ребёнка, наверное, умнее всех существ, которых мы встречали. Но он всё же ценит новизну и сложность. А на свете нет ничего более необычного и сложного, чем другой машинный интеллект.

Подперев подбородок руками, Буквица смотрел на него.

— Ну, и в какое приблизительно время вы ожидаете возвращения Геспера к жизни, полностью восстановленного?

— Мы ничего не «ожидаем», — сказал Лихнис. — Мы не считали наше дело абсурдным, мы думали, что успех возможен. Скорее всего, Геспер думал так же, иначе бы он не послал нам то сообщение.

— Возможно, это случится через несколько дней или лет, — добавила я. — Я думаю, что он вернётся. Сейчас его сущность заключена в Духе, но это не значит, что его невозможно реконструировать. Дух разобрал его на мелкие детали, как пазл, но помнит их расположение. Дух знает, что такое Геспер, каким он должен был быть до поломки, и может отремонтировать его.

— Не спорю, немного оптимизма нам не повредит.

— В этом оптимизма не больше, чем в убеждении, что у нас есть будущее, — огрызнулась я в отместку. — Можешь считать меня тупой и наивной, но я, по крайней мере, не живу в иллюзии, что наша линия существует и что дела идут обычным ходом. Посмотри на нас: сидим за этим столом, как большая счастливая семья.

— Вижу, ты всё ещё не смирилась с потерей корабля, Портулак. Я надеялся, что у тебя хватит сознательности, чтобы за своими эгоистичными интересами увидеть ответственность нашей линии.

— Не надо читать мне лекций о нашей ответственности, Буквица.

Лихнис тронул меня за руку и кашлянул.

— Что нового случилось, пока мы отсутствовали? Последнее, что я помню, — Волчник убила одного нашего пленника.

— Его убила кабина, а не я, — заявила Волчник с другого конца стола. Она держала в руках ломоть хлеба и ломала его так остервенело, что я испугалась, что она воображает на его месте шею Лихниса. — Плевать, я всё равно его выжала досуха. Он бы не сказал ничего нового, сидя в ящике.

— Поработать с ним ещё пару дней не помешало бы.

— Может, ещё пару недель, пару лет? Когда следует остановиться, Лихнис? Рано или поздно нужно его вынуть.

— Осталось ещё три, — сказал Аконит. — Это не конец.

Лихнис повернулся к Минуарции, которая всё это время молчала. Она наблюдала за ссорой с недоверчивым изумлением, как за театральным представлением, в котором мы были актёрами, а она единственным пассивным зрителем.

— Лихнис, — проговорила она в ответ на его взгляд, — ты хочешь что-то сказать?

— Просто хочу спросить, как у тебя дела.

— Дела продвигаются вперёд. Я прочитала практически всех. Даже без оставшихся сигнал уже достаточно сильный, чтобы восстановить твою прядь. — Пальцем с драгоценными перстнями она откинула белоснежный локон за ухо. — Тем не менее, я начну анализ после того, как прочитаю всех. Какое значение имеет один или два дня, если после нападения на нас прошло больше столетия?

— Чем быстрее мы получим его прядь, тем лучше, — сказал Буквица.

— Я почти закончила, Буквица. Также я получила бортовые журналы, планы полётов, которые каждый написал перед тем, как покинуть последний слёт. Я пока не вычисляла корреляцию, но после того, как закончу с прядью, я в первую очередь займусь этим.

— Нет смысла подгонять её, — сказал Ситовник. — Если уж Минуарция взялась за эту канитель, будет глупо делать работу тяп-ляп. Правильно?

— Правильно, — сказала Минуарция. — Хоть один человек понимает.

— Случилось ужасное несчастье, — сказала Каденция, когда мы встретились с роботами после завтрака.

— Ужасное, — эхом повторил Каскад, смиренно сложив ладони. — Но вы не должны обвинять себя в произошедшем. Нам совершенно ясно, что вы действовали в интересах Геспера. Честно говоря, он мог не выдержать путешествия в Машинное Пространство.

— Вы думали, что он выдержит, — сказал Лихнис.

— Мы увлеклись неоправданным оптимизмом, чтобы не слишком разочаровать вас, — ответила Каденция.

— Дух взял его, — сказала я. — Это ещё не конец.

— А чем же ещё это может быть? — сказал Каскад таким ласковым голосом, каким обращаются к ребёнку, который явно не понимает реального положения дел.

— Он и раньше забирал подношения, — сказала я. — Иногда он возвращал их в тот же день, а иногда через недели, месяцы. То, что он не вернул Геспера до сих пор, не отменяет такой возможности в будущем. Нам просто нужно вооружиться терпением и ждать, что из этого выйдет.

— Терпения нам не занимать, — сказала Каденция. — Несмотря на это, мы обязаны вернуться в Кольцо Единорога при первой возможности. Этого требует наш долг перед линией Горечавки и Содружеством. Чем раньше весть о вашем несчастье дойдёт до наших собратьев, тем лучше они подготовятся к ответной акции. Возможно, вы думаете, что один-два года не имеют значения, учитывая длительность путешествия, в которое мы отправляемся…

— Да, я так и подумала, — сказала я.

— Однако, согласно результатам тщательного анализа галактической истории, многие ситуации стали бы развиваться по-другому, если бы критическая информация поступила на год раньше или на год позже. Мы не можем рассчитывать на то, что наш случай является исключением.

— Другими словами, ничего не изменилось, и вам нужен мой корабль.

— К сожалению, да, — сказал Каскад.

— Пожалуй, я уже смирилась. Забирайте её, когда хотите, мне всё равно. Я видела её сегодня: когда всходило солнце, она сияла, как утренняя звезда. Моё сердце разрывалось от мысли, что она больше не принадлежит мне. Чем скорее она исчезнет с моих глаз, тем лучше.

Роботы переглянулись.

— В таком случае мы не задержимся. Незамедлительное отбытие нас вполне устраивает. Мы надеемся, что оно облегчит ваши переживания.

— Но перед этим я хочу забрать вещи из трюма. Вам-то они не нужны, а вот мне дороги как память. Линия не сказала, что я должна их отдать. Только корабль.

— Там есть что-то, представляющее особенную ценность? — спросила Каденция.

— Объективной ценности они не имеют. Просто они часть меня, моего прошлого. Мне нравится их хранить. У Лихниса нет такой склонности, но я такая, какая есть.

— Позвольте ей разгрузить «Серебряные крылья», — обратился Лихнис к роботам. — Много времени это не займёт, и кораблю будет легче лететь без балласта в трюме.

— Я не имею возражений, — сказал Каскад, — но желательно оформить передачу вашего корабля в нашу собственность как можно раньше. Благодаря этому мы успеем познакомиться с его системами управления. Возможно ли начать прямо сейчас? Пока вы будете выгружать имущество, мы будем адаптироваться к кораблю. Когда вы закончите, мы покинем орбиту с минимальной задержкой.

— Не ожидайте, что это заставит меня прыгать от радости, — сказала я.

— Мы понимаем, насколько ситуация травмирует вас, — сказала Каденция. — Сомневаюсь, что это сильно утешит, но вы заслужите признательность машинного народа.

— Разве она уже не заслужила? — поинтересовался Лихнис.

— Конечно, — ответил Каскад с лёгким кивком.

— Я устала, — сказала я. — Выжата досуха, а мне ещё надо поговорить с господином Джинксом о нашей экспедиции. Насколько мне это приятно, не выразить словами. Если вы не против, мы займёмся кораблём завтра.

— Нас это полностью устраивает, — хором произнесли роботы.

### Глава 19

Волчник допрашивала весь остаток дня. Портулак оставила меня одного на допросе, а сама докладывала имирскому учёному о нашем пребывании в центре Духа.

Хотя на Волчник не наложили официального взыскания, у меня было впечатление, что она получила хороший нагоняй за то, что сотворила с Тернием, шаттерлингом из дома Молей. Возможно, она и не хотела его убить, но она точно знала, что у него было мало шансов пережить выход. Возможно, Волчник убедила себя, что на этом вмешательство линии кончится, но я подозревал, что Аконит и компания так не думают. Сегодня они играли более влиятельную роль. Вела допрос по-прежнему Волчник, но Аконит, Люцерна, Донник и Валериан сидели в персональном ряду, который находился между сиденьями в зале и постаментом. Они говорили немного, но Волчник уделяла им внимания чуть ли не больше, чем пленникам. Они пристально наблюдали за каждым её шагом, и каждый раз она оглядывалась на эту четвёрку за молчаливым одобрением. В то же время было что-то вызывающее, даже самоуверенное в её поведении. Да, ей дали по рукам, запретили крайние меры, но не отстранили от допроса, ибо это означало бы признать, что Буквица и компания допустили ошибку, поручив это задание Волчник, а это исключено. Похоже, Волчник не испугалась и даже осмелела.

Камеры — три занятых и одна пустая — были расположены полукругом, чтобы из каждой можно было видеть остальные. Волчник ускорила всех пленников до ста, и мы все приняли синхронизатор для достижения эквивалентной скорости. Допрос длительностью двадцать часов занял бы семь с половиной минут субъективного времени — едва хватит для обмена формулами вежливости в обычной беседе. Но это не было обычной беседой. Волчник пылала праведным гневом, бомбардировала пленников вопросами чуть ли не быстрее, чем они успевали отвечать. Потом она подошла к барьеру, ускорила себя до нормального времени и посовещалась с четвёркой. День ещё не закончился.

И в конце результаты её были более чем скромными. Поиск по портрету сообщил, что два неизвестных пленника могут быть пропавшими шаттерлингами линий Лесного Таракана и Бархатницы. Это предположение вызвало немалую неловкость, так как мы приютили гостей из этих двух линий. Однако, Волчник не удалось заставить их раскрыть свои личности. Не рассказали они и о доме Солнц, который оставался настолько же загадочным, как тогда, когда Геспер впервые упомянул о нём. Только Грильз выдал свою осведомлённость, хотя и это, возможно, было моей фантазией.

— Полагаю, сейчас мы знаем друг друга довольно близко, — сказала Волчник Грильзу.

Я вспомнил, что Донник упоминала о том, что Волчник рьяно выбивала правду ещё тогда, когда выжившие шаттерлинги прятались среди руин системы слёта.

— Решай уже, что со мной делать, — сказал Грильз. — Или туда, или обратно. — Его голос был грубым и скрипучим, как будто его голосовые связки высохли на солнце.

— Теперь вас трое. Терний мёртв.

— Кто такой Терний?

— Шаттерлинг из линии Шашечницы, твой сообщник. Другие два — Лесной Таракан и Бархатница. Всех вас считали жертвами истирания линий.

— Похоже, ты уже всё знаешь, Волчник.

— Скоро узна́ю. — Она откинулась назад и выгнула спину, как кошка. — Я спрашивала Терния о доме Солнц. Теперь спрашиваю тебя.

— Я не знаю, что это такое.

— Очевидно, это линия. Если рассуждать логически, дом Солнц состоит из шаттерлингов, которые раньше принадлежали другим линиям. Возможно, им иногда нужно пополнять свои ряды, я не знаю. Возможно, она просочилась в другие линии, заменив настоящих шаттерлингов их точными копиями. Если так, то настоящий Грильз, возможно, умер миллионы лет назад. Если бы ты заменил его в течение цикла, явился на слёт с его телом, лицом, его генами и памятью, мы бы не заметили подмены. Почему ты это сделал? В чём наша вина?

— В том, что вы существовали. Этого достаточно.

— Когда мы ещё были в системе слёта, ты сказал о Лихнисе. Ты над нами издевался, думая, что мы никогда не увидим ни Лихниса, ни его астротеки. И в этом ты ошибся, Грильз. Лихнис выжил, видишь ли. Выкарабкался. И это значит, что нам, скорее всего, удастся выяснить мотив вашего преступления.

— Можно подумать, я вам мешаю.

— Смотри, Грильз. Я собираюсь показать тебе серьёзность моих намерений. — Волчник подошла ко второй кабине и положила ладонь на ручку. Пленник — тот, которого мы считали Лесным Тараканом — начал корчиться от испуга, понимая, что Волчник собирается делать. Он начал говорить, но Волчник, должно быть, отключила микрофон в кабине.

— Слишком поздно, — сказала она. — Я давала тебе возможность говорить. Сейчас ты намного полезнее тем, что покажешь Грильзу, что я не шучу.

Я почувствовал комок в горле, необходимость что-то сказать. Волчник посмотрела на Аконита и других, но никто не сказал ни слова. Волчник сжала челюсти, кивнула и перевела ручку в крайнее левое положение.

Пузырь стаза лопнул, издав глуховатый кашель, такой же, как тот, который возвещал кончину Терния, но разрушение в этот раз пошло по-другому. Когда генераторы барьера перестали держать скорлупу в форме человека, на пол посыпалась только пыль, собравшись в изящную серую пирамидку у ног Волчник. Она присела, набрала горсть пыли в руки и дала ей просыпаться сквозь пальцы тёмными струями.

Потом она встала ногами в кучу пыли.

— Ты всё понял, Грильз? — спросила она, перейдя к другой кабине, где был заперт шаттерлинг, которого считали Бархатницей. — Может быть, с тобой произойдёт то же самое через несколько минут. Я собираюсь так поступить. Нет, не просто собираюсь — жажду.

— Мы приняли меры, чтобы наша атака была безболезненной, как хирургическая операция, — сказал Грильз. — Мы не чувствовали ненависти или желания причинить вам страдания. Мы собирались сделать это быстро. Мы не чудовища.

— Так ты считаешь меня чудовищем?

— Посмотри на себя в зеркало.

— Скажи, почему вы на нас напали.

— С чего ты взяла, что мы знаем?

— Ты сослался на Лихниса, когда думал, что это не опасно для тебя.

— Мне сказали, что операция имеет какое-то отношение к пряди Лихниса. Это всё, что нам положено знать. Этого и так слишком много.

— Кто тебе сказал?

Я увидел, что в его глазах появился страх. Был ли это первый раз, когда Грильз намекнул, что работает на кого-то другого, на высшую силу? Если да, то он проговорился в совершенно неудачный для себя момент. Волчник не позволила бы сменить тему.

— Знаешь что, Волчник? И все вы? — Он смотрел на нас из кабины. — Я знаю, что где-то там есть зрители, я их чувствую. Я всё равно думаю, что мы можем победить. Есть способ уничтожить то, что от вас осталось. Будет забавно смотреть на то, как вы раздираете друг друга, как стая бешеных волков, пытаясь отыскать предателя. Может быть, даже не одного?

— Среди нас нет предателей, — сказала Волчник с бездумной уверенностью.

— Ты думаешь, что знала бы, если бы он был? — Грильз осклабился, как сумасшедший или как человек, которому нечего терять. — Один есть. Можешь мне поверить. Он или она это, я не скажу. Но он вполне может сидеть среди вас прямо в этом помещении. Он или она достоверно знает, что произошло и почему. Я бы даже поспорил, что они уже придумывают способ добить оставшихся до нуля независимо от того, что я расскажу.

— Дай мне имя, — сказала Волчник.

— Когда рак свистнет. Попробуй угадать. Продолжай допрашивать.

Она прикоснулась к ручке на пульте кабины Бархатницы.

— Имя.

— Что, если бы я сказал, что ты предала? Ты бы позволила себя допрашивать?

— Не надо, — сказал Бархатница.

Волчник взглянула на него устало и недоверчиво.

— Потому что ты мне всё расскажешь?

— Я знаю только то, что мы были должны вас убить.

— Кто снабдил вас гомункулярным оружием?

— Секретный склад, известный Марселленам. Большая часть пушек была демонтирована после окончания гомункулярных войн, но несколько штук сохранили на всякий случай.

Она повернулась к Грильзу.

— Это правда?

— Склад существовал. Но другие члены линии о нём не знали. Они не виновны.

— Это решит Содружество. — Волчник вернулась к Бархатнице. — Обо всём, что ты мне сообщил, я уже догадалась сама. Если ты не скрываешь ещё какую-нибудь информацию, ты полезен для данного расследования только как экспонат, чтобы продемонстрировать мою решимость.

— Нет, — сказал Бархатница.

Волчник начала двигать ручку влево, на этот раз медленно. Для нас пленник двигался всё быстрее и быстрее, как будто его била дрожь.

Внутри меня что-то взорвалось.

— Стой! — успел крикнуть я до того, как она сдвинула ручку до конца. — Нельзя же так.

Волчник взглянула на меня с ледяным презрением.

— У тебя есть предложение, Лихнис? Ты молчал до сих пор для большего эффекта?

— Ускорь себя, — сказал я, понимая, что время уходит. — Это можно обсудить в реальном времени.

— Мне и так удобно обсуждать.

Аконит встал, повернулся ко мне и примирительно поднял руки.

— Старик, оставь это нам. Мы держим всё под контролем.

— Ничего подобного. Волчник сжигает пленников, как уголь. Осталось только двое. Нельзя терять ещё одного.

— Чтобы рассказать правду, достаточно одного, — сказала Волчник и начала тянуть ручку дальше.

Я ускорил себя. Я сидел в комнате, наполненной восковыми фигурами, идеально похожими на людей. Я бросился через зал, прошёл через экран, обдавший меня электрическим покалыванием, на постамент. Волчник всё ещё смотрела на мой стул, но её лицо начало меняться — я как будто смотрел на очень ленивый оползень. Её голова начала поворачиваться, следуя линии, которую я прочертил в её системе отсчёта. Я разогнул её пальцы, державшие ручку, и сдвинул её к более высокому уровню стаза. Позади меня зашумели другие шаттерлинги, выходя из синхронизатора. Правая рука Волчник начала медленно двигаться к её собственному хронометру.

Аконит оттащил меня. На его лице было недоумение и разочарование.

— Зря ты так, старик. Мы обязаны тебе всем, но должны же быть какие-то границы.

Он прижал меня к стенке кабины с Бархатницей. Я мог бы вырваться, но Валериан держал меня за другую руку уважительно, но твёрдо.

— Она взбесилась, — сказал я.

Волчник очнулась.

— Отвали от меня, — сказал она мне.

— Ты дала волю своей ненависти.

— Они ненавидят нас. Почему мы не можем отплатить им той же монетой?

— Потому что мы Горечавки. Потому что это не достойно нашей хорошей репутации, которую мы берегли на протяжении шести миллионов лет.

— В твоём мире, а не в моём. — Она кивнула Акониту и Валериану. — Он хотел как лучше, но он не имеет права препятствовать процедуре. Уведите его из зала. Буквица может решить позже, как поступить с ним.

Буквица, который сидел молча до этого времени, встал и сказал:

— Извини, Лихнис, но подобное поведение просто не допустимо. Покинь зал, или мы тебя выведем. Мне бы не хотелось это делать, но если ты продолжишь требовать внимания к себе таким образом… — Он сделал рукой безнадёжный жест, означающий, что я не оставляю ему выбора.

— Может быть, в словах Бархатницы есть смысл, — ответил я. — Если здесь есть предатель, самый лучший вариант для него — смерть пленников. Тогда ему не надо бояться, что один из пленников раскроет его имя.

— Уйди, — настаивал Буквица, — пока ты не сказал что-то, о чём пожалеешь впоследствии. Я был о тебе лучшего мнения, Лихнис. Я думал, у тебя хватит воспитания смириться с наказанием, которое назначено Портулак, и не делать из этого повод для ссоры. Очевидно, я ошибался.

— Мы подверглись страшному нападению, — сказал я, — варварскому, без предупреждения. Мы имеем право искать справедливости, имеем право преследовать тех, кто причинил нам зло. Но это не значит, что следует переступать через любой моральный принцип, которому мы следовали раньше.

— Сейчас всё по-другому. И виноваты в этом они, а не мы.

В этот момент дверь в зал для допроса распахнулась настежь, показав кусочек розового имирского заката. С удивлением я заметил, что мы просидели внутри весь день. За дверью стоял шаттерлинг по имени Репейник, один из тех, которые были на патрулировании, с одним из аборигенов в маске и с крыльями.

— Мы заняты, — сказал Буквица.

— Подождёт, — ответил Репейник. — Имиряне нашли меня, как только я сошёл со своего корабля. — Он ступил в комнату, сопровождаемый имирянином, и закрыл дверь. — Я насчёт Минуарции.

— Что с ней?

— Она скончалась. — Репейник запнулся. Он с трудом выдавливал слова: — Видимо, она упала с балкона. Её нашли на наклонной поверхности колонны Благосклонности, ниже самого нижнего уровня Имира.

Флайер парил над ближайшей посадочной палубой, махая крыльями. Вечерело. Буквица первым вошёл во флайер, за ним последовали Репейник, Аконит и Донник. Затем сели Ситовник и Горчица, за ними Люцерна и я. Не успел я оторвать ногу от палубы, как флайер стартовал. Пугающая пустота открылась подо мной, когда я уселся в плюшевое кресло. Я вздрогнул, представив, что чувствовала Минуарция, когда падала, осознавая, что никакая сила во вселенной не остановит её падение. Мне случалось стоять на краю обрыва высотой в десять километров без поддержки каких-либо защитных устройств, и я понимал, что достаточно неловкого движения, чтобы свалиться. Но до встречи с Духом я никогда не падал, меня никогда не толкали. Даже в тот раз меня быстро подхватили и спасли, а Минуарцию нет. Знание, что твоя смерть не только неизбежна, но и математически доказана, навевает особенный ужас. Я надеялся и молился, чтобы оказалось, что Минуарция была мёртвой или без сознания до падения, но меня грызло подозрение, что наверняка мы этого не узнаем.

— Если бы она упала с другой башни или с моста, то могла бы пролететь между выступами, — сказал Горчица. — Она могла бы выжить, если бы упала на песок, не так ли?

Лимакс, имирянин, оглянулся.

— Боюсь, нет. Если бы удар не убил её немедленно, то она бы, вероятно, вызвала лавину и задохнулась под песком, и если бы она не закопалась в него немедленно, то её кости были бы раздроблены. Это был бы неприятный способ смерти, уверяю вас.

— Можно подумать, этот приятен.

Лимакс ответил с траурным лицом:

— Нет, шаттерлинг. Вы правы. Я хочу сказать, что могло быть хуже.

Я вдруг осознал, в каком скверном положении оказались имиряне. Истирание линии забрало ещё одного из нас. Это плохо, если нас тысяча, но неизмеримо хуже, когда от нас осталась одна двадцатая от прежнего количества. Но на самом деле этот процесс начался с засады. Какими бы ни оказались обстоятельства падения Минуарции, её смерть была лишь эпизодом этого длинного, смертоносного сценария. С другой стороны, для имирян мы были гостями, путешественниками, которые сдались на их милость. Они разрешили нам жить в своём городе, совершенно свободно передвигаться между Имиром и другими поселениями в обмен на то, что мы будем подчиняться их законам. Мы с Портулак могли найти Духа Воздуха и без разрешения магистрата, и без неохотного содействия господина Джинкса, но мы показали имирянам, что подчинимся, если они откажут, что мы не будем добывать силой то, что хотим. Мы оставили свои корабли с роботами-помощниками и оружием в космосе и взяли на планету только устройства для минимального комфорта. Если бы здесь был слёт, то вся структура, весь город был бы превращён в машину, оберегающую нас от несчастных случаев. В таком случае разбиться насмерть было бы невозможно. Да что там, чтобы поцарапать локоть, пришлось бы постараться.

Самый низкий населённый уровень башни находился на сто метров выше. Он был прикреплён к колонне Благосклонности подпорками без окон, изъедеными погодой, как крепостные стены замка. Тело Минуарции лежало примерно на пятьдесят метров ниже подпорок, остановившись на полочке, которую образовали узоры на эбеновой поверхности колонны. Или её тело отскочило после первого удара, или что-то отклонило её во время падения.

Имирский флайер остановился на десять метров ниже места, где лежала Минуарция. Мы осторожно вышли, сутулясь из-за облаков пыли, которые гнал ветер, и тщательно выбирая место, куда поставить ногу. Мы были на безопасном расстоянии от обрыва, но я не был уверен, что отделаюсь испугом, если поскользнусь на покатой, мраморно-гладкой поверхности. Как отряд муравьёв, восходящий на ствол поваленного дерева, ползли мы к разбитому телу нашей сестры.

Состояние Минуарции было хуже, чем я предполагал, хотя Репейник предупредил меня, что приятного мало. Падение раздробило тело, вывернуло конечности. Одну ногу заломило вдоль тела, под позвоночник, другую выгнуло под неестественным углом. Руки были сломаны в нескольких местах, через дыры в одежде была видна искромсанная, окровавленная кожа, из локтя и бедра торчали кости — я понял, что её тело отскочило от стены здания или поверхности колонны. От головы мало что осталось. Лицо превратилось в красную массу, слишком абстрактную, чтобы вызвать отвращение, не говоря о том, чтобы узнать. Однако, пряди волос, которые ветер ещё не успел прилепить к кровавому месиву, определённо принадлежали ей. Не в силах противиться побуждению, я протянул руку и погладил её локон, белый и чистый, как лунный свет. То, что это Минуарция, а не другой человек с похожими волосами, можно было подтвердить по множеству колец на руке. Рука уцелела и как бы тянулась к кому-то, словно она просила, чтобы её утешили.

— Минуарция, — сказал я, ощущая, как осознание реальности накатывает на меня. Внутри меня открылась чёрная дыра, через которую дохнуло смертью вселенной.

Ситовник, стоявший рядом со мной, положил руку мне на плечо.

— Кто бы это ни был, — сказал он тихо, чтобы его слышал только я, — мы его найдём. Мы не подведём Минуарцию — мы отомстим за неё.

Горчица выдавил машинный гель себе на руку, покрыв её чёрными линиями. Он стал на колени, наморщив лицо от ветра и сосредоточенности, и раскрыл ладонь над комком, который когда-то был головой Минуарции.

— Я ничего не чувствую, — сообщил он через несколько секунд. — Конечно, надежды мало, но, если бы я не проверил…

— Ты правильно сделал, — сказала Люцерна.

Заговорил Буквица:

— Следует изучить грубую структуру её мозга: знания, которые она не записала в астротеку, мысли в момент смерти. Возможно, что-то обнаружится.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал я.

Извлечь информацию из мозга затруднительно, даже если человек умер только что, а тем более если он разбился вдребезги несколько часов назад. Внезапно до меня дошло, насколько мы жалкие и слабые на самом деле. Мы можем двигать миры, окружать звёзды кольцами, носиться сквозь пространство и время. Минуарции это не поможет. Несколько часов назад в её черепе жила человеческая душа, а сейчас никакая сила во вселенной не может её воскресить. Мы были похожи на обезьян, которые сидят возле потухшего костра и недоумевают, куда ушли тепло и свет.

— Не стоит делать преждевременные выводы, — сказал Буквица. — Она могла упасть по неосторожности, а не из-за того, что её толкнули.

Я стоял позади, и локоны Минуарции висели на моих пальцах.

— Ты серьёзно в это веришь? — спросил Аконит.

— Поверить в это не труднее, чем в то, что её убил один из нас.

— Так разберись, — сказал я. — Мы подозревали, что замешан один из Горечавок, начиная с засады. Вот тебе ещё одно подтверждение.

— Она была одной из нас. Можешь ты убить меня, зная, что делаешь, зная, кто я такой, что я видел и совершил, сколько я жил? — Буквица посмотрел на меня так, чтобы утвердительный ответ стал невозможным. — Мы пережили самые важные вехи истории. Несколько тысяч лет задокументированной истории до нашего появления были банальным прологом. Настоящая история началась тогда, когда родилась Абигайль.

— Мы, как книжные черви, прогрызли ход в книге истории, — сказал я, вспомнив, как описал меня куратор Бдительности. — Это не то же самое.

— Но мы знаем, кто мы, насколько ценны наши жизни. Я не смог бы убить тебя, Лихнис. Допустим, я не одобряю твоих дел и то, как ты попираешь традиции линии, но, тем не менее, я не могу тронуть и волос на твоей голове. Это как уничтожить памятник, отравить хрупкую экологическую систему… акт вандализма, а не просто убийство. Я не сомневаюсь, что ты так же относишься ко мне.

— Конечно, — зло сказал я, — потому что я не этот убийца. И ты тоже нет, если ты правда это чувствуешь. Но, очевидно, кто-то не чувствует. Он считал Минуарцию препятствием, которое ему устранить так же легко, как нам выбросить мусор.

— Значит, это не наши люди. Как бы они ни были похожи на нас внешне, в глубине души они не являются Горечавками.

— Хотел бы я верить в это.

Буквица оглянулся. Я проследил за его взглядом и увидел, как флайер Горечавки — та же модель с открытым верхом, которая возила Портулак и меня к Духу — снижается к нам.

— Надо забрать её обратно на орбиту, — сказал Буквица. — Я могу просканировать её на борту «Голубянки прекрасной».

— Она умерла, — сказал я.

— Мы должны попытаться, — он сказал так яростно, что мне показалось, что он на грани нервного срыва. Я вспомнил, как он обрадовался, когда я перечислил ему, каких шаттерлингов мы спасли. Я переживал из-за смерти Минуарции, но точно так же должны были переживать все наши, включая Буквицу. Количество Горечавок уменьшилась до пятидесяти одного живого шаттерлинга, и кто-то из них, вероятно, планирует уничтожить остальных.

Флайер сел. Я рассматривал Минуарцию, прищурив глаза, и вспоминал её за завтраком. Казалось, что с тех пор прошла вечность, жизнь тогда была проще, а мир ярким и красочным.

Ветер усилился, и пыль жгла мне щёки.

### Глава 20

В ту ночь Лихнис был очень тихим. Я так же, как и он, горевала о смерти Минуарции и злилась, но всё же в его печали был компонент, который я не разделяла. Я знала, что она ему нравилась — я достаточно часто замечала взгляды, которые он украдкой бросал на неё. Минуарция также прекрасно знала о его чувствах — это было видно в её манере разговаривать с ним: привлекательная смесь веселья и надменности, которая ей так хорошо удавалась. Эта манера выражала её презрение к осторожным заигрываниям Лихниса, но в то же время отмеренную, осторожную благосклонность. Её взгляд говорил: «Ты смеешь надеяться, что я считаю тебя настолько же интересным, как ты меня? А знаешь, именно эта смелость делает тебя интересным для меня, хотя и временно». Пожалуй, его заигрывания были просто увертюрами к спектаклю, который он не планировал доводить до конца. Она ему очень нравилась, очень интриговала, но я не думаю, что это восхищение когда-либо толкало его на что-то большее: переспать с ней или хотя бы продлить один из этих формальных поцелуев, которыми обменивались шаттерлинги. Мне следовало бы чувствовать ревность, несмотря на невинность его намерений. Однако, я так и не смогла заставить себя враждовать с Минуарцией. И это было хуже всего.

Сейчас я была рада — не тому, что она умерла, а тому, что я никогда не испытывала к ней ненависти, никогда не пыталась свести счёты. Я страшно хотела найти того, кто её убил, и сотворить с ним что-нибудь невообразимое.

Роботы встретили меня утром, до завтрака.

— Мы слышали эту ужасную весть, — сказала Каденция.

— Ужасную, — откликнулся Каскад. — После всех ваших несчастий потерять ещё одного члена своей линии — словами не выразить глубину нашего сочувствия.

— Спасибо, — сказала я.

— Как мы понимаем, вы планируете какую-то церемонию, — сказала Каденция.

— Заупокойную службу. Скорее всего, её назначат на завтра или послезавтра. Единственная задержка — надо извлечь информацию из её мозга.

— Эта церемония является семейным делом? — спросил Каскад.

— Обычно да, но я не знаю, как будет в этот раз. Наши гости вовлечены в происходящее: все мы жертвы неизвестного врага, все мы знали Минуарцию, включая вас. Мне кажется, на церемонию будут приглашены все, включая имирян. Обстоятельства необычные, сами понимаете. Обычно тело отсутствует. Обычно мы умираем далеко от дома, в тысячах световых лет от другого шаттерлинга. Шаттерлинга отмечают как отсутствующего на следующем слёте, и, если он не появится на слёте после этого, его считают мёртвым. Потом проводят церемонию, потом одному из нас поручают построить мемориал. Смерть, которая произошла больше цикла назад, воспринимается как историческое событие. С Минуарцией по-другому. Мы принимаем её смерть близко к сердцу.

— Если есть какое-то затруднение, в котором мы можем помочь, не стесняйтесь нас просить, — сказала Каденция.

— Я передам Буквице ваши слова. Я уверена, что он уже приступил к организации службы.

Если роботы и почувствовали в моём голосе резкость и обиду на Буквицу за то, что он принимает все ключевые решения единолично, то из благопристойности не показали это.

— Учитывая развитие событий, вероятно, будет лучше, если мы отложим наше отлёт, — сказал Каскад. — Мы по-прежнему спешим, но также хотим оказать уважение Минуарции, если ваша линия позволит.

— Я в этом не сомневаюсь. Благодарю, что вы смогли найти такую возможность.

— Мы помним то внимание, которое вы оказывали Гесперу, — сказала Каденция. — Ответить тем же — это наименьшее, чем мы можем отплатить.

Я поблагодарила роботов за их доброту.

Атмосфера завтрака была гнетущей. Мы хотели поговорить о миллионе вещей, но никто из нас не осмелился нарушить тишину. Даже Буквица держал свои планы при себе и заговорил только в конце завтрака. Все наши мысли вращались вокруг подозрения, что убийца Минуарции, очень возможно, сидит с нами за одним столом и имитирует горе.

— Похороны Минуарции состоятся завтра, — сказал Буквица. Нам показалось, что на этом он закончил, но потом он почесал подбородок и добавил:

— Сегодня Волчник продолжит допрос. Поскольку события вынуждают нас торопиться, я разрешил ей вывести двоих из стаза.

— Тогда может случиться так, что мы потеряем обоих, — возразил Лихнис.

— Мы пойдём на этот риск, но я не думаю, что он велик. Состояние кабины с Грильзом лучше, чем той, где Бархатница. Очень вероятно, что хотя бы одного мы вытащим неповреждённым. — Нахмурившись, Буквица твёрдо посмотрел Лихнису в глаза. — Если ты не отказался от своего мнения, вероятно, будет лучше, если ты не придёшь на допрос.

Вытирая пальцы салфеткой, Волчник сказала:

— Лихнис может присутствовать, если хочет, но тогда пусть не мешает мне.

— Мне всё равно, — сказал Лихнис. — Я найду себе занятие лучше, чем наблюдать, как ты издеваешься и пытаешь пленников.

— Поскольку они не хотят раскрыть сведения добровольно, я не вижу других способов. — Волчник сложила салфетку, водрузила её обратно на стол и продолжила: — Вообще-то это не имеет значения. Как сказал Буквица, мы завершили эту стадию. К обеду у меня в руках будут живые тела, ну, хотя бы одно тело.

— Или ни одного, если тебе не повезёт.

Она пристально посмотрела на него, не моргнув ни разу.

— Аппарат для секционирования готов. От всей души приглашаю тебя посмотреть на процедуру.

— Мы все будем, — сказал Буквица. — В этот раз никаких отговорок, кроме патрулирования. Это касается и тебя, Портулак.

— Скажи ещё, что я не имею права отворачиваться, — съязвила я.

— Я хочу, чтобы присутствовали все. Мы будем изучать ваши реакции, замечать, кто чувствует себя неуютно.

— Это про меня, — сказал Лихнис.

— Я не думаю, что сейчас подходящее время для шуточек, — сделал предупреждение Буквица.

Лихнис почувствовал, что сказал достаточно, пожал плечами и встал из-за стола. Я последовала за ним к перилам, чтобы нас не услышали другие. Этим утром мы говорили очень мало. Когда я проснулась на рассвете, он уже сидел на стуле на балконе, глядя на тёмные серебристые дюны и вытирая слёзы из покрасневших глаз.

— Мы выберемся, — сказала я ему.

Он взял мою ладонь и сжал пальцы.

— Я сам повторял это себе много раз, но я всё равно сомневаюсь. Мне легче поверить, что завтра линия Горечавки исчезнет.

— Именно в такое время нужно собраться с духом. Темнее всего перед рассветом, и всё такое.

Лихнис не смотрел на меня.

— Обойдусь без банальностей.

— Знаешь, похожая поговорка существовала почти в каждой человеческой культуре. И на это есть причина. Иногда надо просто взять себя в руки и продолжать делать своё дело, верить, что будет лучше. Чтобы выжить. В истории был миллион узких мест, когда могла наступить катастрофа, если бы мы опустили руки и смирились с неизбежным. И мы бы прекратили существовать, если бы не кучка нерациональных, упрямо оптимистичных людей, которые цеплялись за ниточку надежды.

— Я цепляюсь, можешь не сомневаться. Вот только ниточка постепенно перетирается и становится тоньше.

— Значит, мы должны держаться ещё крепче. Дела пойдут на лад. Мне жаль Минуарцию, но, с другой стороны, мы напали на след. Они боятся настолько сильно, что убили её. Следовательно, она докопалась до какой-то очень важной информации.

— Которая теперь потеряна навсегда.

— Кто-то продолжит её работу. Конечно, Минуарция была квалифицированна больше всех для восстановления твоей нити, но из этого не следует, что никто не сможет закончить её работу. Просто это потребует больше времени.

— Может быть, предателю нужно именно это — небольшая задержка, после которой информация будет бесполезна.

Я поёжилась, так как не могла придумать хорошего ответа.

— Я знаю, что ты чувствовал к Минуарции. Твоё сердце разбито.

— Ты ненавидишь меня за это?

— За то, что она тебе нравилась? С моей стороны это было бы мелочно. Особенно сейчас. Она была одной из лучших Горечавок. Ещё она была красивой — не думай, что я не замечала. Мне трудно обвинять тебя в том, что ты ей восхищался.

— Мне повезло, что ты со мной. Что бы я ни чувствовал к Минуарции, мне даже не приходило в голову сравнивать…

— Знаю, — сказала я и приложила палец к его губам, чтобы он замолчал. — Ты не обязан это говорить. Никогда. Просто… не уходи, хорошо? Никогда.

— Я никуда не уйду, — сказал Лихнис.

## Часть 5

Я держала в руках письмо. Оно было на самой хорошей бумаге, какую мне довелось видеть, гладкой, как щенячье ухо, и надушенной так же изысканно, как подушка куртизанки. Бумага пахла сиренью, и миндалём, и редкими специями с Дальних островов — архипелага, который лежал на самом краю известного мира, за Королевством, за окраинными империями, за Щитовыми горами, за опоясывающими морями, за опасными просторами океана Белого Кракена. На письме была восковая печать с гербом графа Мордакса, специально придуманным так, чтобы нагнать страху на получателя: решётка, сделанная из костей. Я сломала печать ногтем и развернула шелестевший документ. Моё сердце стучало в ожидании неизбежных дурных вестей.

Я не была разочарована, если этими словами уместно описать мои чувства. Письмо было от моего сводного брата, графа Мордакса лично. Стиль его был элегантным и властным, как всегда. И любовные письма, и смертные приговоры он писал одинаково. Это письмо не было ни тем, ни другим.

Письмо сообщало, что моя фрейлина, которая находится в плену в Чёрном замке, будет казнена, если я не раскрою местонахождение Калидриса. Кроме этого, способ казни будет соответствовать длительности моего ослушания. Чтобы пощадить её, я должна ответить в течение нескольких часов; чтобы облегчить пытки — в течение дня; если ответ задержится дольше, я отдам её на медленную и мучительную смерть.

— Я не могу так поступить, — сказала я камергеру Добентону.

Мы были в моей комнате для совещаний, где тяжёлый дубовый стол прогибался под грудой карт и военных планов, под акрами тяжёлого пергамента и кожи. Комната была тёмной, со сводчатым потолком, с маленькими окнами, которые были закрыты решётками, чтобы помешать шпионам и наёмным убийцам. Свечи еле разгоняли угрюмый, армейский мрак. Ничего хорошего не замышляли под этими сводами, только убийство и расправу. Рядом с Добентоном стоял командующий армией Цирлус.

— Я надеялась, что мне не придётся предавать Калидриса. Это будет подлая награда за всё, что он для нас сделал, — сказала я.

Цирлус дотронулся до алой полосы, оставшейся от старой раны, полученной на дуэли.

— Миледи, вы не можете предать Калидриса даже при желании. Даже мои лучшие шпионы не знают, где сейчас прячется волшебник. Произошло так, как он хотел: он исчез и для своих врагов, и для своих друзей.

— Калидрис должен оставаться среди людей, — сказала я. — В этом его сила и его слабость. На свете нет волшебника, настолько же могущественного, как он. Но пламя волшебства — необычная штука. Оно пропитывает разум человека, который владеет волшебством. Один волшебник видит разум другого волшебника, как маяк, пылающий в ночи. Единственное спасение, единственный способ спрятаться — это окружить себя низшими умами. Никто не свободен от волшебства, все мы содержим его примесь в небольшой степени. Наши умы не пылают так ярко, но мы можем спрятать Калидриса. В городах и даже деревнях он может окружить свой раскалённый ум тлеющими умами других людей. Тогда найти его будет трудно даже другому волшебнику. В этом его сила. Но в этом же и слабость, так как ему опасно путешествовать даже в компании, если она небольшая. И если такой человек, как Мордакс, захочет найти Калидриса, ему нужно всего лишь предать мечу каждую деревню в Королевстве, пока он не вынудит волшебника раскрыть себя.

— Уже были донесения о том, что банды поджигают посёлки и деревушки вдоль западной границы Леса теней, — сказал Добентон. — Они ездят на лошадях с востока и говорят на вульгарном жаргоне разбойников…

Я угрюмо кивнула.

— Можно не сомневаться, что за этим стоят люди Мордакса. Скорее всего, они будут поступать таким образом с каждым поселением, в котором заподозрят укрытие Калидриса. Наша армия ослабела, и мы не можем защитить всех. — Я положила ненавистное письмо, этот гнусный надушенный лист бумаги, которого касались перо и руки моего сводного брата. — Я не дам жечь мою страну. Неужели вы думаете, что после того, как казнят фрейлину, граф Мордакс оставит нас в покое?

— Боюсь, миледи права, — сказал Добентон. — Но что это меняет? Мы не можем найти Калидриса.

— Я могу, — сказала я.

— Каким образом? — спросил Цирлус.

— Благодаря тому, что Людмила дала мне чертежи своих кораблей, — брякнула я.

Добентон нахмурился:

— Миледи?

Мне стало стыдно за детскую выходку, хотя слова вылетели раньше, чем я успела подумать. Людмила Марселлен была плодом моего воображения, принцессой из другого измерения, где замки стоят в небесах и ковчеги летают между звёздами.

Она не была реальной.

— Прошу меня извинить, — проговорила я, — за эту нелепость, которая вызвана недостатком сна.

— Конечно, миледи, — сказал Цирлус. — Но Калидрис…

— Я могу связаться с ним. Уезжая, он подарил мне одну вещь.

Из складок платья я достала свой набор для шитья, прямоугольный и украшенный вышивкой. Добентон и Цирлус внимательно рассматривали его, не зная, что я задумала. Я разложила его половинки на коленях. Иголки, булавки, напёрстки и вышивки лежали так, как я их оставила.

— Миледи? — снова сказал Добентон.

Мои пальцы скользили по ряду иголок, пока не нащупали самую маленькую, которую я специально не использовала. Я вытянула её из кармашка.

— Вот эту вещь дал мне Калидрис, — сказала я, подняв иголку повыше, чтобы хорошо рассмотреть. По ней бегали блики от свечей. — Хотя она похожа на другие, есть важное отличие. Калидрис наложил на неё заклятие. Она связана кровью.

— Я не знаком с этим термином, — признался Цирлус.

— Я тоже не знала, пока мне не объяснили. Это магия. Калидрис понимал, что должен спрятаться, поэтому он ушёл в люди, чтобы погрузиться в море тусклых умов. Но его мудрость подсказала ему, что может наступить время, когда Королевство будет нуждаться в нём, так как подвергнется такой опасности, что спасти его сможет только магия Калидриса.

— Магия Калидриса чуть не разорвала мир на части, — с побледневшим лицом сказал Добентон.

Я разделяла его опасения. Тёмное искусство Калидриса открыло дверь в преисподнюю.

— Значит, его магия достаточно сильна, чтобы сохранить мир целым, когда другая сила рвёт его на куски. Калидрис это знал: он не дурак, и никто лучше него не знает опасность магии. Тем не менее, он дал мне эту иголку. С помощью неё я могу призвать его. Достаточно проколоть кожу и выдавить каплю крови, и Калидрис услышит мой зов.

— Как?

— Невидимая иголка уколет его палец, и потечёт кровь. Тогда он обратит свой взгляд на Облачный дворец и поймёт, что я в нём нуждаюсь.

— Вы это сделаете? — спросил Цирлус.

— Другого выхода нет, — сказал Добентон.

— Совсем недавно вы не были так уверены, — сказала я.

— Лучше освободить магию Калидриса, чем смотреть, как Королевство разоряют шайки графа Мордакса. — Добентон устало вздохнул. — Это сделка с дьяволом, но я не вижу другого выхода.

— Потому что его нет, — сказала я. — Нам нужен Калидрис.

— Чтобы отдать его Мордаксу в обмен на фрейлину и безопасность наших граждан? — спросил Цирлус. — Я уверен, что можно придумать что-то другое. Как насчёт Реликтуса, незадавшегося ученика? Он в наших руках. Он может помочь нам?

— Калидрис заставил меня поклясться, что я никогда не обращусь за помощью к Реликтусу, даже в самый грозный час. Он никогда не доверял этому ученику. Он говорил, что его талант тёмный и искривлённый.

— Калидрис не мог предвидеть обстоятельства, в которых мы окажемся, — возразил Цирлус.

— Это не имеет значения. Я не собираюсь отдавать Калидриса Мордаксу. Граф всё равно не сдержит обещания. Я знаю его лучше, чем вы. Знаете, нас когда-то собирались поженить.

— Миледи, граф — ваш сводный брат, — мягко сказал Добентон.

Несколько секунд я была в замешательстве. Я была уверена, что меня прочили в жёны графа, пока тёмные политические махинации не сделали помолвку невозможной. Как я могла изучить его голос и движения, узнать его неспособность держать слово, если я не вращалась в его круге на роли будущей жены?

— Он часто прилетал и играл со мной, — сказала я и запнулась, когда бессмысленность моих слов дошла до меня. — Я помню его корабль, его роботов…

— Миледи нуждается в сне, — сказал Добентон. — Беспокоясь о своём народе, она довела себя до изнеможения.

Цирлус глянул на меня. Я не помню, сказал ли он своё мнение.

— Калидрис должен вернуться к нам, — сказала я ещё более твёрдо. — Не как выкуп за мою фрейлину, а чтобы использовать свою силу против Мордакса. Ни один советник в Дворце не верит, что наши враги в Чёрном замке будут соблюдать условия договора.

— Это правда, — признал Добентон.

— Я уже могу мыслить ясно. Пришло время принять решение.

— Решение за вами, — сказал Цирлус.

— Правильно, — ответила я. — Так было и будет.

Я уколола палец иголкой и выдавила каплю чистого алого цвета. Боли не было. Где-то в моём Королевстве Калидрис, могущественнейший из волшебников, понял, что ему предстоит выполнить работу, которая, возможно, даже ему окажется не по силам.

### Глава 21

— Нет, ты не простачок, — Волчник кричала так, что её голос был хорошо слышен в зале, хотя она обращалась к пленнику, а не к нам. — Ты повидал всякое. Ты правильно угадал, что я собираюсь с тобой сделать.

— Так не тяни с этим, — огрызнулся Грильз. — Я подыхаю от скуки.

Его перенесли на открытый воздух, на один из самых больших балконов в башне. Его вывели из стаза. Волчник не удалось сделать то же с Бархатницей, и тот превратился в ещё одну кучку пыли. Но с Грильзом ей повезло. Её надежда на то, что его кабина в лучшем состоянии, чем остальные, оправдалась. Он выдержал переход в реальное время без осложнений, и сейчас находился в руках Горечавок в прямом и переносном смыслах.

По крайней мере, так было несколько мгновений. Опасаясь, что он наложит на себя руки или сделает себя непригодным для допросов, Волчник распорядилась запихнуть Грильза в смирительную оболочку, предварительно освободив от одежды. Эта сложная вертикальная конструкция представляла собой каркас, наполненный машинным гелем. Она напоминала прозрачную ледяную глыбу. В ней он мог дышать и разговаривать, но не мог сбежать оттуда. Мы решили, что если бы в его организме было устройство для самоубийства, то он бы уже активировал его внутри кабины для стаза во время одного из допросов.

Аппарат для секционирования стоял в центре, и оболочка, куда заточили Грильза, была его частью. Над ней парили прямоугольные панели, расположенные кругом, и каждая панель имела ту же высоту и ширину, что и конструкция вокруг оболочки. По верхнему краю каждой панели шли ребристые серые пульты с регуляторами и электроникой, которая могла понимать команды Волчник. Всё это было изготовлено синтезаторами по старинным чертежам.

Гель проник в его лёгкие и подключился к нервной системе. Он питал его кислородом и информацией, давал ему дышать, двигаться в некоторых пределах и слышать, что говорит Волчник. Мы видели, как вздымается и опускается его грудная клетка, как его глаза следят за Волчник, которая меряет шагами комнату.

— Я убила трёх твоих подельников, — говорила она, — и, не задумываясь, убила бы тебя, но обстоятельства изменились. Одна из наших умерла. Её убили прямо перед тем, как она приблизилась к раскрытию жизненно важной информации. Поэтому я не собираюсь тебя убивать, по крайней мере, до тех пор, пока не высосу из тебя все соки. Возможно, тогда я потеряю интерес. Ты для меня стоишь не больше, чем информация в твоей голове. И я добуду её — если понадобится, по кусочкам.

— Делай что хочешь. Это тебе ничего не даст.

Волчник посмотрела вбок.

— Опустите первую панель.

По её команде одна из обращающихся вокруг аппарата панелей отделилась от группы и снизилась так, что зависла прямо над потолком кабины. Секунду она повисела неподвижно, потом кивок Волчник заставил её опуститься в кабину, разрезав невидимое стекло и разделив гель чистой вертикальной линией. Полупрозрачный край ползущей панели был едва виден.

— Ты будешь чувствуешь, как она режет тебя, — говорила Волчник пленнику. — Боль будет не такой сильной, как ты думаешь, потому что панель восстанавливает нервные связи сразу после того, как разрезает. Тем не менее, она оставит после себя будоражащее ощущение неуютности. Ты будешь чувствовать, как холодное острое лезвие проходит через твою душу. И ты будешь понимать, что там, где оно прошло, часть тебя находится по одну сторону стекла и другая часть — по другую.

Панель начала разрезать его череп так, что лицо оказалось с одной стороны стекла, а уши и затылок с другой. Она ползла вниз со скоростью примерно сантиметр в секунду, почти равномерно, иногда стопорилась, видимо, наткнувшись на более плотную или сложную биологическую структуру.

Мне было известно, что толщина панели несколько микрон; тем не менее, она отделяла две половины тела так же надёжно, как металлическая гильотина. Человек не умирал — и даже мог думать, хотя его мозг разрезали на две половинки — благодаря тому, что стекло передавало через себя важнейшие биологические функции, так что поверхности половинок сообщались между собой. Насколько я понимал, небольшая часть биологического материала проходила через стекло без изменений, остальное разбиралось на атомы и основные молекулы, включалось в гибкую, адаптирующуюся матрицу стекла, затем перемещалось и собиралось в другом месте (на одной стороне или другой) в соответствии с циркулирующими паттернами, которые прерывало стекло. То же самое происходило с электрическими и химическими сигналами, которые обеспечивали работу синапсов.

Стекло прошло через голову и начало разделять тело на уровне плеч и грудной клетки. Выражение лица изменилось, но совсем немного, так что можно было принять это за игру тени от облаков, которые бежали над пьяццей. Машинный гель позволял пленнику двигать лицевой мускулатурой лишь настолько, чтобы было заметно беспокойство, пожалуй, даже ужас, от того, что с ним делают. Даже если бы он захотел всё рассказать, Волчник в этом уже не нуждалась.

Я, загипнотизированный, смотрел с отвращением, как стекло секционирует пленника. Дойдя до фундамента кабины, стекло остановилось. Мы больше не видели границ стекла, поэтому казалось, что пленник вернулся в прежнее, цельное состояние. Иллюзия была недолгой — Волчник махнула рукой в сторону кабины, и её половины разъехалась, открывая внутренности человека, как книгу с сочными иллюстрациями. Каждая часть кабины содержала половину пленника. Видимо, панель разделилась на два более тонких слоя, которые удерживали ткани, мускулы, сухожилия, кости, текущие жидкости тела, всю мешанину розовых, и белых, и красных, и печёночно-фиолетовых прожилок. Картины на двух секциях были точными зеркальными отражениями друг друга. И картины были живыми, так как человек всё ещё жил и дышал. Через стекло было видно, как вздымается и опадает его грудная клетка, были видны очертания плевральной полости, пульсирующее сердце, разрез которого походил на цветок, который быстро распускался снова и снова.

Волчник позволила нам рассматривать его некоторое время, затем развернула переднюю секцию с лицом так, чтобы она смотрела на заднюю секцию.

— Это ты, — сказала она пленнику, демонстрируя анатомический экспонат, в который тот превратился. — Это не проекция, это настоящий ты. Тебя разрезали посредине стеклом. Необходимо, чтобы ты это понимал. Подтверди это кивком. Машинный гель позволит это движение.

Наверное, у человека за стеклом не было другого выхода, или, может быть, его заставила кивнуть его машинная оболочка. Когда его голова наклонилась, другая половина повторила движение без видимой задержки. Когда половинка головы вдавливалась в стекло, по нему бежали извивающиеся разводы тканей мозга и черепа.

— Этот кивок был твоим последним сознательным движением, — сказала Волчник. — Ты будешь продолжать дышать, и кровь будет продолжать струиться по твоему телу, но положение твоего тела будет зафиксировано. Конечно, ты сможешь говорить. Не хватает только твоего желания. — Она обернулась к залу, играя на публику. — Секционирование продолжится до тех пор, пока ты не перестанешь существовать физически, точнее, ты превратишься в несколько сотен вафельно-тонких слоёв между стеклянными пластинами; и будь уверен, что я не побоюсь это сделать. Ты можешь прекратить это, сообщив нам информацию, которую мы хотим знать, в такой форме, чтобы её было можно проверить.

— Мне нечего тебе сказать, — ответил он прежним голосом. Было странно слышать нормальный голос от получеловека.

Волчник кивнула, как будто ожидала такой ответ.

— Ты бы разочаровал меня, если бы сдался так рано, — сказала она.

Ещё две панели спустились с орбиты и зависли над половинками пленника параллельно первому разрезу.

Волчник разрезала пленника второй раз. Она делала это снова и снова в геометрической прогрессии.

Я повернулся, чтобы уйти с пьяццы. Думаю, я был одним из первых. Портулак, должно быть, уже ушла.

Когда постановили, что по останкам Минуарции больше ничего нельзя узнать, её тело было вынесено на летающей платформе для всеобщего обозрения. Платформу немного наклонили вперёд, чтобы всем были видны её раны и чтобы факт её смерти ни у кого не вызывал сомнений. Раны Минуарции в основном не трогали, но положение её тела немного изменили. Под полупрозрачным покрывалом было видно, что её руки сложили по бокам, ноги выпрямили, кости вправили обратно под кожу, смыли кровь с ран, и, хотя от её лица почти ничего не осталось, голова была повёрнута так, как если бы Минуарция выжидательно смотрела вверх, в вечернее небо. Платформу сопровождали четыре шаттерлинга, пока она не остановилась над блоком размером со стол и не опустилась медленно на место. Остальные выстроились в круг, подняв факелы, и подошли к Минуарции, собравшись в небольшую толпу вокруг неё. На церемонии присутствовало пятьдесят шаттерлингов, а не пятьдесят один, так как один шаттерлинг — в тот момент Пажитник — всегда был на патрулировании и отсутствовал на Невме. Но факелов было пятьдесят один: один цветок пламени для каждого выжившего шаттерлинга. Лишний факел передавали из рук в руки как символическое признание того, кого не было на похоронах.

Свидетели — шаттерлинги из других линий, наши гости и сановники Имира и других городов Невмы — стояли на почтительном расстоянии на круговом возвышении. Они были в трауре. Наша одежда тоже соответствовала случаю — чёрная, лишённая пышности, за исключением еле видимых чёрных цветков. Портулак зачесала свои волосы назад и скрепила простой заколкой с цветком. На ней не было бижутерии или косметики, как и на остальных. Воздух был холодным, но мы запретили одежде согревать нас или помогать держать факелы. Я явственно ощущал тяжесть своего факела, словно он становился тяжелее, сгорая.

Я не удивился тому, что Буквица сам решил сказать речь над телом Минуарции. В первый раз я не злился на его нахальство. Я знал Минуарцию так же хорошо, как и все остальные, даже если и не был близким другом. Её близкие друзья погибли в ловушке — меня в лучшем случае можно было считать близким знакомым. Я чувствовал некоторую обязанность по отношению к ней, так как был убеждён, что некоторые стороны её характера я понимал лучше, чем кто-либо другой, но я не хотел ранить Портулак, распространяясь о моих чувствах к Минуарции. Между нами не было ничего, кроме возможности чего-то, и сейчас даже это исчезло. Кроме того, моё знание традиций нашей линии не было исчерпывающим. Как мы сообщили роботам, подобные похороны случались исключительно редко — обычно тело отсутствовало, и не было надёжных свидетельств того, что шаттерлинг на самом деле умер.

Речь Буквицы была краткой. Он сказал, что, хотя смерть Минуарции бросила длинную тень на остатки нашей линии и обстоятельства её смерти пока ещё расследуются и могут привести к неприятным открытиям, это не причина не вспомнить замечательную жизнь, которую она прожила. Она видела и творила великие дела, она касалась бесчисленных жизней, она хранила нить памяти в течение шести миллионов лет, её любили, ей восхищались, ей завидовали. Он рассказал о десятке значительных вех её жизни, сдувая пыль с событий, которые произошли много циклов назад.

Я напрягся, предчувствуя, что слова Буквицы вызовут у меня негодование, но (к моему запоздалому раздражению) я не нашёл, к чему придраться. Позже, когда на небе демонстрировали фильм по жизни Минуарции, я размышлял об этой речи и не нашёл, что я мог бы изменить, или подчеркнуть, или исправить. Итоги её жизни в изложении Буквицы несли отпечаток чистой простоты хайку, они были заботливо собраны и отполированы, и он изложил их с убеждённостью, уважением, и, пожалуй, духом той любви, о которой говорил. Меня всё ещё возмущала та дерзость, с которой Буквица взял управление линией в свои руки, но, когда он говорил о Минуарции, я отказался от всяких подозрений, что её убил он, хотя и до этого они казались невероятными.

Когда слова отзвучали, Буквица стянул покрывало, которое закрывало тело Минуарции до шеи, чтобы раны были видны полностью. Минуарция была нагой, если не считать колец на пальцах. Все вздрогнули, даже те, кто видел её после падения. Потом Буквица отдал свой факел другому шаттерлингу и извлёк из кармана толстый чёрный тюбик машинного геля. Сложив ладонь лодочкой, он выдавил туда ложку геля и размазал по предплечью Минуарции, где кость прорвала кожу. Потом он немного постоял и сунул тюбик в толстые пальцы Резеды, который стоял рядом. Буквица забрал свой факел и взял факел Резеды, пока тот выдавливал гель и наносил его на Минуарцию, на этот раз на сломанную бровь. Резеда передал гель Горчице, который втёр прозрачную блестящую пасту в живот Минуарции. И так продолжалось, пока все присутствующие не получили свою очередь. Я не знаю, почему оказался последним, так получилось случайно или они коллективно решили возложить обязанность последнего втирания на меня. К тому времени единственной нетронутой частью тела оказалось её искалеченное лицо. Пока моя рука накладывала мазь и мои пальцы задевали твёрдые края костей и хрящей там, где должна была быть кожа, я дрожал от напряжения, чтобы не расплакаться. Потом я взял свой факел у Портулак и отступил. Мои руки всё ещё дрожали. Круг шаттерлингов стала шире, освободив пространство вокруг Минуарции.

Когда я заканчивал мазать, гель уже начал свою работу. Он просачивался в тело Минуарции, чтобы восстановить повреждения. Её предплечье быстро напряглось, пальцы руки дрожали, как будто Минуарция видела сон. Дыра в плоти, где кость вышла наружу, начала зарастать. Вмятина на брови разгладилась, и под блестящей маской появились очертания носа. Машины не воскрешали Минуарцию; для этого было слишком поздно. Впрочем, им была по силам иллюзия жизни: они могли двигать её труп, восстановить клетки, запустить их метаболические циклы. Они могли заставить её сесть и улыбнуться, ходить, и говорить, и смеяться. Но в этом теле не будет души, не будет ни малейшей частички Минуарции.

Пока шёл этот процесс и фигура на подставке постепенно превращалась из разбитого трупа в спящую женщину, эскадра наших кораблей выстроилась над Имиром. Они парили на стационарной орбите точно над этой точкой Невмы, сразу над ионосферой. Солнце давно зашло за горизонт, но корабли были так высоко, что их корпуса всё ещё были под солнечными лучами. Они были похожи на стайку новых лун, их изгибы были обозначены серповидными линиями серебристого, золотистого и обжигающе красного цвета. Корабли выстроились в квадрат, растянувшийся на тысячи километров космического пространства. Потом они включили свои барьеры и начали направлять и деформировать их так, что те вошли в ионосферу и вступили во взаимодействие с магнитосферой планеты. Сминая, сбивая в складки, сворачивая и растягивая силовые линии магнитосферы, корабли стали рисовать на небе северное сияние. Полотнища света самых нежных оттенков рубинового и зелёного колыхались от горизонта до горизонта. Их яркость увеличилась настолько, что они практически скрыли корабли — незримых кукловодов за сценой. Корабли обнажали ионы и бросали их в атмосферу, чтобы раскрасить своё произведение искусства. Полотнища света мерцали, сплетались, танцевали со всё возраставшей скоростью, приобретали новые цвета. Затем появились фигуры, которые сложились в картины — нам показывали то, что было записано в прядях Минуарции, взятых с её корабля. Это были пейзажи и города, луны и планеты — срез галактической истории, столь же богатый, как у любого из нас. На большинстве картин самой Минуарции не было, но это делало её появление на остальных ещё более трогательным. Обычно она стояла спиной к нам, далёкая фигура на утёсе или высоком здании, одна рука на поясе, другая закрывает глаза от солнца, затерянная среди грандиозного пейзажа, опьяневшая от одной мысли, что она — человек, обезьяна — покорила космос. Её волосы имели цвет кометного хвоста — электрически-белый — и струились, как будто причёсанные фотонами.

Пока мы рассматривали события, которые корабли рисовали на холсте неба, машинный гель не спеша залечил раны Минуарции. Наконец, блестящая оболочка закончила работу и соскользнула с неё, ожидая дальнейших распоряжений. Золотистая в свете наших факелов, Минуарция лежала без единой царапины. На её лице была спокойная безмятежность. Её глаза были закрыты, но вид у неё был такой, словно достаточно громкого голоса или неосторожного смеха, чтобы вывести её из дремоты.

Платформа отделилась от блока, на котором лежала, и снова начала подниматься. Вначале движение было таким медленным, что понадобилась минута, чтобы её тело достигло уровня глаз. После этого платформа начала ускорять свой полёт в небо. Факел, который казался таким тяжёлым до сих пор, стал терять вес. В какой-то момент он стал невесомым, и через секунду уже рвался из руки вверх, словно его тянула невидимая нить. Все шаттерлинги вокруг меня схватили факелы двумя руками, стараясь удержать их до назначенного момента.

— Отпустите, — сказал Буквица очень тихо, и мы все разжали пальцы.

Момент был выбран идеально — огненное кольцо из пятидесяти одного факела взмыло в воздух, сохраняя строй, и догнало платформу. Опустив руки, ещё нывшие от напряжения, мы наблюдали, как тёмный прямоугольник платформы становится всё меньше и меньше. Настал момент, когда его положение было можно определить только по окружающему кольцу огня.

Чтобы выйти в космос, Минуарции требовалось много времени. Нам же оставалось смотреть эпизоды из её жизни, размышляя, как она коснулась судьбы каждого из нас. Я чувствовал родство со всеми, включая Буквицу, включая Волчник, включая тех шаттерлингов, которые, по моим прикидкам, были согласны с наказанием Портулак. Но я был уверен, что среди нас находился тот, кто не горевал о Минуарции. В каждом траурном лице я пытался прочитать признаки подавляемых эмоций, тихое удовлетворение от того, что так удачно удалось избавиться от Минуарции, но я не видел ничего, кроме искреннего горя.

Эта ночь была посвящена не только Минуарции. Конечно, это были её похороны, но они открыли в наших сердцах настежь клапаны, сдерживавшие чувства. В эту ночь мы в первый раз помянули более восьмисот шаттерлингов, погибших в засаде. Мы помянем их традиционным образом, когда придёт время. Каждому из них посвятят мемориал. Но это не значит, что мы должны сдерживать горе до того момента. Когда осознание того, что сделали с нами, ударило меня с новой силой, когда я смог по-настоящему охватить умом размеры преступления — а для этого осознания потребовалась смерть Минуарции — по моей спине пробежала такая холодная дрожь, которой я никогда не чувствовал.

Вскоре после этого тело Минуарции достигло космоса, и платформа наклонилась, чтобы послать его в долгую обратную дорогу к атмосфере Невмы. Мы смотрели, как она чертила по небу линию чудесного огня. Линия началась скромно и постепенно расширилась до бело-голубой ленты, перешла во вспышку, заставившую нас зажмурить глаза, медленно растаяла и рассыпалась на точки тёмно-красного цвета. Минуарция отдала каждый атом своего тела, каждый атом своего существования, всё, чем она стала, всё, чем она могла бы стать. Она стала призраком в нашей памяти, не больше и не меньше.

Ещё долго после этого корабли проецировали картины на небо, потом они тоже потускнели, и магнитосфера планеты успокоилась. Эскадра, уже не освещаемая солнцем, удалилась на стояночную орбиту. Зрители — шаттерлинги, гости, имиряне — наконец начали расходиться, дрожа от холода, хотя наши костюмы уже включили подогрев.

Похороны Минуарции кончились. Мы пережили её смерть. Теперь следовало заняться жизнью линии Горечавки.

В этот же вечер я стоял один на балконе. Портулак легла спать. Я думал о жизни Минуарции, как её показали на грандиозном экране, и пытался упорядочить впечатления. Думал, что бы она сказала об этом, если бы была среди зрителей. Затем я услышал рядом глухой звук, как будто камень волокли по ковру. Я повернулся, держа пустой винный бокал и ощущая себя в размытой пограничной области между задумчивой ностальгией и горькой меланхолией.

Это шумел Угарит-Пантх, слоноподобный человек, с которым я разговаривал незадолго после прилёта на Невму.

Я поднял бокал в приветствии.

— Здравствуйте, посол. Как вам понравились похороны?

Он остановился в нескольких метрах от меня, но всё равно его хобот мог бы ударить меня по лицу.

— Очень трогательные, шаттерлинг, — его почти человеческий рот двигался под длинным, морщинистым и слегка отвратительным придатком.

— Она была прекрасным шаттерлингом. Мне будет её сильно не хватать.

— Так же сильно, как цивилизации, когда она закончит своё существование?

Ему было трудно смотреть на меня прямо, потому что его глаза находились сбоку, а не спереди. Поэтому ему приходилось косить, поворачиваться то одним глазом, то другим, как будто каждое полушарие мозга требовало равную долю информации.

Я попытался хоть немного выгнать хмельной туман из головы.

— Есть люди, которые значат для меня больше, чем линия Горечавки, да. Если раньше я этого не понимал, то теперь понимаю.

— Понять это не трудно, когда ваша линия на грани исчезновения.

Что-то в его тоне вызвало у меня беспокойство. Я живо представил падение Минуарции и отступил на шаг от перил балкона. Посол по специальным поручениям Согласия Тысячи Миров был тяжёлым и внушительным существом, в двадцать раз тяжелее меня, даже если не учитывать массивную красную броню и металлические украшения. Под хмельком я был неуклюжим — на что он был способен в аналогичном состоянии, мне не хотелось даже думать. Я даже засомневался, рассчитан ли имирский балкон на таких тяжеловесов.

— Вымирание всегда трагедия, — сказал я с натянутой дружеской улыбкой.

— Конечно.

Угарит-Пантх сделал ещё один шаг ко мне — если быть точным, четыре шага, по одному на каждую ногу, толстую, как дерево. Внезапно мне в лицо пахнула вонь его дыхания. Словно открыли духовку, наполненную гнилыми овощами.

— Вы чуть не прокололись, шаттерлинг. Могу поспорить, вы думали, что вышли сухим из воды.

— Когда чуть не прокололся?

— Когда мы встретились в первый раз. Вы мне сочувствовали.

— Правда?

— Вы сочувствовали, что разрушение дамбы уничтожило мою цивилизацию.

— И всё-таки я перепутал. Я подразумевал Пантропный Нексус, совершенно другую цивилизацию. Она даже в другом рукаве!

— Но как это объяснить? Вы так уверенно, искренне выражали симпатию. Это не давало мне покоя.

Я оглянулся в беспомощной надежде, что другой шаттерлинг придёт спасти меня.

— Но это была ошибка.

— Не усугубляйте вашу ошибку ложью. Позже той же ночью я попытался проверить данные в астротеках линии Горечавки. По какой-то причине мой гостевой доступ временно заблокировали. На следующее утро мне принесли извинения. Ошибка возникла в настройках безопасности, когда их меняли для последней партии выживших шаттерлингов.

— Ну, тогда не о чём беспокоиться.

— Я ожидал это услышать. Однако, при следующей возможности я проверил снова. Я искал запись о моей цивилизации — Согласии. Звёздная дамба там была, о чём я хорошо знал. Её установила линия Горечавки. Слава Богу, ничего не говорилось о том, что она взорвалась.

— Значит, всё в порядке, — сказал я, стараясь подчеркнуть, что обсуждать больше нечего. Надо было сменить тему.

— Я всё ещё не был уверен. Не мог заснуть. Я нашёл запись о Пантропном Нексусе. Не скажу, что слыхал когда-либо о них, но я увидел их запись — с пометкой, что целая цивилизация испарилась из-за взрыва звёздной дамбы Горечавки.

Между пластинами его брони было видно, как он внушительно наморщил крупную бровь,

— Единственная дамба, которая разрушилась.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Мы не спускаем такие вещи на тормозах. Гордость линии Горечавки основана на нашем ремесле. Мы строим звёздные дамбы. Даже с учётом этой аварии мы нашей работой спасли миллиарды жизней, которые были бы потеряны… Но это, конечно, не извинение. Вовсе нет.

— Я очень рад слышать это, шаттерлинг. И всё же вы не развеяли полностью мои сомнения. Мне пришло в голову следующее: допустим, что звёздная дамба Согласия всё-таки рухнула. Захочет ли линия Горечавки сообщить мне об этом?

— Мы бы не солгали о таком происшествии. Если дамба рухнула, мы бы признали себя виновными.

— Существует белая ложь. Что, если линию Горечавки больше волнует моё душевное здоровье? Что, если они не верят, что я способен выдержать груз истины — что я остался последним в моём роде, последним живым представителем Согласия, одиноким во вселенной? Что, если они подумали, что истина может убить меня? Тогда они смогли бы солгать, не правда ли?

— Но Пантропный Нексус…

Посол отрицательно махнул хоботом.

— Ложь, которую пришлось придумать впопыхах, чтобы замять неосторожные слова.

— Но астротеки…

— Получается, что данные в астротеках подменили, чтобы скрыть от меня правду. Я читал только локальные копии, данные на ваших кораблях могут говорить о другом. Я не могу это знать, правильно? Ни в коей мере не пытаясь оклеветать линию Горечавки, я вынужден принимать информацию за чистую монету.

— Можно и так сказать.

— Тем не менее, всегда есть лазейки. Поскольку этот вопрос беспокоил меня очень сильно, я кое-что вспомнил. Вы, шаттерлинги, сильно полагаетесь на ваш Универсальный Актуарий. С помощью него вы планируете ваши циклы, то есть выбираете, куда отправиться, на основании информации, которая устарела на сотни тысяч лет.

— Кроме этого способа остаётся только бросать монетки.

— Ну, возможно, вам стоит бросать монетки. Я уговорил одного из ваших дать мне доступ к УА, понимаете ли.

Моя кровь похолодела до жидкого гелия.

— Кого же?

— О, не стоит его обвинять. Ситовник понятия не имел, что я ищу. Я разговаривал со многими вашими шаттерлингами и переводил разговор на УА. Я притворялся, что мне интересно. По непонятной причине мне вежливо намекали, что дальнейшие расспросы не желательны. Ситовник, как ни странно, пошёл мне навстречу. Я думаю, что моё внимание ему льстило.

— Идиот, — прошептал я.

— Он совершенно не виноват. Я умею быть экстраординарно убедительным, и он не мог знать, что у меня есть скрытый мотив. Я сказал ему, что УА интересует меня сам по себе. Я скрыл от него, что хочу получить информацию о Согласии: вы бы догадались. Вы не исправили УА так, чтобы он соответствовал вашим астротекам. Никто из вас не подумал, что я буду копать так глубоко.

Я позволил себе усталый вздох — вздох тайного облегчения.

— Какой смысл притворяться дальше, посол?

— Абсолютно никакого.

— Если это хоть немного вас утешит, моё сочувствие было искренним.

— Я в этом никогда не сомневался.

— Меня не ввели в курс дела. Полагаю, вина на Буквице. Он должен был предупредить меня, что некоторых тем следует избегать любыми способами. Возможно, он так долго держался этой лжи, что совсем забыл правду. — Я пожал плечами. — Возможно, я виноват в том, что распустил язык, не вник в ситуацию, обсуждал то, что меня не касается. Простите, посол. Узнавать об этом факте таким образом — это не правильно. Но я надеюсь, что вы понимаете, что линия искренне действовала в ваших интересах, а не для того, чтобы оправдать нашу ошибку.

— Уничтожить целую цивилизацию — это вы называете ошибкой?

— Мы спасли сотни, — возразил я. — Извините, если мои слова показались вам чёрствыми, но только такая точка зрения имеет смысл. Она не умаляет трагедию. Вы имеете полное право негодовать…

— Негодовать — это слабо сказано, шаттерлинг. Мне казалось, вы хоть это поймёте.

— Посол…

— Я просто подумал, что должен сообщить всем вам, что с этого момента вы можете перестать мне лгать.

Он повернулся, переставляя свои плоские круглые ступни. Под бронёй его кожа собиралась в складки. Я смотрел, как он протискивается в комнату, затем заглянул на дно пустого бокала в поисках утешения.

— Можешь записать на свой счёт ещё один успех в области такта и дипломатии, — сказал я себе.

В ту ночь Минуарция снова пришла ко мне. Я лежал в её комнате на кушетке, смотрел, как она выдавила машинный гель на ладонь и сделала паутину чёрных линий. Но вместо того, чтобы держать руку над моей головой, вытягивая мои воспоминания на свет божий, Минуарция просто взъерошила мои волосы и склонила свою голову к моей так, словно собиралась поцеловать в щёку. Потом она прошептала в ухо:

— Я всегда тебе нравилась. Ты мне тоже всегда нравился. Но сейчас, пожалуйста, окажи мне одну услугу. Я хочу, чтобы ты смотрел внимательно.

Я проснулся.

Утром я подошёл к Ситовнику до того, как он сел за стол. Я потянул его за рукав, и он обернулся. На его лице было ясно написано радостное нетерпение, как будто он ждал любовника, который хочет подарить ему утренний поцелуй. Радость слетела с его лица, как лавина.

— Ты тупоголовый осёл, — сообщил ему я, глядя в его единственный здоровый глаз.

Он моргнул.

— Не рановато ли для оскорблений? Говори кратко, потому что я сегодня патрулирую — сразу после кофе я лечу шаттлом на «Полуночную королеву».

Я увёл его в сторону от остальных.

— Прошлой ночью у меня была очень занимательная беседа с Угарит-Пантхом. Ну, знаешь, тот посол, который должен пребывать в неведении, что вся его цивилизация испарилась.

— А, этот.

— Кажется, ты дал ему посмотреть Универсальный Актуарий.

— Он хотел разобраться, как эта штука работает. Социометрические модели, статистические методы. Только безвредные вещи.

— Он использовал доступ, чтобы посмотреть запись о Согласии Тысячи Миров.

Ситовник провёл пальцами по белой жёсткой щетине на голове.

— И?

— Эту запись не изменили, идиот. Она не согласуется с локальными астротеками. Теперь он знает всё, что произошло. УА выдал нулевую вероятность существования Согласия в будущем, потому что его уже не существует.

Он тихо выругался, когда смысл моих слов дошёл до него, как пощёчина. Он взглянул на стол, за которым шаттерлинги занимали места. Все были одеты в чёрное из-за похорон Минуарции. По традиции нашей линии, даже фрукты, хлеб и напитки были чёрными.

— Кто ещё знает?

— Без понятия. Когда он пришёл ко мне, я был один. Я упомянул это в разговоре с Портулак утром, но дальше неё информация не пойдёт. Чего я не знаю, это с кем ещё говорил Угарит-Пантх.

— Мне следует поговорить.

— С Буквицей или со слоном?

— Не знаю. С обоими. Наверное. Чёрт.

— Это точно.

— Ты тоже не невинная овечка, Лихнис. Всё шло гладко, пока ты не выразил соболезнования этому несчастному дуболому.

— Меня не предупредили. По собственной глупости я не уловил подпороговые сигналы, которые мне посылали Буквица с остальными. — Увидев, что его лицо всё ещё сохраняет землистый оттенок от страха, я смягчил тон. — Слушай, я не буду тебя закладывать. Эту ошибку мог сделать любой.

— Я просто не подумал об этом. Я думал, что УА синхронизировали с астротеками. Надо было проверить сначала, конечно, но… чёрт. Как Угарит-Пантх? Тебе не показалось, что он на грани?

— Скорее зол.

— Мы не хотим, чтобы он совершил самоубийство среди нас. Не знаю, сказал ли тебе Буквица, но у них есть привычка разгуливать с бомбой внутри. Если он рванёт здесь…

— Он не будет это делать. Он разумное существо.

— Трудно сказать, как на него подействует эта новость. Где он сейчас?

— Не представляю. — Я коснулся пальцем своей брови, изображая задумчивость. — Знаешь, из-за всего этого бардака я забыл прицепить к нему маячок.

— Кто-то должен сказать Буквице. — Его страх перешёл в ужас. — Я не могу, Лихнис. Он скажет… Почему я? За что мне это? Мне вынесут дисциплинарное взыскание. Или хуже.

— Кто может рассказать, что твой УА читали?

— Никто. Если я не признаюсь и если посол не признается.

— Тогда я поговорю с Буквицей. С меня всё началось, так что я уже в заднице.

Казалось, его удивило моё предложение. Возможно, он чувствовал в нём ловушку.

— Что ты скажешь?

— Только то, что Угарит-Пантх сказал мне, что обо всём догадался. Я не буду упоминать УА или тебя.

— Что, если они встретятся с послом, и тот расскажет?

— Боюсь, с этим я ничего не могу поделать. Но даже если он расскажет, тебе ничего не будет. Конечно, ты сделал страшную глупость, но без злого умысла.

— Конечно. — Его лицо начало розоветь. — Спасибо тебе, Лихнис. Ты прав — я идиот. Я должен был сначала подумать. Но он чертовски настойчиво просил.

— Думаю, он не планирует взрываться, потому что мы пока ещё живы. В любом случае, не сегодня.

— По-моему, ты пытаешься меня подбодрить, но…

Я похлопал его по спине.

— Я предлагаю позавтракать. Тем более, что всё выглядит так аппетитно.

— Мои соболезнования насчёт Минуарции.

В моей голове всё ещё звенели её слова: «Смотри внимательно».

— Нам всем её жаль.

Но до того, как я успел сесть за стол рядом с Портулак (она болтала с Горчицей), меня задержал имирский чиновник.

— Лихнис? — проговорило хрупкое создание.

— Да? — сказал я.

— Я приношу глубокие извинения, шаттерлинг, но магистрат Джиндабайн срочно требует вас к себе.

Портулак заметила это. Она встала из-за стола, стряхивая чёрные крошки с чёрной блузы.

— Ситуация изменилась?

— Я не могу сказать, — ответил имирянин. — Только то, что вы должны идти со мной.

### Глава 22

Когда мы прибыли к магистрату, там находился господин Джинкс. Магистрат и учёный сидели за одним столом с разных сторон, по очереди потягивая из булькающего сосуда, который стоял на столе.

— Кое-что произошло, — сообщила Джиндабайн.

Джинкс передал ей мундштук. Она вставила его в рот, не вытирая.

— Похоже, ваша небольшая похоронная церемония привела к непредвиденному результату. Вы влияли на атмосферу так, как мы бы не позволили при нормальных обстоятельствах.

— У нас было разрешение, — сказала я, готовясь к скандалу.

Джиндабайн примирительно подняла руку.

— Мы это не обсуждаем. Если бы мы знали степень вмешательства, вероятно, мы бы возражали, но факт остаётся, что мы дали вам разрешение.

— Есть проблемы? — спросил Лихнис.

— Могут быть, — вмешался Джинкс. — По всей видимости, вы стимулировали реакцию Духа Воздуха. Когда он что-то делает — особенно на наблюдательной платформе — это обычно происходит в дневное время. Сегодня он проявил себя ночью. Вот это — проблема. Нам не нравится видеть, что Дух возбуждается, беспокоится, отклоняется от обычных паттернов. Целые цивилизации исчезали, потому что разозлили Духа, и мы не хотим пополнить их ряды.

— Что произошло? — спросила я.

— Прошлой ночью, через несколько часов после прекращения похоронной церемонии, — сказал магистрат, — Дух переместился к наблюдательной платформе, которую вам разрешили посетить с поломанным роботом. Конечно, мы следили за его движением: появление Духа в этом секторе является обычным. Но мы не ждали, что он пройдёт прямо над башней, более того, остановится там.

— Он вернул Геспера. Пожалуйста, скажите, что он вернул Геспера.

— Ну? — сказал Лихнис.

Магистрат с улыбкой вдохнула из мундштука.

— Наблюдатели сообщают о наличии золотистого объекта на постаменте. Объект имеет форму и размер человека. Вчера его там не было.

— Мы должны туда лететь, — сказала я Лихнису.

— Я думаю, лучше сначала спросить разрешения, — возразил он.

— Вы получили разрешение, — сказала магистрат. — Для чего ещё мы бы вызвали вас сюда? Но учтите, что Дух находится неподалёку. Вы заберёте робота немедленно. Если вы не сделаете этого в течение часа, останки робота будут считаться собственностью научного совета.

— Они принадлежат машинному народу, — возразила я.

— Больше не принадлежат. Робот перестал быть человеком-машиной, когда Дух разобрал его на части. Объект, который появился на платформе — артефакт Духа, просто он похож на машину, которую вы знали. Сомнительно, что хоть один из атомов объекта принадлежал вашему роботу.

— Пожалуй, не стоит препираться, — сказал Лихнис.

Магистрат сурово посмотрела на меня.

— Да, не стоит. Летите немедленно. Заберите останки робота. Делайте с ними, что хотите. Мы оставляем вам сообщить другим роботам об этом происшествии. И после этого, пожалуйста, никогда не беспокойте Духа.

— Не будем, — сказала я.

— Когда вы говорили «останки»…

— Мы подразумевали то, что говорили. Наблюдения показали, что робот выглядит точно так же, как тогда, когда вы его оставили на платформе, за исключением того, что он более не сплавлен с обломками корабля. В остальном сейчас он не более жив, чем был тогда. Чего бы вы ни добивались, вам это не удалось.

Через пять минут мы мчались от Имира на флайере, выжимая из маленького аппарата всё возможное. Мы очень мало разговаривали по пути. Хотя наш дух воспрянул после вести, что Геспер вернулся, то, что сказал магистрат о его состоянии, быстро перечеркнуло наши надежды. Камеры, наблюдающие за платформой, не зафиксировали признаков жизни у золотистой фигуры; она не двигалась после того, как Дух улетел. Глядя на убегающие дюны, я осознала, что меньше всего ожидала такого исхода: что Геспер вернётся таким, каким был. Я предполагала, что Дух восстановит его или превратит во что-то новое и странное, я даже допускала, что он вообще не вернёт его. Но разобрать его, держать несколько дней, вобрать его в себя только для того, чтобы вернуть точно в таком же виде, казалось мне бессмысленным. Тем не менее, факты есть факты.

— Может быть, Гесперу просто нужно время, чтобы прийти в себя, — сказал Лихнис, дотронувшись до моей руки. — Как пациенту после хирургической операции на планете, где людей режут ножами и лазерами, как в старые времена.

— Я ценю твою доброту, но не думаю, что мне нужна ложная надежда.

— Я просто говорю… что мы многого не знаем о Геспере. Не надо отбрасывать ни одну возможность. Если Дух отдал его, то для этого должна быть причина.

— Причина в том, что он разобрал его, поигрался, а теперь, когда он знает, как игрушка работает, ему надоело, и он собрал её обратно.

— Не починив при этом?

— Мы не знаем, о чём думает Дух. Может быть, он не считает, что Геспера нужно лечить, в отличие от нас.

Вскоре мы подлетели настолько близко, что могли хорошо разглядеть Геспера. Я зашла на посадку. Он лежал на постаменте, где мы его оставили, на боку, совершенно без движения. Даже когда над ним пролетел флайер, он не шелохнулся. Единственное изменение, которое произошло в нём с нашего расставания — он освободился от расплавленного обломка «Вечернего». Дух, разумеется, был достаточно умён, чтобы понимать, что обломок не относится к Гесперу, и восстановил те части Геспера, которые расплавились. Но он, очевидно, не пошёл дальше. Он не оживил Геспера.

Флайер сел, и мы вышли. Лихнис выудил набор леваторов из заднего отделения. Он толкал их перед собой по воздуху, пока мы шли к постаменту.

Я стала на колени перед Геспером, чтобы осмотреть его. Я провела рукой по его выпуклой грудной клетке.

— Он в идеальной форме, — сказала я тихо, чтобы не потревожить сон существа перед мной. — Никаких повреждений. Даже руки теперь одинакового размера. Значит, в нём больше нет человеческой плоти.

— Дух всё это исправил и не оживил его?

— В его черепе всё ещё горят огоньки. Внутри что-то происходит.

— Не ярче, чем раньше.

— Я не думала, что всё будет так. Я думала, если мы получим его обратно, всё будет в порядке.

Лихнис захватил Геспера леваторами и снял с платформы. Фигура полностью сохраняла форму, конечности не сгибались, хотя висели без поддержки. Казалось, она была цельным куском металла.

Я прищурившись посмотрела на горизонт. Он был пуст. Я чувствовала злость и обиду, словно Дух Воздуха нарушил какой-то договор с нами.

— Нам лучше идти, — сказал Лихнис.

Я отвернулась, чтобы он не увидел, что я плачу.

### Глава 23

Волчник расположила двести пятьдесят шесть листов Грильза на полу квадратом со стороной шестнадцать листов. Казалось, что листы были расположены случайно, но на самом деле они подчинялись сложной, продуманной схеме. Главный принцип состоял в том, что никакие две соседних пластины не должны содержать соседних частей тела пленника. В результате одна пластина могла содержать разрез всего тела, например, в профиль, а следующая могла содержать не связанные островки. Пластины подсветили снизу, и мы видели, как в них медленно тужилась жизнь. Жидкости организма текли плавно, как струйки масла между стёклами. Лёгкие расширялись и сокращались, и на многих пластинах было видно их синхронное ритмичное движение. Между пластинами шли каменные дорожки. Со стороны сцена напоминала пруд в саду формального стиля со странными пульсирующими цветами, лежащими в тёмной воде. Когда мы вошли, Волчник мерила шагами одну из тропинок, в её руке болтался энергетический пистолет. Она по-прежнему третировала Грильза, задавая вопросы, которые он слышал десятки раз.

— У меня много времени, — говорила она. — Твоё же, к сожалению, утекает всё быстрее. Я могу отреза́ть от тебя кусочки, пока нервной системы у тебя останется не больше, чем у рака. — Она подняла пистолет, немного подстроила его мощность и направила на панель справа от себя. — Ты уже чувствуешь разницу, Грильз? Я не слишком тороплюсь? Твоя голова затуманивается? Тебе становится всё труднее и труднее вспоминать, как ты попал сюда, к нам? — Прикрыв глаза свободной рукой, она нажала спусковой крючок пистолета, направляя луч красного света на панель. Она целилась в его голову. Панель не разбилась, но луч просверлил аккуратную дырочку в секции мозга Грильза, и ткань под лучом разошлась хрустящим, обугленным кругом. — А теперь есть разница, Грильз? Ты вряд ли почувствуешь, но знай, что сейчас я сожгла несколько миллиардов твоих нервных клеток. У тебя остались сотни миллиардов, но мы оба знаем, что их количество не бесконечное. Панели перенаправят функциональные пути в обход повреждения, но они не восстановят потерянную память. К сожалению, может получиться так, что ты не будешь помнить, что потерял её. Ты просто будешь чувствовать себя более пустым и рассеянным, как комната, которую освобождают от мебели.

Громко прозвучал его ответ:

— Я сказал тебе всё, что знаю.

— Я тебе не верю.

— Почему ты думаешь, что мне сообщили больше абсолютного минимума, который нужно знать для выполнения операции?

— Потому что ты можешь быть её руководителем. В принципе, это возможно. Пока я не знаю структуру и численность дома Солнц, я не могу отбросить эту возможность. — Волчник сдвинулась на шесть рядов вправо к другой панели. — В любом случае, я сомневаюсь, что ты рассказал мне всё, что сказали тебе, даже если ты не был организатором.

Она прицелилась и выстрелила в его живот. На этот раз Грильз вскрикнул. По всей площади мозаики корчились его кусочки под стеклянными стенками.

— Да, — одобрительно заметила Волчник, — там находится мощный пучок нервов. Должно быть, боль адская. Может быть, и сейчас ещё болит?

— Она взбесилась, — прошептал я Портулак.

— Это не новость.

Я осматривал аудиторию, пока не заметил Аконита, Валериана и остальных шаттерлингов, которым поручили следить за выходками Волчник. В траурных одеждах они походили на стаю ворон. Буквица сидел позади них через один-два ряда, рядом с Горчицей.

— Подожди здесь, — сказал я.

— Тебе не достаточно проблем?

— Мне запретили входить в комнату для допросов. Сейчас мы снаружи.

Я начал пробираться к Акониту и компании, а Волчник продолжала мучить Грильза. Щелчок следующего выстрела прозвучал, когда я был на середине пути. Крика не было, что означало, что она удалила очередную порцию нервных клеток.

— Лихнис, — сказал Аконит, хлопая ладонью по пустому сиденью рядом с собой. — Присаживайся, старик. Она в отличной форме, не так ли?

— Это отличная форма для сумасшедшей.

— Да, она демонстрирует определённое… рвение. Меньшего мы от неё не ожидали.

— Она превратила в шелуху трёх заключённых. Если до вечера от Грильза останется хоть кусочек, это будет удача.

— Он тоже это знает. Разве ты не заметил, как он балансирует на пороге чистосердечного признания?

— Он на пороге потери зон Вернике и Брока.

Валериан кашлянул и тихо сказал:

— Возможно, Лихнис прав. Мы слишком ослабили поводок. Она действует из правильных побуждений, и относительно Грильза мы с ней солидарны, но единственное, что важно — это выдавить из него информацию. Нельзя давать волю личным чувствам, если это ставит под угрозу безопасность линии.

— Считаете, нам стоит осадить её? — сказала Донник, и её фразу разорвал на две части очередной энергетический разряд. — Не уверена, что это будет прилично, учитывая, что здесь наши гости.

— Насколько я могу судить, происходящее уже выглядит не очень прилично. Похоже на пытки ради пыток, санкционированные линией, — сказал я.

— А как бы ты поступил, Лихнис? — спросил Буквица, присоединившись к нам. — Я уверен, что тебя переполняют идеи.

— Для начала я бы забрал у неё пистолет. Можно отключить каналы передачи данных между панелями, не уничтожая нервную систему физически. Если хотите продемонстрировать решимость, сделайте так. Грильз всё равно не заметит разницы — он точно так же будет чувствовать, как исчезают части его личности. Преимущество этого метода в том, что всегда можно собрать Грильза обратно, если не будет результата.

— Если он ничего не скажет, когда мы дострогаем его до нуля — любым способом — вряд ли он будет вести себя по-другому во время второго захода, — сказал Аконит.

Я пожал плечами.

— Ну, уничтожите его по-настоящему во второй раз или в третий. Но хотя бы попытайтесь. Проверьте на прочность его блеф. Узнайте, насколько тверда его воля. Может быть, он когда-нибудь расколется, но к тому моменту из-за тактики Волчник он будет бесполезен.

— Похоже, ты хочешь как можно сильнее затормозить расследование, — сказал Буквица.

Я покачал головой, скорее от усталости, чем от досады.

— Нет, я полностью одобряю любые действия, которые помогут добыть правдивые сведения из Грильза. Если бы я верил, что нам нужно разбить панели топором, я бы первым стоял в очереди. Просто это бессмысленно.

Я пристально посмотрел ему в глаза, пытаясь достучаться до разумного, рационально мыслящего человека, которого знал. Он мог поддаться амбициям, но не дурным побуждениям.

— Буквица, ты знаешь, что это не правильно. Я слушал, как ты говорил речь о Минуарции прошлой ночью.

Он посмотрел в сторону с ухмылкой.

— Я знал, что ты найдёшь, к чему придраться.

— До сих пор я ни к чему не придрался. Твоя речь была идеальной. Я стоял там и благодарил звёзды, что ты выступаешь, а не я. Ты воздал ей должное.

Наступила тишина, которая могла длиться тысячу лет. Другие шаттерлинги отошли, чтобы мы могли говорить без свидетелей.

— Я думал, ты не одобришь, — наконец выговорил он.

— Речь была прекрасной. Правильной и правдивой. Если бы Минуарция была с нами, она бы сказала тебе то же самое.

— Я просто хотел высказать всё недосказанное. Я не знал Минуарцию так хорошо, как ты, но уверен, что она не допустила бы, чтобы речь была хоть капельку фальшивой или неточной. Она не хотела, чтобы её жизнь приукрашивали или романтизировали.

— Ты взял правильный тон, — со вздохом сказал я, понимая, что сейчас одинаково сильно рискую и оттолкнуть его навсегда, и склонить его на свою сторону. — После церемонии я понял, что ошибался в тебе. Из-за того, что было с Портулак, мне показалось — просто показалось, поверь — что твои действия, возможно, вызваны скрытыми от нас мотивами. — Я с трудом сглотнул. — Потом, когда Минуарция умерла…

— Ты думал, что я был соучастником?

— Это было глупо. Но кто-то из нас, разумеется, отвечает за её смерть. Я прошу прощения, что позволил своим подозрениям пасть на тебя, пусть даже на короткое время. Но это случилось. — Мне было трудно говорить, я шумно дышал, как будто закончил восхождение на гору. — Ты дал Волчник разрешение продолжать допрос. Я начал думать, что ты, кажется, хочешь, чтобы она потерпела неудачу.

— Чтобы информация не выплыла наружу.

— Думаю, ты согласен, что у меня были основания так думать.

По глазам Буквицы невозможно было прочитать его мнение обо мне. Его мысли и мимика могли отстоять друг от друга на световые годы.

— А теперь что? — спокойно спросил он.

— Речь всё изменила.

— Я всё равно могу оказаться убийцей. Несколько проникновенных слов? Да это легко имитировать.

— Но ты не имитировал.

— Да, — сказал он после долгой паузы. — Я не имитировал. Мне было тяжело говорить о Минуарции. И ещё тяжелее потому, что я знал, что её убийца, вероятно, стоит в нескольких шагах от меня.

— Значит, в этом мы согласны. — Я повернулся к площадке, где Волчник стояла посреди подсвеченных корчащихся органов. — Вот поэтому надо остановить экзекуцию, пока она не зашла слишком далеко. Волчник не убийца, но она действует не в наших интересах. Я понимаю её ненависть и жажду мести, но сейчас не время и не место для этого.

Раздался ещё один выстрел энергетического пистолета и ещё один крик Грильза.

— Волчник, — сказал Буквица громче, чтобы его голос был слышен в зале. — Ты не против… на минутку прерваться?

Она повернулась кругом. В её глазах ясно горел гнев, и пистолет был направлен почти на нас. Защитного ограждения здесь не было. Если оружие не запрограммировано щадить шаттерлингов Горечавки, то достаточно её пальцу дёрнуться, чтобы отправить на тот свет ещё пять-шесть человек.

— Что-то не так, шаттерлинг Буквица?

— Вовсе нет, Волчник. — Как ни старался Буквица, его голос немного дрожал. — Я просто подумал, что сейчас, возможно, подходящий момент остановиться… оценить результаты, обдумать то, что мы узнали, перед тем, как продолжить.

— Мы ничего не узнали.

— Тем не менее… пожалуй, будет разумно пересмотреть наш подход, подумать, можем ли мы внести в него какие-нибудь коррективы.

К моему великому облегчению, Волчник опустила пистолет и крутанула на нём ручку, полагаю, чтобы поставить на предохранитель. Она выпустила оружие из руки, и оно повисло в воздухе неподвижно. Потом она зашагала к нам.

— Это неприемлемо. Всё шло прекрасно.

— Ты зашла в тупик, — сказал я.

Она пристально смотрела на Буквицу.

— Я думала, Лихнису запретили приходить на допрос.

— То было другое, — парировал я. — Здесь общественное место. Если ты выгонишь меня, тебе придётся также выгнать имирян.

Она обратилась к Буквице, игнорируя меня:

— Грильз готов расколоться. Я это чувствую.

— Проблема в том, что мы не знаем, сколько дыр тебе придётся просверлить в нём, чтобы он заговорил, — сказал Буквица. — Его тело — конечный ресурс. У нас нет в кладовке ещё одного Грильза, которого можно взять, когда ты добьёшь этого.

— Мне достаточно одного.

— Я боюсь, что он говорит разумно, — сказал Аконит и подарил ей примирительную улыбку. — До сих пор ты всё делала отлично, и все говорят тебе спасибо, но пора попробовать другой подход.

Буквица мельком взглянул на меня, потом опять сосредоточился на Волчник.

— Грильз меня слышит? — спросил он тихо.

— Нет. Я выключила его слуховой канал, когда ты прервал меня.

— С этого момента нельзя причинять ему физический вред. По крайней мере, пока мы не испробуем все остальные способы. Настрой мощность пистолета так, чтобы он не пробивал панели. Мы будем имитировать разрушение, прекращая передачу данных между секциями.

— Он почувствует разницу, Буквица. Он не будет чувствовать боль.

— Что ж, тебе придётся ограничиться этим. Всё равно он будет чувствовать, что его личность исчезает, кусочек за кусочком. Это достаточно неприятно даже без боли.

— Он поймёт, что процесс обратим.

— Он не будет знать наверняка и всё равно будет сомневаться, особенно если ты продолжишь стрелять. В данный момент есть шанс сложить его обратно во вменяемого человека. Удаляй панели, и он превратится в книгу, в которой вырвана половина страниц. Настанет момент, когда страниц будет так мало, что восстановить его будет невозможно, и он это поймёт.

Похоже, слова не убедили Волчник. С другой стороны, она не была готова идти на конфликт с Буквицей и остальными. Они предложили ей сохранить лицо, то есть вести допрос дальше. Руки ей свяжут, но это менее унизительно, чем быть полностью отстранённой от должности.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Но ты всё равно попробуешь, — закончил вместо неё Буквица. — Так надо, Волк. Если мы ошибаемся, если эта хитрость ничего не даст, я первый признаю ошибку. Но пока есть шанс, делаем по-моему.

Волчник нахмурилась. Она повернулась, подошла к парящему оружию и выхватила его из воздуха, как осу. Она покрутила ручку на пистолете, потом повернула лицо к нам. Её пальцы, обхватившие рукоятку пистолета, были белыми.

— Пусть будет по-вашему, ребятки.

### Глава 24

Роботы пришли ко мне в полдень. Я оставила Лихниса наблюдать за допросом Грильза, который вела Волчник, и вернулась в комнату, где мы оставили Геспера — в ней же он находился до того, как мы отвезли его к Духу. С утра его состояние не изменилось, но я чувствовала обязанность постоянно наблюдать за ним, чтобы не пропустить хоть какой-то проблеск жизни или краткую попытку общения.

— Вы хорошо потрудились, — сказала Каденция.

Я вздрогнула — так внезапно она появилась у двери.

— Не следует обвинять себя в том, что вы не добились результата.

— Не скажу, что мы ничего не добились, — сказала я, заметив Каскада, который маячил за спиной женщины-робота. — Теперь он не сплавлен с материалом корабля. Форма его стала нормальной, даже рука.

— Рука? — спросил мужчина-робот.

— Под металлическим кожухом его левой руки была человеческая плоть. Он пытался принять облик человека, чтобы его впустили в Бдительность.

— Мы об этом даже не подозревали, — сказала Каденция.

— Теперь уже не важно. Главное то, что Дух что-то изменил. Он не просто положил его обратно на платформу в том же виде. Он увидел, что в нём сломалось, что не правильно, что не подходит.

— Разница не существенна, — сказал Каскад.

— Может быть. Но откуда мы знаем, что Дух не заглядывал ещё глубже в Геспера? Он мог вылечить и остальное: память, раны от гомункулярного оружия.

— Факты свидетельствуют об обратном, — произнесла Каденция. — Как ни прискорбно констатировать, его когнитивные функции работают не лучше, чем во время предыдущего обследования.

— Но огни в его голове ещё светятся.

— Слабо, и почти не двигаются. Будет неразумно считать это обнадёживающим признаком.

— Вы думаете, что он уже умер?

Мне показалось, что роботы начали телепатический диалог — в воздухе моментально возникло напряжение, как в облаках, накапливающих электрический заряд перед грозой.

— Он не безнадёжен, — ободрила меня Каденция, хотя в голосе звучало сомнение. — Но в любой момент признаки жизни могут пропасть. Чем раньше он отправится в Машинное Пространство, тем лучше.

— После смерти Минуарции мы не хотели давить на вас, — сказал Каскад, сумев придать своему голосу мягкость и непоколебимость одновременно. — Однако, если боль потери утихла, возможно, мы могли бы обсудить транспортировку Геспера снова?

— Думаю, мы обо всём уже договорились, — сказала я. — Мы попрощались с Минуарцией, и я отдаю Геспера вам. Если хотите получить мой корабль, можете забрать его сегодня.

— Это окончательное решение? — спросила Каденция.

— Полностью. Забирайте. Чтобы глаза мои его не видели.

— Для нас это наиболее удовлетворительный исход, — сказал Каскад.

— Если это поможет Гесперу, если это поможет линии, если это поможет машинному народу, я буду рада такому исходу, — заявила я.

Но это была полуправда. До гибели Минуарции, до возвращения Геспера я возмущалась тем, что у меня хотят отобрать «Серебряные крылья». Сейчас я чувствовала внутри пустоту от того, что меня предали не только члены моей линии, но и сама вселенная. Теперь даже возврат корабля не утешил бы меня — это всё равно, что бросить в каньон камень и надеяться таким образом наполнить его до краёв.

— Вы хотели забрать с корабля некоторые вещи, — сказала Каденция.

Я кивнула, хотя эта задача не вызывала во мне энтузиазма.

— Это будет недолго: большинство кораблей, хотя и старые, могут лететь самостоятельно.

— Как мы договорились ранее, мы начнём ознакомление с системами вашего корабля, пока вы разгружаете трюм. — Каскад показал головой на золотистую фигуру перед нами. — Мы можем переместить Геспера на орбиту прямо сейчас. Тогда мы сможем наилучшим образом подготовить его к путешествию.

— Я его больше не увижу, да?

— Если получится его вылечить и если вы будете жить достаточно долго, то всё возможно, — ответила Каденция.

— Может быть, он нас забудет. Такое может случиться, правильно?

Каскад сказал:

— Мы обещаем вернуть его долг.

— Дело не в долге. Дело в дружбе. Мы к нему привязались. Я думаю, он чувствовал то же к нам.

— Сейчас он в руках друзей, — сказала Каденция. — Можете не волноваться по этому поводу.

— Вы возьмёте на себя перевозку Геспера? — спросила я. — Я приготовлю свой шаттл на главной посадочной палубе через час. Нужно, чтобы Буквица разрешил переход на орбиту, но он не будет возражать. В конце концов, это была его идея.

— Вас не затруднит? — спросил Каскад.

— Ну, на сегодня у меня нет других дел.

— Тогда мы с удовольствием принимаем ваше предложение. Мы подготовим всё для транспортировки Геспера.

— Берегите его, — сказала я.

Я оставила Геспера на попечении роботов и пошла обратно в открытый зал, где рассталась с Лихнисом. Он по-прежнему сидел в группе Буквицы, внимательно наблюдая за Волчник. Когда я шла к нему, он встал и перешёл на пустую площадку, где его не могли слышать другие. Я поднялась к нему и сказала:

— Я поднимусь в «Серебряные крылья», чтобы передать управление Каденции и Каскаду. Они собираются взять Геспера с собой.

— Ты надолго?

— Мне нужно освободить трюм и авторизовать новых владельцев. Я вернусь на Невму около полуночи. В крайнем случае к завтраку.

Он попытался встать.

— Я пойду с тобой.

— Ты не обязан. Честно говоря, лучше не надо. Понимаешь, прощание с кораблём — не самый весёлый момент, а если ты будешь торчать рядом, будет ещё хуже. Ты знаешь, как он мне дорог.

— Понимаю, — сказал Лихнис. — Это лучше делать без свидетелей.

— Всё будет нормально. Я просто хотела сказать тебе, куда иду. Я переживу это.

— Не отдавай этим механизмам ничего, что ты не обязана.

— Будь покоен.

Он поднялся и поцеловал меня, сжимая в объятиях. Я освободилась с трудом.

— Однажды они об этом пожалеют, — сказал он. — Они увидят, что поступили неправильно. Буквица, возможно, уже это понимает. Смерть Минуарции заставила взглянуть на всё по-другому. Конечно, он не может взять своё слово обратно, тем более когда он обещал что-то роботам.

— Если они вернут её хотя бы с одной царапиной, я их разорю исками.

Он улыбнулся.

— Так держать. А теперь иди и покончи с этим делом.

Я поцеловала его снова, наши руки встретились и разошлись. Я повернулась к Буквице. Мне показалось, что он за нами следит.

— Я собираюсь подняться на свой корабль, чтобы передать его роботам. Полагаю, ты не возражаешь, так?

— Разумеется, — сказал он и опять повернулся к Волчник, потому что ему было трудно смотреть мне в глаза.

Чувствуя огонёк триумфа, я вышла с прямой спиной и гордо поднятой головой. Мой шаттл уже стоял на посадочной палубе, и скоро подошли роботы с золотым грузом.

Мы взлетели с Имира без происшествий. Я смотрела на уходящие вниз шпили и направляла шаттл так, чтобы захватить вид открытого зала. Панели Волчник блестели под солнцем, искры и блики бежали по двумстам пятидесяти шести граням мозаики, которая когда-то была одним человеком. Я заметила крохотную чёрную фигуру и рубиновый разряд пистолета перед тем, как башня закрыла обзор. Я подняла шаттл выше и вошла в слои разрежённой атмосферы, где мы показывали жизнь Минуарции. За мной по сторонам от своего павшего собрата стояли роботы, а он лежал горизонтально между ними. Они прижимали его руками, каждый держал плечо со своей стороны. Я заметила, что, когда они пробовали контактировать с ним раньше на «Серебряных крыльях», его золотистый корпус был податлив, как глина.

Я приказала шаттлу привести положение и скорость в соответствие с полярной орбитой моего корабля. Скоро показались «Серебряные крылья», приближаясь с пугающей скоростью, пока шаттл не затормозил резко, чтобы избежать столкновения, которое до последнего момента казалось неизбежным. Однако, торможения мы не почувствовали. Шаттл послал команду открыть грузовой отсек, и мы скользнули внутрь корабля, который так долго был моим, — внутрь прекрасного хромового лебедя. Переключившись на ручное управление, я шныряла между припаркованными кораблями, пока не нашла свободную люльку, которую использовала в прошлый раз. Поле зафиксировало корабль на месте, я перевела двигатель на холостой ход, и мы вышли из шаттла. Каденция и Каскад несли Геспера, я шагала впереди. Нам пришлось пройти целых полкилометра отсека, чтобы добраться до ближайшей камеры скольжения.

— Здравствуй, Портулак, — сказали «Серебряные крылья» прямо в моей голове. — Они простые гости, или тебя заставили?

«Меня заставили, — подумала я кисло, — но не эти невинные машины, а члены линии».

— Они мои друзья, — сказала я вслух. — Поздоровайся с ними. Робота серебристого цвета зовут Каденция, белый — это Каскад.

— Добро пожаловать, Каденция и Каскад.

— Ты уже знаешь Геспера, — сказала я. — Он по-прежнему болен, но роботы заберут его туда, где его могут вылечить. Скоро я передам право управления роботам, так что у тебя будет возможность познакомиться с ними ближе.

— Ты отдаёшь меня, Портулак? — спросили «Серебряные крылья» по-прежнему в моей голове.

— Не по своей воле. Поговорим об этом на мостике. Если всё пойдёт хорошо, мы увидимся снова примерно через полмиллиона лет.

Камера скольжения была предназначена для грузов, поэтому я с тремя роботами легко в ней поместилась. Я начала набирать место назначения на парящем пульте, потом оглянулась на гостей и засомневалась.

— Геспер раньше скользил по кораблю, так что, полагаю, вы тоже можете. Но это было тогда, когда он был здоров. С ним всё будет в порядке? Мы можем идти до мостика, но это целых пятнадцать километров.

— Мы можем скользить, — сказала Каденция. — С Геспером всё будет в порядке.

— Ну, если так…

Лампочки на стенах камеры зажглись красным, что означало, что поле скольжения скоро активируется и мы должны собраться в обозначенном на полу месте. Возникло еле уловимое ощущение, что нас куда-то несёт по изгибающемуся, запутанному трубопроводу, и через мгновение мы уже были в другой камере на расстоянии пятнадцать километров вверх по кораблю.

— Произошла ошибка? — спросил Каскад, рассматривая тёмный гулкий зал, в который вёл выход из камеры скольжения. — Я не так представлял себе мостик.

— Мостик немного дальше, — пояснила я. — Когда-то существовало прямое сообщение между грузовым отсеком и мостиком, но это было неудачным инженерным решением, потому что делало корабль уязвимым для десанта. Примерно как построить экспресс-линию от ворот города до здания мэрии. Приглашение для пиратов.

— Далеко нам идти?

— Нет.

По периметру зала стояли камеры скольжения. Я указала на ту, которая была напротив нас, и пошла быстрым шагом, ведя роботов по мосту. Перед нами была шахта, концы которой уходили вверх и вниз в бесконечность, и по ней ползали машины, похожие на наковальни. Направление локальной гравитации здесь совпадало с длинной осью «Серебряных крыльев», так что шахта пронизывала корабль почти полностью, пока не упиралась в громаду грузового отсека. Машины занимались непрекращающимися ремонтом и переделкой.

Каждая шестая камера скольжения была предназначена и для людей, и для грузов. В остальные могли поместиться только один-два человека, но все вместе они могли обеспечить передвижение сотен людей. Хотя происхождение корабля давным-давно забылось, эта транспортная система ясно говорила, что корабль построили для перевозки миллионов пассажиров. Иногда я думала, что, может быть, мой корабль тоскует по тем дням, когда его холлы и атриумы, широкие залы и плацы были наполнены человеческой жизнью. Сейчас его компанию составляла я и изредка несколько гостей. Мы бродили по нему, как привидения по заброшенному замку.

Мы дошли до следующей камеры скольжения. Я дотронулась до панели управления, понимая, что через несколько секунд мы попадём на мостик, и больше не будет повода отложить передачу корабля. Я укрепляла свой дух с того момента, как мы взлетели с Невмы, так что даже убедила себя, что могу пройти это испытание без эмоционального срыва. Но сейчас, когда пришло время прощаться, к горлу подступил комок. Это будет не так легко, как мне казалось.

В камере зажёгся красный свет. В этот раз скольжение будет коротким, как мгновенный переход между камерами.

Что-то случилось.

Наверное, я ненадолго потеряла сознание, потому что в моих мыслях произошёл перерыв, совсем не похожий на скольжение. Во время этого перерыва, очевидно, меня вышвырнули из области действия поля, причём так сильно, что я ударилась о пол и лежала в шоке не столько от боли, сколько от ожидания боли, которая, как я знала, неизбежно должна прийти. Я кашлянула, чтобы прочистить горло, и застонала. Я не понимала, что произошло. Когда мои затуманенные глаза смогли немного сфокусироваться, я различила золотистую фигуру, которая маячила над мной. В ней я без сомнений узнала Геспера, который, без сомнений, был живым.

Каденция и Каскад исчезли.

— Нам нужно уходить, — сказал Геспер и склонился, чтобы поднять меня с пола. — Нужно уходить как можно скорее.

Кожа была разодрана, но переломов, к счастью, я не ощущала. Боль была не точечной, а размазанной по телу.

— Геспер, — произнесла я, ничего не понимая, но чувствуя облегчение, — что…

— Нет времени обсуждать. Я вытолкнул вас из транспортировочного поля, как только оно достигло рабочей мощности. Каденция и Каскад скользнули, как положено, и прибыли в другой конец.

— Мостик, — сказала я хрипло. Я поднялась на ноги, опираясь на Геспера.

— Мы можем вернуться в грузовой отсек из этой камеры?

Перед моими глазами всё ещё висела пелена и мысли спотыкались.

— Нет… надо перейти на другую сторону через мост.

— Отлично. Можно мне нести вас? Так будет быстрее.

Не могу вспомнить, дождался ли он моего ответа. Его золотистые руки подняли и сжали меня. Геспер начал идти, потом шаг перешёл в галоп, нечеловечески быстрый бег. Мы миновали шахту, где похожие на наковальни машины поднимались и опускались согласно грандиозному плану, и оказались в камере скольжения. Геспер набрал команду на панели управления. Корабль исполнил его команду, так как он по-прежнему считался законным гостем. Мы полетели в другой конец корабля, в камеру возле входа в грузовой отсек.

— Что происходит? — спросила я. Туман потихоньку выходил из моей головы.

— Я обманул Каденцию и Каскада, — сказал Геспер, когда мы вошли в грузовой отсек. — Они солгали о своих планах.

— Они хотели получить мой корабль. Я собиралась отдать его им. В чём ложь?

— Я пока что не знаю. Я знаю только то, что они не планировали везти меня в Кольцо Единорога. Когда они контактировали со мной совсем недавно, они из всех сил пытались убить меня.

Геспер за это время… расслабился, что ли — его голос остался таким же, но речь стала более живой, фамильярной, менее точной.

— Почему они хотят вас убить?

— Когда они контактировали со мной на борту корабля, то пытались высосать из меня информацию и потом убить. Они собирались обмануть вас, сказав, что я умер от ран. Но у них не вышло. Я оказался сильнее, чем они ожидали, к тому же они не могли делать своё чёрное дело чересчур явно. К несчастью, я был слишком ослаблен борьбой, чтобы сообщить вам об опасности, которая мне грозит. Позже, когда они узнали, что вы отдадите меня Духу Воздуха, они обрадовались, как сумасшедшие.

— Ага. Они думали, что он вас уничтожит.

— Чего не случилось. Когда я вернулся из Духа, во мне ещё была искра жизни. Пока мы летели на орбиту, они попробовали убить меня ещё раз, упорно пытались отыскать и погасить этот огонёк. Мне понадобились все мои силы и хитрость, чтобы отбить их натиск так, чтобы они не поняли, что я сопротивляюсь. Разумеется, мне это удалось, иначе я бы не смог преподнести им этот сюрприз. — Мой золотистый носильщик умолк. — Ваши глаза плохо видят, Портулак?

— Всё как в тумане.

— Мне пришлось толкнуть вас очень сильно. Вероятно, в глазах лопнули капилляры. Возможно даже отслоение сетчатки. Я извиняюсь, что не предупредил вас и не подготовил к этому шоку. В таком деле важна скорость.

— Я всё равно не понимаю… зачем они лгали?

— Когда они контактировали со мной, я тоже немного заглянул в их мысли. Они были довольны, что вы подчинились приказу, Портулак, но если бы вы стали препятствовать им или затягивать, я думаю, они бы без колебаний убили вас. Могу вас утешить тем, что ваша смерть была бы милосердно быстрой.

У меня было слишком много вопросов, чтобы выбрать, с которого начать, поэтому мне оставалось только задавать их по очереди.

— Что с ними сейчас?

— Я вмешался до того, как вы передали им управление. Если не ошибаюсь, они сейчас заперты в помещении на другом конце шахты скольжения, то есть на мостике.

— Правильно. Они не могут скользнуть обратно без моего разрешения.

— Может ли ваш корабль без вашего согласия позволить им делать такие мелочи, как скользить или открывать двери?

— Нет — нам ничего не грозит. Они на мостике практически как в тюрьме. Если они начнут разбивать стены, чтобы выбраться, «Серебряные крылья» заметят это и поступят с ними, как со вредными элементами.

— Выбросят их?

— Нет, если я не скажу. Но обязательно изолируют с помощью сдерживающего поля.

— Это не задержит их надолго, они намного сильнее и имеют больше ресурсов, чем вы думаете. — Голос Геспера стал мрачным. — Портулак, вы должны приказать «Серебряным крыльям» выбросить их. Если это не возможно, тогда уничтожить.

— Это не так-то просто.

— Вы можете отдать команду прямо здесь, разве нет?

— Дело не в этом. Я не имею права просто убить роботов или выбросить их в космос. Так дела не делаются.

— Они выдают себя не за тех, кем являются.

— У меня есть только ваши слова в качестве доказательства. — Я застонала не столько от боли, сколько от растерянности. — Не обижайтесь. Пару минут назад вы лежали мёртвый. Откуда я знаю, что ваш поступок не является последствием вашего пребывания на Невме? Эти роботы — гости линии. Подумайте, как на меня посмотрят, если я вернусь на Невму и скажу, что вышвырнула их в космическое пространство.

— Мне незачем лгать, — сказал он.

— Геспер, представьте себя на моём месте. Вы требуете очень многое принять на веру.

— Вы доверяли мне до сих пор.

— Дело не в том, что я перестала доверять вам, а в том, что мне нужно время, чтобы всё обдумать. Вы изменились. Вы даже говорите по-другому, более по-человечески. Может, что-то ещё изменилось?

— Изменилось столько всего, что вы и представить не можете. Я по-прежнему Геспер, но я стал чем-то большим. И я говорю вам сейчас, что вы должны сражаться с Каденцией и Каскадом.

— Они не могут ничего предпринять, находясь на мостике. Я могу посоветоваться с линией и подумать, что следует делать.

— Времени нет. Для роботов не критично, чтобы вы передали управление. Это просто облегчило бы им задачу. С тех пор, как они попали туда, прошло несколько минут, а по машинным меркам — столетия. Я уверен, сейчас они уже далеко продвинулись в борьбе за управление кораблём. Вероятно, они перебрали и испробовали тысячи стратагем по захвату управления, и придумают ещё тысячи. Рано или поздно им удастся. Всегда есть лазейка.

— Они не захватят управление.

— Захватят, дайте им только время. Возможно, времени осталось несколько минут, а может, несколько секунд. Ваш корабль большой и старый, но они хитры и сильны. Я бы на их месте смог, а их двое.

— Если вы ошиблись и о моих враждебных действиях против машинного народа станет известно…

— Вина целиком будет лежать на мне, а я могу убедить кого угодно. Давайте, Портулак. Время не на вашей стороне. А я на вашей.

— Положите меня на землю, — сказала я. — Я не могу это сделать, пока вы меня носите.

Геспер остановился и положил меня на палубу. В полумраке трюма нас окружали, как призраки прошлого, тёмные силуэты кораблей и машин.

— Голубушка, ты слышишь меня?

В моей голове ответил голос:

— Да, я слышу тебя, Портулак.

— Каденция и Каскад, два гостя, которых я представила тебе раньше.

— Да, Портулак?

— Сейчас они на мостике?

— Да, Портулак.

— Покажи их мне.

Перед мной в темноте появилось изображение. Роботы были на мостике. Они стояли очень неподвижно, друг возле друга, руки по швам.

— Я не вижу, что они что-то делают, — сказала я.

— Они не выдадут себя, — сказал Геспер.

Слова с трудом выходили из горла:

— Дорогая, я хочу, чтобы ты их обездвижила.

— Они представляют угрозу, Портулак?

— Да, — сказал Геспер.

— Пока что свяжи их. Держи их на месте с помощью генераторов барьера.

— Сделано, Портулак.

Внешний вид роботов никак не изменился. Не было ни малейшего намёка на то, что сейчас их сковала невидимая сила.

— Сейчас они не могут двигаться, — сказала я Гесперу.

— Они могут делать то, что делали раньше. Их разумы ищут трещину в защите вашего корабля. Он этого даже не почувствует, настолько они хитры. Когда они добьются своего, Портулак, в первую очередь они отключат поле, которое их держит. После этого они будут свободны. Каденция и Каскад смогут свободно ходить по вашему кораблю — если быть точным, по их кораблю, так как они будут им управлять, — и вы их ничем уже не остановите. Через несколько секунд они войдут в камеру скольжения, и ещё через несколько секунд они будут здесь. — Геспер повернул голову к двери, через которую мы вошли. — Я один, их двое. Я буду защищать вас, насколько сумею, но сила не на моей стороне. Даже сейчас.

— Даже сейчас? — спросила я, услышав странную интонацию его голоса.

— Не обращайте внимания. Пожалуйста, поверьте мне, Портулак. Вместе мы многое прошли. Будет жаль, если сейчас всё закончится. Именно в тот момент, когда нам нужно поговорить о многом.

У меня в горле как будто застрял булыжник.

— Мне надо посовещаться… Я могу связаться с Лихнисом или Буквицей за несколько секунд…

— Они прикажут вам игнорировать меня. С их точки зрения это вполне рациональная стратегия. Но вы не можете себе это позволить. Вы находитесь здесь, и я вам говорю, что эти роботы через несколько секунд захватят управление кораблём. Их следует выбросить или уничтожить прямо сейчас.

— Это трудное решение, Геспер.

Сейчас он говорил быстрее, как будто чувствовал, что у него остаётся мало времени убедить меня.

— Как они попали на Невму, Портулак? Вы выяснили это?

— Конечно. Их привезла Эспарцет. Они были её гостями.

Должно быть, Геспер прочитал сомнение на моём лице.

— Эспарцет не подобрала их, — сказал он. — Возможно, она так думала, но это произошло не так. Скорее всего, они сами искали её. Они хотели попасть сюда — я чувствовал это очень ясно. У них были дела с линией Горечавки, но они хотели, чтобы их присутствие здесь выглядело случайностью. Они ей манипулировали.

— Она сказала, что встретила их на слёте линии Оленька́.

— Возможно, они ожидали там Горечавку. Если бы ни один из вас не появился, они бы нашли более кружной путь попасть к вам. Но их конечной целью было попасть на ваш слёт.

— Да кто же они такие?

— Портулак! Больше никаких вопросов!

Я кивнула. Он не убедил меня, вовсе нет. Но я была склонна доверять Гесперу, и он был прав насчёт Эспарцет. Было и кое-что другое — властный, уверенный характер его речи, сильно отличавшийся от всех тех вежливых витиеватых фраз, которые он употреблял до того, как заболел.

— Дорогая, — дрожащим голосом сказала я, — выбрось связанных гостей в космос.

— Ты уверена, Портулак? Это очень необычный приказ. — Этим она подразумевала, что не помнит, чтобы я отдавала подобный приказ за все те циклы, в течение которых я была её хозяйкой.

— Да. Уверена. Дай им достаточный импульс, чтобы они не попали в атмосферу как минимум сотню оборотов. Ты не причинишь им вреда сейчас.

— Исполняю приказ, Портулак.

Я ждала, что «Серебряные крылья» сообщат мне, что удалили роботов с борта.

Ожидание затягивалось.

— Это плохой знак, — сказал Геспер.

Он взял меня на руки и побежал. Его ноги внизу были похожи на размытые золотые поршни.

— Дорогая, — громко сказала я, чтобы перекричать гудевший ветер. — Подтверди выполнение последнего приказа.

Ответа не последовало.

— Вы потеряли корабль, — сказал Геспер.

— Нет, — сказала я, не в силах смириться. Интерьер корабля вокруг меня ни капли не изменился.

— Не надо себя винить. В конце концов ведь вы отдали приказ. Вероятно, машины уже управляли кораблём, когда вы приказали их обездвижить. Возможно, им было интересно, что вы собираетесь делать.

— Что теперь?

— Я думаю, теперь они попытаются убить вас и уничтожить меня. Я надеюсь, что мы успеем добраться до шаттла.

— И что потом?

— Улетим, и, надеюсь, «Серебряные крылья» не будут по нам стрелять, пока мы не удалимся.

До шаттла было недалеко, но, даже если бы оставалось несколько километров, это ничего бы не меняло. Мы пробегали мимо кораблей, которые можно было бы использовать, если бы их заранее заправили и провели предполётную проверку. У меня был соблазн забраться в один из них и завести. Юрисдикция «Серебряных крыльев» простиралась на грузовой отсек, но не на корабли в нём. Спрятавшись от роботов за бронированной стенкой, возможно, мы продержались бы достаточно времени, чтобы убежать. Однако, шаттл был в рабочем состоянии, более того, на холостом ходу, готовый взлететь за секунду. Когда мы добежали до него, Геспер опустил меня на палубу, и я приказала шаттлу принять нас. Когда за нами закрылась дверь, моя тревога снизилась на одно деление шкалы.

В кабине, не обращая внимания на порезы и туман перед глазами, я подбежала к передней панели и приняла позу для ручного пилотирования, вытянув руки вперёд, как рыцарь, которому надевают металлические рукавицы. Шаттл вырастил штурвал и послушно сунул в мои ладони. Я разомкнула посадочные зажимы и переключила двигатель на маневренную скорость, чтобы выйти из грузового отсека. Я вертела клинообразный нос шаттла в разные стороны, пока он не повернулся к прямоугольному проёму ворот, который был заслонён кораблями, разбросанными на пространстве длиной около семи километров. После прилёта я оставила ворота открытыми, потому что собиралась выводить корабли.

— Кажется, мы сможем выбраться, — сказала я, включая тягу. Если бы перед мной было чистое пространство, я бы разогналась, но мне приходилось лететь через чащу кораблей и посадочных люлек. На слишком большой скорости я рискую столкнуться с предметом, который больше и твёрже шаттла и хорошо закреплён, и мой полёт закончится так же плачевно, как попытка протаранить скалу.

— Они знают о нашей попытке, — сказал Геспер.

— Откуда вы знаете?

— Ворота закрываются.

Я вгляделась, но не смогла определить, действительно ли проём сузился. Это не так-то просто, когда постоянно уворачиваешься от препятствий.

— Вы уверены, Геспер?

— Абсолютно. Хотите передать мне управление?

— У меня получается, спасибо.

— Я буду лететь быстрее. Мне не мешает периферийная нервная система. Мой палец имеет такую же вычислительную мощность, как весь ваш череп.

— Благодарю.

— Я просто констатирую факт. Я могу провести нас к воротам быстрее, если вы дадите мне право пилотировать.

Теперь уже и я заметила, что проём сужается. Видимый кусочек космоса в ширину был по-прежнему три километра, но в высоту меньше двух. Наверное, полтора.

Я выдернула руки из штурвала и сказала:

— Передай временное право пилотировать, которое может быть отозвано по моей команде, моему пассажиру. — Потом я отскочила от консоли и сказала: — Вот, держите. Пожалуйста, постарайтесь.

Геспер стал на моё место, закрыв своей широкой спиной от меня консоль.

— Спасибо, Портулак. Я сделаю всё, что смогу.

Мы полетели быстрее. Нет, намного быстрее, уходя от препятствий, ныряя в проёмы между посадочными столбами, иногда оставляя между собой и преградой не больше нескольких миллиметров. Геспер так быстро менял курс, что нейтрализаторы не справлялись. Я чувствовала толчки инерции — невидимые пальцы, которые рады раздавить меня в лепёшку, дай им только хорошо ухватиться.

— Ворота стали закрываться быстрее, — неестественно спокойно сказал Геспер, хотя его руки маниакально дёргали штурвал и мелькали, как руки фокусника при ускоренном показе. — Должно быть, они догадались о том, что мы хотим вырваться, и активировали аварийную программу.

— Мы можем лететь быстрее?

— Тогда придётся немного рискнуть. У нас нет другого выхода, не так ли?

— Делайте то, что должны. Я просто буду стоять, закрыв глаза.

— Пожалуй, в следующий раз будет разумнее припарковаться ближе к воротам.

— Я думала о вас. Я думала, что будет лучше сократить путь, по которому Каденция и Каскад будут вас нести до камеры скольжения. На тот случай, если вас легко повредить.

— Тогда склоняюсь перед вашей предусмотрительностью и прошу прощения за мою непрошеную критику.

Геспер срезал ещё несколько углов в переносном смысле и в буквальном. Я слышала удары и скрежет, когда шаттл срезал выступающие части препятствий. Не знаю, он врезался случайно или запланировал этот ущерб. Я знала лишь то, что мы летели быстрее, но ворота закрывались ещё быстрее, пока не осталась чёрная щель, через которую мы надеялись проскочить.

Наконец Геспер вылетел из чащи, и осталась чистая двухкилометровая дистанция до проёма. Ворота продолжали закрываться, но он мог увеличить ускорение. Стены грузового отсека бежали с увеличивающейся скоростью, и я отважилась подумать, что мы вырвемся.

Я ошиблась. Внезапно шаттл дёрнулся и покачнулся, как будто наткнулся на невидимую сеть. Стены бежали медленнее. Геспер увеличил мощность, но шаттл тормозил, а не ускорялся. На консоли замигали красные предупреждения, и с монотонной регулярностью начала выть сирена.

— Что случилось? — спросила я.

— Наводки от поля двигателя, — сказал Геспер, обернувшись через плечо. — Этого я боялся больше всего. «Серебряные крылья утра» включили свой параметрический двигатель. Поля накладываются, поэтому, боюсь, шаттл проиграет эту битву.

— Вы можете что-то сделать?

— Вы сами должны понимать, Портулак. Если я нажму газ, двигатель или выключится для безопасности, или взорвётся. Не могу уверенно сказать, какой исход более вероятен. — Геспер всё ещё вертел штурвал, но медленнее. — Мне жаль, Портулак, но похоже на то, что они нас поймали.

— Ворота практически закрылись. Даже если ты запустишь двигатель снова, это не поможет.

Похоже, «Серебряные крылья» меняли курс. Проём ворот сужался, и в него попала дневная сторона Невмы. Планета стала заметно меньше. Одной минуты ускорения при тысяче g хватит, чтобы проложить между нами и точкой стоянки восемнадцать тысяч километров. После второй минуты мы пролетим семьдесят две тысячи километров — два оборота вокруг Невмы. Все, кого я знала, все, кто был мне дорог, все, кому я была дорога, находились на этой удаляющейся планете. Я должна была побороть желание лететь к ней, должна была крепиться, наблюдая, как ускорение уносит её прочь.

Ворота закрылись. Геспер перевёл двигатель на холостой ход.

— Боюсь, мы влипли.

Сопротивление воздуха остановило шаттл.

— Нельзя просто пари́ть здесь, — сказала я.

— Справа от нас есть свободная люлька. Я рискну включить небольшую тягу, чтобы уложить нас туда.

На консоли вспыхнуло предупреждение, сирена зазвенела, но Геспер сумел провести нас внутрь люльки. Полевые зажимы зафиксировали шаттл.

— По-видимому, мы покидаем систему Невмы. — сказал он. — Это один из самых быстрых кораблей вашей линии, не так ли?

— Тем более сейчас, когда нас осталось пятьдесят один. Вот почему Каденция и Каскад так хотели получить этот корабль.

— Этого я и боялся. Вашим собратьям будет тяжело нас догнать, учитывая, что их застали врасплох.

— Мы не можем просто расслабиться и лететь пассажирами. Мы даже не знаем, куда нас везут.

— Я сильно сомневаюсь, что роботы намереваются везти нас. Как только они покинут систему и оторвутся от потенциальных преследователей, они займутся нами.

— И что?

— Они найдут способ нас уничтожить. Я постараюсь защитить вас, как смогу, но я только один.

— Чего они хотят?

— Куда-то лететь.

— Вряд ли они проделали всю дорогу до Невмы, чтобы найти корабль. Если вы не ошиблись, то они планировали всё это ещё до засады на нашу линию.

— Похоже на то.

Он отвернулся от консоли. Маска его лица была такой же нейтрально прекрасной, как всегда, лицо выражало благожелательность, и прочитать что-то, кроме этого, было невозможно.

— Вы знаете больше, чем говорите мне, Геспер. Я не могу отделаться от этой мысли с того момента, как вы проснулись. Что произошло там, на Невме?

— Мы должны подытожить ситуацию, — сказал он, игнорируя мой вопрос. — На этом шаттле есть аппарат для забытья?

— Нет. В этом никогда не бывает необходимости.

— Так я и думал. Пока что он подойдёт, но нам будет лучше перебраться в судно большего размера и которое легче защитить. Если у вас есть какой-то челнок с оружием и двигателями на реальной тяге, возможно, нам удастся пробиться из грузового отсека. Есть такой?

— Дайте подумать. Эти ворота очень толстые. Чтобы пробить их, понадобится что-то мощнее лазера.

— Думайте.

— Хорошо.

Из-за быстрой смены обстановки я была как пьяная. Раньше я боялась момента, когда придётся отдать «Серебряные крылья», но сейчас я бы с радостью это сделала, лишь бы не быть узником на собственном корабле.

— Всё произошло так быстро, Геспер. Вы должны сделать мне поблажку. Я отягощена периферийной нервной системой, мне нужно время, чтобы приспособиться к радикальной смене парадигмы.

— Я могу простить вам что угодно, Портулак. — Он повернулся к консоли и что-то подрегулировал. — Я буду держать двигатель на холостом ходу, чтобы не упустить какую-нибудь счастливую возможность. Хотя я не думаю, что следует на неё рассчитывать.

— Я не рассчитываю. Как вы думаете, остальные заметили наш отлёт?

— С большой вероятностью да.

— И?

— Они будут пытаться понять, что происходит. Им может прийти в голову, что вы угнали корабль, а не роботы.

— Это уже слишком, — сказала я, но в глубине души знала, что это возможно. — Я должна была связаться с Лихнисом.

— Они бы подумали, что вы фабрикуете обвинение против роботов, приписываете им преступные намерения.

— Но это правда.

— Никто на Невме не может этого знать.

— Кроме Лихниса. Он доверяет мне. Он бы поверил, какую бы чепуху я ни сказала.

— Тогда извините, что я не дал вам связаться с Лихнисом. Но в долговременной перспективе это мало что меняет. — Геспер положил ладонь мне на плечо. Его пальцы были холодными и твёрдыми, но нежными. — Скорее всего, мы бы не смогли связаться. Если роботы захватили корабль до того, как вы попробовали их выбросить, — я всё больше уверен в этом — то они бы без колебаний пресекли ваши попытки послать сигнал на Невму.

Я закрыла плохо видящие, усталые глаза, желая, чтобы вся вселенная свернулась в рулончик и засунула себя куда-то в уголок. Но когда я открыла глаза, Геспер и вся вселенная ждали, когда я буду готова выслушать их.

— Я боюсь, — проговорила я. — Ещё никогда я не была в чьей-то власти. Даже когда мы полетели к Духу, мы делали это по своей воле.

— Рано или поздно такое случается со всеми.

Он убрал свою руку с моего плеча и быстро, как молния, коснулся большим и указательным пальцами моих век. Если бы он работал медленнее, я бы моргнула, а так я только почувствовала прикосновение металла, холодный укол, слишком краткий, чтобы стать болью, и тут же его рука опустилась.

— Я починил ваши глаза. В правом глазу у вас было отслоение сетчатки. В обоих были повреждены капилляры. Уверен, после этого ваше зрение станет лучше.

Чудесным образом так случилось.

— Что вы только что сделали?

Он поднял свою левую ладонь, чтобы я рассмотрела указательный палец. Между золотистым ногтем и мякотью выросла крошечная структура, похожая на гарпун. Зазубренная, фрактальной сложности. Её детали исчезали в пурпурно-золотистой дымке, как будто она выходила из фокуса, а может, реальности.

— Я починил вас, — просто сказал Геспер. — Это было нетрудно.

— Вы всегда умели так делать?

— С того момента, как повстречал вас.

— Но вы можете больше, да? Вы стали другим после возвращения.

— Я не могу делать больше того, что умел, но я вижу события в новом свете и знаю намного больше.

— Потому что Дух восстановил вашу память?

— И по этой причине.

— Но не только по этой.

— Я узнал очень много нового, Портулак. Я всё ещё не могу осмыслить некоторые данные.

— Но сейчас не время об этом говорить.

— Не время, если вы не решили, что нам делать: оставаться здесь или попытаться перебраться в другой корабль.

— Это я должна решить, да?

— Я знаю многое, но только вы знаете, что находится в вашем трюме. Думайте хорошо, Портулак, потому что от вашего решения зависит очень многое.

— В таком случае, — сказала я, — не надо на меня давить.

## Часть 6

— Миледи, — сказал Добентон, когда вошёл в мои покои, сутулясь. — Разведка принесла ужасные сведения.

С тех пор, как я проколола свой палец связанной кровью иголкой, прошло две недели. Я ожидала, что Калидрис прибудет в Облачный дворец через два-три дня, пусть четыре-пять, учитывая предосторожности, с которыми следует пересекать открытые пространства, за которыми постоянно следят шпионы Мордакса. Через неделю я начала беспокоиться. К концу второй недели я начала поддаваться мрачному предчувствию, что Калидрис мёртв. В конце концов, последняя весточка от него пришли очень давно. Когда он подарил мне связанную кровью иголку, он сказал, что магия сработает только в том случае, если он жив. В тот момент боли не было, а кровь выступила; если Калидриса не было среди живых, я должна была почувствовать укол.

— Скажите мне, Добентон, не бойтесь. Калидрис мёртв. Его схватили, когда он пытался вернуться в Облачный дворец.

— Калидрис жив, если верить нашим агентам. Миледи, мы совершили ужасную ошибку.

Я положила зеркальце и расчёску. Я укладывала волосы, сидя возле окна, в котором были выложены изысканные узоры из цветного стекла.

— Я не понимаю вас.

— По-видимому, Калидрис уже находился в плену у Мордакса, когда вы призвали его. Одна из шаек графа схватила его вместе с большой группой людей. Они были кузнецами и ремесленниками, поэтому их не казнили сразу же. Мордакс предпочитает принуждать таких людей к рабскому труду на вооружение своей армии. Калидрис хорошо изменил свою внешность и использовал защитные заклинания, чтобы скрыть свои магические способности. Трудное и опасное дело, но у него получилось. Он одурачил даже магов Мордакса. Он не мог маскироваться вечно, так как это требовало неописуемого напряжения, но, к счастью, это было необходимо, только когда за ним наблюдали. Позднее, когда этих людей направили на работу по вооружению армии Мордакса, Калидрис планировал побег.

— Прошу, рассказывайте дальше, что узнали наши шпионы.

— Один из этих мужчин видел Калидриса, когда его уколола игла. Мужчина понял, что видит действие магии: кровь появилась на пальце Калидриса без всякой причины, и боль от раны явно не соответствовала её серьёзности. В тот момент он потерял власть над защитными заклинаниями: они требовали постоянного, сконцентрированного усилия. Мужчина испугался. Он позвал охрану и рассказал им, что случилось. Калидриса отделили от обычных кузнецов и привели к графу Мордаксу. К тому времени маги Мордакса почувствовали присутствие мощного разума в Чёрном замке. Калидриса разоблачили. Его заковали в кандалы и вставили в рот кляп прежде, чем он смог применить магию против врагов.

Я посмотрела на Добентона с недоверием.

— Всё это рассказали наши шпионы? Если у нас на службе такие люди, почему мы до сих пор не взяли Чёрный замок?

— Ещё у нас есть вот что, — сказал Добентон, уклонившись от ответа.

Он подал мне письмо. Я содрогнулась от вида угольно-чёрной печати. Это было очередное сообщение от моего сводного брата. Я разорвала конверт и прочитала злорадное описание того, как Мордакс захватил в плен Калидриса.

«Ты думаешь, что я не могу сломить его, — читала я, — но ты ошибаешься. Сломить можно кого угодно. «Дворец» сломил меня. Я считал себя сильнее игры и что я могу стать Мордаксом и не унаследовать груз его личности и его прошлого. Я ошибся так же, как ты ошибаешься относительно Калидриса. Я скажу ему, что ты предала его ради своей фрейлины, что я потребовал от тебя доказательства, что пленник является Калидрисом. Сначала он мне не поверит, но я слишком часто наблюдал, как ломаются преданнейшие из преданных. Время разъест его старую преданность, как ржавчина, и сделает его слугой Чёрного замка. И тогда магия такой силы, которую ты ещё не видела, вырвется на волю, чтобы править Королевством».

Кровь остыла в моих жилах. Я посмотрела на Добентона и сказала:

— Мы проиграли. Это конец.

Его веки были припухшими от недосыпания. В последние дни камергер Добентон, командующий армией Цирлус, его солдаты и мои высшие министры редко думали о чём-то, кроме Калидриса и Чёрного замка.

— Возможно, у Калидриса хватит силы воли, чтобы сохранить преданность.

— Никто ещё не устоял. Вы прочитали письмо графа Мордакса, Добентон. Не притворяйтесь, что вы не заглянули внутрь. Вы снова запечатали конверт перед тем, как отдать мне. На графа повлиял «Дворец». Я помню, каким он был до того, как вошёл сюда.

— Какой «Дворец», миледи?

На мгновение я почувствовала, что стою на краю какого-то важного открытия, которое всё изменит и сделает нашу участь не такой мучительной. Мне показалось, что я актриса, которая настолько погрузилась в свою роль, что забыла, что всё вокруг — всего лишь спектакль. Изнемогая под тяжестью неудач своего персонажа, она получает откровение, что происходящее — только игра, маска, которую она может сбросить при желании. Такое чувство посещало меня много раз в прошлом — что я на сцене театра и что мои действия ни на что не влияют за его зелёными стенами. Иногда слова и фразы — «Дворец», массозаборник, малый мир — являлись перед мной, как зловещие ключи к великим и неприятным тайнам. К счастью — так как они легко могли отвлечь меня от насущных дел — это состояние проходило, оставляя только лёгкий осадок умственного беспокойства.

— Не обращайте внимания, Добентон. Я просто хотела подчеркнуть, что судьба Королевства не должна держаться на ниточке надежды, что Калидрис окажется крепче духом своих предшественников. — Я колебалась, водя ногтями по острому краю письма. — У нас и раньше был другой выход. Когда о нём заговорили впервые, я отвергла его, и это было правильно при тогдашнем состоянии дел. Сейчас, когда дела приняли ещё более дурной оборот, я должна пересмотреть своё решение. Если с нами будут бороться магией Калидриса — чего я опасаюсь — то нам нужен союзник равной силы.

— Вы говорите о Реликтусе, — желтоватое лицо Добентона стало ещё бледнее от страха. — Я не согласен с Цирлусом, миледи. Реликтус должен сидеть там, где сидит, пока не сгниёт.

Я оказалась права, что магию Калидриса обратят против нас, хотя мы узнали о его измене через несколько месяцев. В этом не осталось сомнений, когда на наших людей начали нападать призрачные солдаты.

Одним из слабых мест графа Мордакса был размер его армии — она была хорошо вооружена и обучена, беспощадна в исполнении его приказов, но размазана тонким слоем по огромному количеству кампаний и фронтов на границах Королевства. В нашей армии было больше людей, но (нет смысла отрицать это) сражались они не так умело, и только благодаря этому неустойчивому балансу мы сдерживали Мордакса. Если бы силы Мордакса превышали наши, ему не было бы резона брать заложников или захватывать Калидриса. Мордакс был приверженцем ремёсел, прекрасно разбирался в кровавой науке войны и питал инстинктивное отвращение к магии. Тем не менее, я не утешала себя ложной надеждой, что он откажется использовать все способности своего трофея, если это будет выгодно.

Сначала о призрачных солдатах мы знали только то, что рассказывали перепуганные, мало достойные доверия очевидцы. Банда сожгла село. Напавшие орудовали факелами и пиками и выглядели, как обычная чернь в одежде разбойников. Но их сопровождал отряд солдат в доспехах, на тощих, как в бескормицу, и быстрых, как гончие, лошадях. Они стояли в стороне, пока село сжигали. Только один солдат ехал с открытым забралом и на упитанной лошади. Остальные всадники были одеты в доспехи со множеством хитрых сочленений, так что каждый сантиметр их тела был защищён металлом. Мужчина с поднятым забралом носил кожаный доспех с пришитыми металлическими пластинами. Впечатление было таким, что именно он — предводитель солдат с опущенными забралами, хотя никто не слышал, как он приказывал им.

Один из крестьян, сильно разозлённый тем, что его дом сожгли, нашёл солдат в доспехах и попытался убить из украденного лука одного из них. Он выстрелил во всадников шесть стрел, но те или отскакивали от брони, или вклинивались в сочленения пластин и, очевидно, не причиняли никакого вреда. Когда разбойники покинули село, солдаты в доспехах поскакали за ними. В это время крестьянин выстрелил в седьмой раз, и, по счастливой случайности, стрела попала в бок лошади, а не во всадника. Лошадь встала на дыбы и сбросила хозяина. Тот грохнулся на землю, но крестьянин слышал только лязг металла. Из всего отряда только мужчина на нормальной лошади посмотрел назад. Потом он махнул рукой, и солдаты поскакали за ним, не обращая внимания на убитого товарища.

Крестьянин вышел из укрытия, чтобы осмотреть упавшего всадника. То, что он увидел, сильно потрясло его. Доспехи разбились, и одна рука оторвалась от туловища, но не было видно ни крови, ни раны. Когда крестьянин приблизился к останкам, то обнаружил только пустую металлическую оболочку — доспехи без воина внутри. Он понял, почему отряд ехал на таких худых лошадях: им приходилось нести на себе только доспехи.

Так мы узнали о призрачных солдатах. Шли недели, и поток рапортов об их появлении во всех концах Королевства рос и рос. Они двигались так быстро и легко, что никакое препятствие, непреодолимое для людей, не могло их остановить. Они двигались ночью, как днём. От их лошадей шло зловоние смерти и разложения, словно это были трупы лошадей, оживлённые специально для этой войны. Никто никогда не видел, как они паслись или пили воду, и даже в самое холодное время года из их ноздрей не выходил пар.

Их было не счесть. Магия, которую Калидрис использовал против нас, требовала только производства доспехов. Наши кузнецы могли работать с той же производительностью, но это ничего бы не дало; у нас не хватило бы обученных воинов на все эти доспехи. Мордакс получал столько воинов, сколько ему было нужно.

Тогда я поняла, что нам нужна помощь Реликтуса и что я должна отбросить сомнения.

### Глава 25

Я разминал ноги на одном из мостов Имира, любуясь трепещущими от ветра разноцветными флагами, когда меня догнал Буквица.

— Лихнис, — позвал он, поднимая чёрный воротник пальто, чтобы закрыться от ветра.

— Волчник закончила на сегодня?

— Я насчёт Портулак. Мы только что получили неприятную новость.

Ветер, которого я не замечал до сих пор, вдруг пробрал меня до костей.

— Что случилось?

— Мы знаем только то, что она полетела на «Серебряные крылья» с роботами, они втроём. Её корабль сошёл с орбиты внезапно и без предупреждения. По нашим данным, она улетает от Невмы на максимальном ускорении, которое является безопасным для её корабля.

Я взялся за перила моста, чтобы не упасть. От известия у меня закружилась голова.

— Сколько времени прошло?

— Меньше четверти часа. Я сразу же бросился искать тебя.

— Я должен лететь туда.

— Все шаттлы готовы к взлёту. Я сажусь на свой через несколько минут — я готов захватить тебя. Я могу высадить тебя на борт «Дальянса» перед тем, как вернусь на «Голубянку прекрасную».

Я был так оглушён, что не ответил на его предложение.

— А другие корабли?

— Они уже сошли с орбиты без пилотов, так что у нас есть транспорт, который преследует «Серебряные крылья». Они не смогут догнать, но приблизятся примерно на…

— Расстояние выстрела, — закончил я за него.

— Мы ничего пока ещё не решили, но нужно предусмотреть все варианты. Мы не знаем, что произошло на орбите, Лихнис, но мы точно знаем, что о таком мы не договаривались. Это не значит, что мы начнём стрелять в неё, как только приблизимся. Стрелять будем только в крайнем случае. Однако, если у нас получится повредить «Серебряные крылья», замедлить настолько, чтобы мы могли догнать…

— Я знаю, о чём ты думаешь. Ерунда. Портулак не заинтересована захватывать свой собственный корабль.

— Она не хотела отдавать его роботам.

— А ты бы хотел на её месте? — Я раздражённо помотал головой. — Портулак никогда бы так не поступила. Она собиралась отдать «Серебряные крылья» роботам и вернуться к нам с высоко поднятой головой.

— Тогда что случилось?

— Мне эти роботы всегда не нравились.

— Ты думаешь, что они угнали корабль? — Буквица сердито смотрел на меня. — Они бы получили его в любом случае, Лихнис. Какого чёрта им захватывать корабль, если они могут подождать, пока Портулак сама отдаст его?

— Я не знаю. Просто говорю, что они мне не нравились. И не надо обвинять меня в машинофобии. У меня были нормальные отношения с Геспером. — И тут в моём сознании всплыла одна мысль. — Кто-то пытался связаться с ней?

— Мы пытались, как только она снялась с орбиты, но она не ответила.

— Это доказывает, что она не виновна.

— Да?

— Портулак не улетела бы без прощального выступления, где она рассказывает о своих чувствах. И она бы удостоверилась, что мы её услышали.

— Возможно, она пошлёт его, когда будет чувствовать себя в безопасности.

— Она не ответила, потому что она не могла. Там что-то случилось.

В моё сознание медленно стала вползать мысль, что Портулак убили. Она росла, как тёмная тучка на чистом небе, и я рефлекторно отгонял её прочь, но она каждый раз возвращалась. Если бы по какой-то причине роботы решили взять корабль силой, а не ждать, пока Портулак его отдаст, то они убили бы её быстрее, чем она бы моргнула.

— Я должен лететь, — сказал я опять.

— Мы идём. — Буквица твёрдо схватил меня чуть выше локтей. — Лихнис, слушай меня внимательно. У нас были разногласия, я не жду какого-то дружеского отношения или что ты простишь мне наказание Портулак. Но ты должен понять мои мотивы: я думал о нашей линии, об очень хрупкой и редкой связи между нами. Я должен был показать, что сейчас дисциплина важнее, чем когда бы то ни было. Но я сделал это не из личной ненависти или мести. И ещё знаешь что? Я признаю, что дать Волчник вести допрос было ошибкой. Ты понял это намного раньше меня. Я могу ошибаться. Но я не чудовище. Если ты можешь простить мне все обиды, которые я нанёс тебе или Портулак, я согласен забыть твоё пренебрежительное и развязное отношение к линии. Я подаю тебе руку дружбы и прощения. Если Портулак поступила плохо, ей надо дать возможность искупить вину. Если нет, ей надо помочь — без колебаний и условий. Мой корабль будет догонять её на предельной скорости, и я уверен, что ты сделаешь то же. И сорок восемь шаттерлингов поддержат тебя.

Я немного помолчал и спросил:

— Ты закончил?

— Я сказал то, что хотел. Если ты идёшь со мной, мой шаттл немедленно взлетает. Если тебе противно лететь со мной, Аконит или Пижма, кажется, скоро тоже летят.

Я обдумывал его слова несколько секунд, прежде чем ответить:

— Идём.

Правила линии требовали, чтобы все наши корабли всегда были готовы к полёту, чтобы они могли уйти с орбиты в межзвёздное пространство сразу же, как только наш патруль обнаружит приближение вражеских кораблей. Возможное бегство было фоном наших мыслей каждую секунду нашего пребывания на Невме. Могло случиться так, что в течение часа мы будем вынуждены собраться и покинуть этот мир, чтобы никогда не возвращаться.

Но это не означало, что все корабли обязаны преследовать «Серебряные крылья утра». Этот случай был непредвиденным, но он не был поводом для спешной эвакуации — в тот день Ситовник патрулировал на своём корабле «Полуночная королева», и докладов о подозрительных личностях, забравшихся в систему, или о военном флоте, тормозящем на межзвёздной скорости, не поступало. Линия, пусть не в полном составе, останется на своей базе. В любом случае, половина из тридцати пяти наших кораблей не могла тягаться с Портулак по скорости, а из оставшихся меньше десяти были способны догнать её сейчас, по нашим оценкам. Три корабля без своих владельцев уже гнались за ней. «Дальянс» попал бы в число безнадёжно отстающих, если бы не апгрейд Атешги. Сейчас его шансы трудно было оценить: чтобы догнать «Серебряные крылья», надо значительно превысить безопасный предел мощности, и я не знал, как посчитать этот предел для текущей конфигурации.

— Мы постоянно пытаемся связаться, — сказал Буквица, когда его шаттл подошёл к «Дальянсу» так близко, что было можно использовать скольжение, — но она не отвечает. Если роботы управляют кораблём, их всё должно устраивать.

— Им от нас ничего не нужно, — сказал я. — Мы знаем примерное направление траектории?

— В сторону галактического антицентра, параллельно плоскости. Возможно, корабль повернёт в межзвёздном пространстве, но сейчас есть все основания считать, что корабль направляется в Машинное Пространство.

— Здесь что-то нечисто, Буквица.

— Здесь всё нечисто.

— Что бы там ни происходило, Портулак не виновата. В глубине души ты это понимаешь.

— Если это сделала она, я буду удивлён, но я не отрицаю возможность этого.

Я сказал ему спасибо за то, что он меня подбросил, и скользнул на «Дальянс». Почувствовав, что я прибыл, корабль пришёл в состояние готовности к полёту. Когда я добрался до мостика, двигатель уже рычал от нетерпения.

Всё случилось так быстро, что я чувствовал себя как во сне. Меньше, чем через двенадцать часов, корабль Портулак настолько приблизится к скорости света, что самому быстрому кораблю во вселенной понадобится сто тысяч лет, чтобы догнать «Серебряные крылья». Когда же он догонит «Серебряные крылья», оба будут на другом конце галактики. Догнать Портулак можно было, только стартовав немедленно и отбросив все предосторожности.

Я сел в кресло пилота, назначил курс преследования и включил двигатель на тысячу g. Невма улетела, как камень, брошенный в колодец. Каждый мир создаёт такое впечатление: когда ты стоишь на нём, он кажется обширным, как вселенная. Теперь же я увидел его истинный облик — мелкий серебристый камешек, отделённый от вакуума тончайшим дыханием атмосферы и плывущий в бесконечно большей пустоте.

Несколько минут я летел в полном одиночестве, никакой импульс не достигал моих датчиков. Потом другие корабли начали строиться вокруг меня, уравняв своё ускорение с моим. Три судна, которые шли впереди, принадлежали Горчице, Лебеде и Лабазнику. За ними шло пять кораблей, из которых один был мой, другой Буквицы. Остальные три принадлежали Щавелю, Пижме и Белене. Горчица, Лебеда и Лабазник были на их борту как пассажиры. К нам собирался присоединиться Ситовник, который бросил патрулирование. Он использовал ускорение в тысячу двести g, выжимая из «Полуночной королевы» последний ньютон псевдотяги. Из всех кораблей, которые участвовали в преследовании, его корабль имел самые большие шансы догнать «Серебряные крылья утра», хотя его крейсерская скорость была ниже.

Через час мы отдалились от Невмы на три световых минуты — она превратилась в яркую звёздочку за кормой, почти скрытую сиянием своего солнца. Наши двигатели работали на постоянной мощности в тысячу g, поэтому корабли летели достаточно близко друг к другу, чтобы мы могли разговаривать без задержек. На моём мостике вырос круглый стол, такой же, как в остальных кораблях. Вокруг него зажглись изображения шаттерлингов. Все они были непрозрачными, за исключением Ситовника. Его дымчатый образ напоминал нам, что сигнал пока что доходит до него за минуту, поэтому на совещании не следует рассчитывать на его немедленную реакцию.

— Ещё в полдень никто из нас даже не мог подумать, что на закате он будет улетать от Невмы на полном ускорении, — начал Буквица. — Что бы там ни говорили о нас, мы всегда были гибкими и действовали быстро перед лицом неожиданных перемен. Горчица, Лебеда и Лабазник, спасибо, что вы послали ваши корабли впереди себя. Будьте уверены, что линия не забудет ваше великодушие.

— Использовать скольжение слишком опасно, но если мы сможем увеличить ускорение до тысячи ста или тысячи двухсот g, то сможем попасть на наши корабли на шаттлах, — сказала Лебеда, положив руки на стол. У неё были длинные, острые ногти, выкрашенные в угольно-чёрный цвет к похоронам Минуарции. — Просто мне спокойнее быть на борту своего корабля, а не сидеть здесь и наблюдать за ним на расстоянии. Корабли слишком вырвались вперёд, чтобы можно было нормально управлять ими, кроме того, мой не имеет протокола для данной ситуации. — Таким же ровным голосом она добавила: — Я имела в виду боевой протокол, если кто-то не догадался.

— Мы обсудим протоколы через минуту, — сказал Буквица. — Я хочу, чтобы сначала высказался Лихнис. Он знает Портулак лучше, чем мы, и сейчас я первый раз в жизни не считаю это недостатком. Сейчас не до этого. Если у него есть какие-то догадки, которые объясняют данный кризис, мы должны его выслушать.

— У меня нет догадок, кроме того, что я тебе уже сказал. Это сделала не Портулак. Роботы её или убили, или захватили в плен.

— Но зачем это нужно роботам? — спросил Горчица. — Им не выгодно ни убивать, ни брать её в плен. Они уже получили корабль.

— Если Портулак решила нарушить приказ линии… — начала Пижма.

— Этого не может быть, — огрызнулся я. — Я разговаривал с ней как раз перед тем, как она полетела на свой корабль. Конечно, она не хотела отдавать «Серебряные крылья», но она смирилась. Кроме того, она хотела, чтобы роботы спасли Геспера. Если для этого нужно подарить корабль, она с радостью это сделает.

— А что, если она морочила тебе голову? — спросил Щавель, почёсывая подбородок, на котором пробивалась серая бородка. — Извини, но кто-то должен был это спросить. Если она планировала это заранее, она бы не стала открываться тебе.

— Она не обманывала.

— Почему ты так уверен? Никто не может читать мысли. Если она твёрдо решила…

Я угрюмо смотрел на Щавеля, пока он не отвёл глаза. Раньше наши шпаги не скрещивались, но и близким другом я его не считал.

— Поверь мне, Портулак не планировала захватить собственный корабль.

— На данный момент можно считать, что Лихнис прав, — сказал Буквица. — Наша главная цель в том, чтобы остановить её корабль. Как только мы вытащим её, мы сможем разобраться, что случилось.

— Как ты предлагаешь остановить «Серебряные крылья», не уничтожая? — напористо спросила Пижма. — Извините, я не хотела никого обидеть. Мы же не можем поймать её арканом.

— Мы будем целиться так, чтобы уменьшить её тягу, но чтобы не убить пассажиров, — сказал Буквица. — В данный момент это наилучший план.

— Кто-нибудь пытался связаться с Портулак? — спросил Горчица.

Буквица кивнул и ответил:

— Мы посылаем сигнал постоянно с того момента, как она сошла с орбиты, но ответа не было.

— Это ничего не доказывает, — сказал я. — Если роботы захватили управление, они не заинтересованы разговаривать с нами.

— Как ты думаешь, Портулак жива? — спросила меня Пижма.

— Я надеюсь.

— Это не ответ.

— Лучшего ответа я не придумал. Пожалуйста, не докапывайся.

Я был рад, что она отступила.

— Есть один вопрос, который нужно обсудить до того, как вступать в перестрелку с «Серебряными крыльями», — сказала Лебеда, постукивая ногтями по призрачной крышке стола. — Если роботы управляют кораблём, получается, что они действуют как представители машинного народа. То, что мы будем стрелять по кораблю Портулак, даже если мы всего лишь пытаемся его остановить, может быть расценено как нападение. С какой-то точки зрения это можно расценивать как объявление войны машинному народу.

— Надо быть идиотом, чтобы так интерпретировать, — возразил Лабазник. — Это обособленный инцидент. Корабль взяли в нарушение процедуры. У нас есть полное право вернуть собственность линии обратно.

Лебеда выслушала эти слова невозмутимо, без тени раздражения.

— Я сказала «с какой-то точки зрения». Как минимум, нас могут исключить из Содружества линий. Не нужно говорить, насколько катастрофическими будут последствия для линии Горечавки, особенно сейчас, когда мы нуждаемся в его поддержке. В худшем случае, мы можем спровоцировать роботов на ответные действия.

— Мы сможем оправдаться, — сказал Буквица.

— Если кто-то нас выслушает. Между этими вариантами есть множество других, и почти все не благоприятны. Нас может атаковать другая линия, просто чтобы показать роботам, на чьей она стороне. Если достаточное количество планетарных цивилизаций решат объединиться против нас, нам будет туговато.

— Мы разобьём их, если они начнут наглеть, — сказал ей Буквица. — Если машинный народ нападёт на нас, мы разобьём их тоже. У них есть сила и быстрая реакция, но у нас намного больше опыта.

Я попытался перевести спор в разумное русло:

— Давайте не будем спешить. Мы многого не знаем об этих роботах. Точнее, мы многого не знаем о машинном народе.

— К чему ты ведёшь? — спросил Горчица.

— Что мы не должны ничего принимать на веру. У нас есть основания считать, что нам устроили засаду потому, что я посетил Бдительность. Доктор Менинкс зачем-то хотел посетить Бдительность, Геспер тоже. Возможно, Каденция и Каскад имеют ту же цель.

— Они прилетели к нам, а не к Бдительности, — сказал Щавель.

— Это не опровергает мой вывод. Внезапно все стали интересоваться Бдительностью, и мы из-за моей пряди оказались втянуты в это дело. Допустим, роботы подумали, что им выгоднее лететь к нам, а не к Бдительности.

Щавель смотрел недоверчиво.

— Всё равно я не понимаю. Если всех интересует Бдительность, почему не лететь сразу туда?

— Бдительность общается только с органическими разумными существами, но не с роботами. Только они сами знают почему. Геспер планировал облечься в человеческую форму, но это бы потребовало больших жертв, урезания его способностей. Возможно, в результате у него бы ничего не вышло. Возможно, Каденция и Каскад не готовы зайти так далеко или решили, что слишком высока вероятность, что их разоблачат. Ты можешь себе представить, как будет выглядеть то, что человек-машина пытается внедриться в человеческие цивилизации? Пожалуй, этого хватит для всегалактического дипломатического кризиса, который мы не сможем предотвратить. Они решили сблизиться с нами, потому что знали, что мы получили важные данные от Бдительности. Они надеялись получить эту информацию из наших рук, а не от Бдительности.

Щавель спросил:

— Ты думаешь, мы для них так много значим?

— Для кого-то — да, — устало сказал я.

— Ты думаешь, между роботами и домом Солнц есть связь? — спросил Буквица.

— Всё связано, — ответил я, — но это не значит, что все преследуют общую цель.

— Я был готов поверить, что мы каким-то образом обратили на себя гнев другой линии, — сказал Буквица. — Что засада была расплатой за поступок, который мы совершили десяток циклов назад, какую-то мелочь, на которую мы не обратили тогда внимания.

— Но сейчас тебе так не кажется, — заметил я.

— Да, если замешаны роботы. Посмотрим правде в глаза — они замешаны, не так ли? — Буквица обвёл нас взглядом. — Я не обвиняю Эспарцет…

— Но похоже на то, что они использовали её, чтобы добраться до нас, — сказал я. — В таком случае, какова бы ни была суть этой комбинации, она представляет непосредственный интерес для машинного народа. Они послали Геспера. Я думаю, они же послали Каденцию и Каскада. Остаётся вопрос: совпадают ли их цели?

— Если они все из машинного народа, разве это не значит «да»?

— Не обязательно. Машинный народ может делиться на фракции так же, как любая человеческая цивилизация. — Даже попытка организовать факты так, чтобы они образовали какую-то осмысленную схему, вызывала у меня головную боль. Я приставил палец к брови. — Я хочу сказать, что Каденции и Каскаду поручили не такое задание, как Гесперу, или им дали больше свободы в выборе средств для выполнения задания.

— Я не заметила, чтобы они выполняли какое-то задание, — сказала Пижма. — Прилетели на слёт, пережили нападение, сидели на Невме, потом решили вернуться домой и сообщить своим о нападении. Что я пропустила?

— Только то, — сказал я, — что они везут Геспера с собой. Полагаю, это обстоятельство они не предусмотрели. Однако, кроме этого, — если они не обошли нашу защиту — они не узнали наши секреты и не узнали на Невме ничего, чего не узнали мы. Я даже не заметил, что их интересует допрос, — мне показалось, что они обращают на него мало внимания.

— Может быть, уже тогда они знали всё, что могли рассказать Грильз и компания, — сказал Горчица.

— Таким образом, им не нужны наши секреты, им не нужна информация, которую знают наши пленники. Тогда что им нужно? — спросил Щавель.

— Видимо, что-то другое, — сказал я. — Что-то, лежащее прямо перед нашими глазами, настолько очевидное, что мы его не замечаем, или что-то, о чём мы даже не знаем.

— Но оно как-то связано с нами, — сказал Горчица.

В первый раз заговорил Ситовник:

— Извините, что прерываю вас, но мне кажется, что мы все согласны в одном: что это не в характере Портулак. Я на стороне Лихниса и считаю, что роботы обманули её. Не будем забывать, что именно они первыми намекнули, что им нужен быстрый корабль. Просто так сложились обстоятельства, сложились неудачно для Портулак, что надо было придумать для неё наказание и её корабль соответствовал запросам роботов.

Буквица сжал челюсти, но промолчал.

— Она жертва обстоятельств, и ничего больше. К счастью, жребий выпал Портулак. Она умна и находчива, и находится на своём корабле. Очень может быть, что она ещё жива. В то же время, нельзя игнорировать возможность, что роботы завладели оружием «Серебряных крыльев». Приближаться к ним опасно.

— Есть предохранители, которые не дают стрелять по кораблям той же линии, — сказал Щавель.

Ситовник ответил через минуту:

— Роботы могут обойти их, если хорошо постараются. Я просто хочу, чтобы мы учитывали этот риск. У нас есть броня, генераторы барьера, собственное оружие и явное численное превосходство. Я предлагаю снять ограничение на ускорение в трёх ведущих кораблях и позволить им подойти к Портулак как можно ближе.

Лебеде это не понравилось.

— Я собиралась перейти на борт своего корабля.

— Я тоже, — сказал Горчица.

— Можно добыть новые корабли, — ответил Ситовник. — Самый никчёмный шаттерлинг стоит дороже корабля.

— А если не получится? — спросил Буквица. — Если мы потеряем три корабля, с чем мы останемся?

— У моего корабля самые высокие шансы догнать Портулак, — сказал Ситовник. — Моя броня и оружие не хуже, чем у остального отряда. Я пойду следующим, если это понадобится. — Он напряжённо улыбнулся. — Не сомневайтесь, что я сделал это предложение, полностью осознавая последствия.

— Мы пойдём вместе с тобой, — сказал я.

— Очень благородно с твоей стороны, Лихнис, но мы должны думать о линии. Слишком много бескорыстной храбрости, героических жестов, и ей придёт конец. Чтобы выжить, мы должны позволить себе маленькую тактическую слабость. — Ситовник опять улыбнулся. Так мог улыбаться только человек, который не рассчитывает дожить до следующего цикла. — Я не самый большой храбрец. Конечно, среди нас нет трусов, но у всех есть здоровый инстинкт самосохранения. Тем не менее, мой корабль быстрее остальных, поэтому я обязан использовать его на благо линии.

— Жди, пока мы не приблизимся к трём передовым кораблям, — сказал Буквица. — Даже после этого никакой самодеятельности.

— Так мы уже решили? — вмешалась Лебеда. — Пожертвуем нашими кораблями?

— Лучше пожертвовать ими, чем тобой, — сказал Буквица тоном, показывающим, что он закрыл дебаты. — Мы летели на тысяче g с того момента, как покинули Невму. Есть кто-нибудь, кто не способен включить тысячу двести g даже в аварийном режиме?

Никто не ответил немедленно. Все мы понимали, что нам придётся перегрузить двигатели ещё больше. Даже если они выдержат, наша жизнь зависит от того, смогут ли нейтрализаторы инерции работать в нештатном режиме. Мы время от времени обменивались взглядами, и среди нас росло коллективное убеждение, что мы делаем это сообща и готовы вместе пойти на риск.

— Я выдержу, — объявил я.

— Мы все выдержим, — заключил Горчица. — Пан или пропал, как подобает Горечавкам.

### Глава 26

Геспер оторвался от консоли моего шаттла, покачал великолепной золотистой головой и произнёс:

— Это плохо.

— А мы не повредили шаттл, когда пытались сбежать?

— Я сомневаюсь, что поломка в передатчике или приёмнике. Скорее всего, «Серебряные крылья» экранируют исходящий от нас сигнал или ответный сигнал с Невмы или с кораблей, которые, не сомневаюсь, уже преследуют нас.

— Это просто шаттл, — сказала я, не понимая, откуда у него взялась уверенность, что нас преследуют. По моим расчётам, мы исчезли не больше, чем на три часа. Совместный завтрак нашей линии мог занять столько же времени. — Раньше мы даже не задумывались, что с шаттла понадобится посылать сигнал с задержкой больше нескольких секунд или через тяговое поле другого корабля, — сказала я, чувствуя, как уныние чёрным приливом накрывает меня.

Похоже, ничто не могло потушить оптимизм моего компаньона.

— Я просил вас подумать о переходе на другой корабль, который будет более полезен как крепость или как транспортное средство для побега. Вы составили список?

Усталость потихоньку притупляла мою способность думать. На Невме сейчас был только вечер, но мне казалось, что после бунта машин прошло несколько дней.

— Есть варианты.

Геспер скрестил массивные золотые руки и потребовал:

— Хорошо. Расскажите мне о них.

— Есть корабль примерно в двух километрах вверх по отсеку, там, откуда мы летели.

— То есть он ещё дальше от ворот?

— Боюсь, что так. Однако, я перебрала все корабли в отсеке и раз за разом возвращалась к нему. Как будто он уговаривает меня спрятаться в нём.

— Он способен поддерживать нашу жизнедеятельность бесконечно?

— Это старая баржа, построенная планетарной цивилизацией. Другая цивилизация нашла её дрейфующей в космосе, установила на неё звёздный двигатель и ещё какие-то мелочи. Я думаю, её сигнал сможет пробиться через оболочку «Серебряных крыльев». Генератор и синтезаторы там в рабочем состоянии.

— Аппарат для забытья?

— Кажется, есть.

— Вам кажется.

— Геспер, я стараюсь из всех сил. Я давно в неё не заходила, но в ней должны быть камеры или что-то подходящее. Что-то для вас — не знаю.

— Я справлюсь сам. Мы должны покинуть корабль немедленно, пока Каденция и Каскад не вспомнили о нас. В этом шаттле есть синтезатор?

— Только маленький. А что вам нужно?

— Я хотел изготовить вам скафандр, если в шаттле его нет.

— Скафандр?

— Он может вам понадобиться. Скользнуть в другой корабль не возможно, на присутствие атмосферы в грузовом отсеке я не рассчитываю.

Я зажмурилась.

— Не помню уже, когда в последний раз я надевала скафандр. Хотя нет, погодите… Я бродила в нём, когда была у Бдительности.

— Это делал Лихнис, если не ошибаюсь.

— Протечка памяти. Нет, синтезатор нам не поможет: ему пришлось бы собирать скафандр. Должен быть один в заднем отсеке.

— Насколько вы уверены?

— Не очень. На таких кораблях скафандр нужен не чаще, чем раз в миллион лет.

— Поздравляю — этот раз наступил. Идите искать скафандр. Даже если вы его не найдёте, мы покинем корабль через две минуты.

Я пошла искать, хотя в глубине души знала, что это безнадёжно. Этот корабль обеспечил своим пассажирам миллиарды часов безопасного полёта, и ни разу не возникла неловкая потребность в скафандрах.

— Когда мы взойдём на борт баржи, — говорил Геспер, — вероятно, возможности вернуться сюда не будет. Давайте удостоверимся, что мы не оставляем здесь ничего ценного, ничего, что нельзя получить с помощью синтезаторов баржи.

— Здесь ничего нет. У нас нет даже энергетического пистолета.

— Тогда мы уходим немедленно. Дайте мне конкретное местоположение корабля, в который мы идём. Опишите подробно, и опишите процедуру посадки на борт.

Я выполнила его просьбу. Геспер медленно кивнул головой.

— Да, я помню, как пробегал мимо этого корабля, когда мы пытались вырваться отсюда. В нём был люк на расстоянии тридцать восемь метров от носа. Вы уверены, что он меня впустит?

— Я не устанавливала охранные пломбы. Какие могут быть проблемы? Мы на моём корабле.

— Я спросил на всякий случай. — Геспер опять занялся консолью. — Подойдите к двери и ждите меня. Я скоро присоединюсь к вам.

— Что вы делаете? — спросила я о его манипуляциях с консолью.

— Увеличиваю мощность, которая подаётся на двигатель.

Я чувствовала, как шаттл рвётся с места.

— Мы уже пробовали. Не получилось.

— Я объясню по пути. Сейчас некогда.

К тому времени, как я спустила трап и вышла на причал, Геспер закончил. Я слышала сигнал тревоги с консоли. Шаттл дёргался на месте.

— Что вы только что сделали?

Он спустился по трапу и нажал на кнопку, чтобы тот задвинулся обратно в шаттл и закрыл вход.

— Позвольте нести вас. Чем быстрее мы доберёмся до баржи, тем лучше. Скорее всего, за нами наблюдают.

— Моя гордость не пострадает.

— Моя тоже.

Геспер взял меня на руки и побежал в сторону баржи, сверхчеловечески быстро набирая скорость. Его ноги слились в золотистое облако, но нёс он меня так плавно, как будто я парила.

— Геспер, что вы сотворили с двигателем?

— Как я уже упоминал, скорее всего, за нами следят. Двигатель шаттла сейчас работает в противовес параметрическому двигателю «Серебряных крыльев», немного уменьшая его КПД.

— Вы правы. Немного. С тем же успехом можно тормозить океанский лайнер, погрузив в воду веточку.

— Тем не менее, веточек у нас много.

— Я не понимаю.

— Здесь много кораблей. Когда мы будем внутри баржи, я совершу вылазку и попытаюсь включить побольше двигателей. Даже если их будет меньше десяти, они уменьшат тягу «Серебряных крыльев» на один-два процента.

— Каденция и Каскад не обрадуются этому.

— Если я придумаю, как ещё уменьшить их радость, я это сделаю. — Геспер подумал и сказал: — О Боже.

— Что случилось?

— Я зарегистрировал микроскопическое изменение давления.

Я посмотрела назад. Ворота ползли вверх, открывая узкую щель в космос.

— Воздушная ширма… — сказала я.

— Они её дезактивировали. Вдохните глубоко несколько раз, Портулак. Я уверен, что скоро мы лишимся атмосферы.

Через секунду нас захватил шквал пятидесяти кубических километров воздуха, вылетающих в космос. Тихое и отдалённое шипение становилось всё громче и перерастало в предсмертный крик вселенной.

Нам оставалось не меньше километра. Я пыталась что-то сказать, но не слышала себя за воем ветра. Геспер обнял меня крепче и закрыл верхней частью тела. Кажется, его ноги замелькали ещё чаще. Шторм превратился в плотную стену, которая бы вымела меня из корабля, если бы меня не держал Геспер. Я не знала, как он сам держится, — должно быть, его ступни цеплялись за настил при каждом шаге.

Я услышала далёкий звук, который, как ни трудно было в это поверить, перекрывал рёв ветра. Через сжатые веки я увидела, как на нас катится один из кораблей, оборвав швартовы. Он переворачивался через нос и корму, врезаясь по пути в корабли побольше, которые были закреплены. Это была маленькая космическая шлюпка, но если бы мы стали на её пути, то она бы раздавила нас в лепёшку. Пока я так думала, летящий корабль ударил другой и оторвал его. Тот начал набирать скорость под действием ветра, который давил на корпус. Шлюпка стукнулась о ялик Одиннадцатого Интерцессионария и разбилась, как древний скелет. Один из обломков, вращаясь, полетел в нашу сторону. Я инстинктивно отвернулась, словно это могло как-то защитить. Геспер освободил одну руку, перенеся весь мой вес на другую, и перед моими глазами сверкнула золотистая молния, отбивая обломок. Куски шлюпки и за ними второй сорвавшийся корабль пролетели мимо нас. Я успела повернуть голову, чтобы увидеть, как обломки вылетают через открытые ворота; потом была вынуждена закрыть глаза от слепящего ветра. Я вдохнула — воздух стал разрежённее и холоднее. Воздух начал уходить из отсека ещё быстрее, когда ворота открылись полностью. Потом я вдохнула ещё раз, но мои лёгкие захватили пустоту, как ладонь, которая рефлекторно ищет пропавшую рукоять.

Видимо, я потеряла сознание, хотя не запомнила, как темнело в голове. Когда я пришла в себя, то увидела склонившегося над мной Геспера и белые стены. Было тепло и тихо, была гравитация, и я могла дышать.

— Мы в барже. Вы потеряли сознание, но большого ущерба это не нанесло. Вы хорошо себя чувствуете?

— Нет.

— Пожалуй, это была не лучшая формулировка вопроса.

— Я поправлюсь. Сколько я была без сознания?

— Несколько минут. Вы были без воздуха только девяносто секунд. Я смог отпереть дверь, руководствуясь вашими указаниями. — Геспер похлопал ладонью по белой стене. — Вы сделали хороший выбор, Портулак. Этот корабль послужит нам укрытием, по крайней мере, на первое время.

Он помог мне встать, поддерживая нежными, как у любовника, руками.

— Сейчас мы в безопасности?

— Баржа включилась, поэтому нет сомнений, что генератор работает. Судя по всему, за люком глубокий вакуум. Остальное мы узнаем, когда вы проведёте меня в центр управления.

— Кажется, мостик в этой стороне, — сказала я, указывая на коридор.

— Показывайте дорогу.

Мы шли через баржу по изгибающимся белым коридорам, пока не достигли сферического выступа над её носом, где был расположен мостик. По пути мы миновали древние галереи. Когда-то там лежали спящие — рядами, которые шли один над другим, как каменные статуи на стене собора. Сейчас там были только альковы в форме гробов, где когда-то стояло оборудование. Цивилизация, которая перестроила баржу, — почти настолько же забытая, как та, которая построила её, — собиралась использовать галереи для грузов или отдыха, поэтому расширила двери. Остальные галереи были заняты громадными блоками звёздного двигателя и вспомогательными системами — примерно треть объёма баржи. Я не могла вспомнить, пуст её трюм или я забила его ещё каким-то барахлом.

Мостик был круглой комнатой с низким потолком, похожим на перевёрнутую тарелку. Обитые белой кожей кресла окружали круглый пульт управления, над которым был расположен прозрачный сферический дисплей. Комната освещалась летающими погремушками. Окон не было — стены были чистыми, если не считать бледно-сиреневых узоров. Почти вся обстановка мостика была белой, глаз тщетно пытался уцепиться за тени или контрастные границы.

— Вы не против? — спросил Геспер, показав рукой на одно из кресел.

— Пожалуйста. Посмотрим, что вам удастся узнать.

Он устроился в кресле и взял рукояти, а я стала за его спиной. В тот же миг белые плиты пола поднялись, поворачиваясь лицом к Гесперу, и сформировали дисплеи. Полотнища мелкого красного текста и диаграмм услужливо всплыли на дисплеях. Письменность состояла из причудливых квадратных пиктограмм.

— Вы что-то понимаете? — осторожно спросила я.

— Я когда-то видел этот язык. Извлечение переводческих фильтров из глубокой памяти не займёт много времени.

— Отлично. Я много раз вспоминала, что надо перестроить все эти корабли согласно стандартам линии, но руки так и не дошли.

— Это вам будет уроком.

— Насчёт чего?

— Не откладывай на следующий миллион лет то, что можешь сделать в этот миллион лет. — Наградив меня этим советом, Геспер замолчал. Его пальцы танцевали, текст и диаграммы проносились, как розовая лавина.

Подождав некоторое время, я попросила:

— Скажите что-нибудь утешительное.

— Ну, энергия есть, это мы уже поняли. Главное, что для наших целей этой энергии более чем достаточно. Отчёт звёздного двигателя говорит, что он готов к работе. Жизнеобеспечение, похоже, тоже работает нормально. У нас есть нейтрализаторы инерции и генераторы барьера. У нас есть двигатели на реальной тяге, на которых можно выбраться в открытый космос. Если бы нам никто не мешал, можно было бы улететь хоть сейчас.

Я почесала затылок.

— Так почему мы не улетаем?

— Потому что «Серебряные крылья» полностью подчинены Каденции и Каскаду. Они открыли ворота, намереваясь убить вас. Поскольку воздух вышел, я совершенно уверен, что они снова опустили воздушную ширму и закрыли отсек. Боюсь, далеко мы не улетим.

— Можно попытаться.

— В результате мы погибнем. Сейчас мы хотя бы живы и можем что-то планировать.

— А они в это время…

— Можно помешать захватчикам, замедлив ваш корабль. Для этого вы должны снабдить меня списком кораблей с исправными параметрическими двигателями. Их слишком много, чтобы я мог зайти и проверить каждый корабль в отсеке.

— Это я могу сделать. Что ещё мы можем предпринять?

— Мы попытаемся связаться с теми, кто за нами гонится, и таким образом определить нашу позицию, скорость и приблизительное направление. Потом можно будет подумать о причинах захвата вашего корабля.

— Мы летим в Машинное Пространство.

— Да, — рассеянно ответил он.

— Кажется, вы в это не верите.

— Я ни в чём не уверен, Портулак. С тех пор, как я улетел из Кольца Единорога, утекло много времени, но я не видел там ни малейшего желания войны. Полностью наоборот. Большинство аналитиков хотели только мира и процветания обеим нашим метацивилизациям. Меня послали исследовать аномальные записи архива Бдительности. Просто научный интерес. Мне не поручали разжигать войну.

Тут мне пришло в голову, что он в первый раз уверенно описал свою задачу.

— А Каденция и Каскад?

— Возможно, их послала другая фракция машинного народа. Какова их цель, я пока что не могу сказать.

— Но у вас есть предположения.

— Скорее догадки, фрагменты. И ещё я знаю одну очень важную и тревожную правду, которую буду вынужден вскоре открыть вам.

— Скажите мне, зачем они вас послали, — попросила я, хотя предчувствовала, что это знание окончательно выбьет почву из-под моих ног.

Геспер что-то подрегулировал на пульте и не ответил.

— Я запер наружные люки. Войти сюда можно только с применением силы.

— Учитывая наши обстоятельства, не очень обнадёживает.

— Я не переоцениваю наши шансы на успех. Если они управляют системами «Серебряных крыльев», то смогут изготовить оружие и устройства огромной разрушающей силы. Но у нас тоже есть синтезаторы. Мы можем защищаться. В конечном счёте, у нас есть возможность, которой нет у них.

В его голосе мне почудились зловещие нотки.

— А именно?

— Мы можем взорвать баржу. Если бы двигатель взорвался, никакая сдерживающая система не смогла бы остановить детонацию до того, как она охватит все корабли в этом трюме — даже если «Серебряные крылья» попытаются окружить трюм барьером.

— Значит, мы можем им навредить. — Можно было не упоминать о другом результате этого варианта.

— Это произойдёт мгновенно, Портулак. Если вы боитесь, я могу выполнить операцию, пока вы будете в забытьи.

— Э, давайте пока что не будем приводить этот план в действие.

— Я просто объясняю, какие у нас есть варианты.

— Я поняла. А Каденция с Каскадом догадаются?

— Они поймут, что мы можем это сделать. Подумают ли они, что мы решили это сделать, — это совершенно другой вопрос.

— Как вы думаете, они знают, что мы живы?

— Они знают, что я до сих пор функционирую и что вы были в живых до того, как упали в обморок. Я не думаю, что они могут наблюдать за нашими действиями внутри баржи.

— Они увидят вас, когда вы выйдете наружу.

— Я буду передвигаться быстро, изменю окраску и попытаюсь использовать корабли и другие конструкции как прикрытия.

— Мне нужно время, чтобы составить список кораблей. Если бы я имела доступ к своей астротеке…

— Я верю в вас. — Его речь стала отрывистой и деловой. — А теперь с вашего позволения я переведу двигатель баржи на маневренную мощность. Если сделать псевдотягу больше, корабль может вылететь из люльки. Я не буду рисковать.

— Давайте, — сказала я. Пока он заводил корабль, я стояла за его спиной.

Геспер осторожно разбудил двигатель, спавший десятки тысяч субъективных лет. Большинство кораблей в такой ситуации заартачились бы. Но для баржи, которую перестроили так, чтобы она прожила долгую и почётную вторую жизнь, это было в порядке вещей. На белых панелях, которые до этого были пустыми, появился красный текст; прозвучало несколько звонков; потом резкий толчок заставил меня схватиться за первую попавшуюся опору. Потом я слышала только отдалённый рокот, даже не слышала, а ощущала как инфразвук. «Серебряные крылья» искривляли пространство, съезжая по кривизне; баржа пыталась выпрямить его.

— Как вы думаете, они заметят?

— Без сомнения. Наша деятельность станет ещё заметнее, когда я включу другие двигатели.

Я начала думать над списком, который требовал Геспер. Некоторые корабли я могла назвать сходу, но я не хотела его отпускать, пока не вспомню столько, сколько смогу.

— Мне нужно на чём-то записать названия и местонахождения.

— Произнесите вслух. Я запомню всё, что нужно. — Он немного подправил что-то на пульте, и прозвучало ещё несколько звонков. — Я включил устройство оповещения на полную мощность. Частота сигнала пробегает весь диапазон, чтобы максимизировать вероятность, что сигнал проникнет через стены отсека и след двигателя. Баржа сообщит, когда получит ответ.

— Возможно, за нами никого нет.

— Вы думаете, что Лихнис спокойно даст вам улететь без объяснений?

— Он не может гнаться за мной без разрешения Буквицы.

— Я склонен сомневаться, что Буквица его остановит.

— Вы правы, не остановит.

Мысль, что Лихнис летит ко мне, с одной стороны, утешила меня, с другой стороны, испугала. Я хотела, чтобы он оставался в безопасном месте, а не рисковал своей шеей ради меня.

— Геспер, — проговорила я неуверенно, — вы говорили совсем недавно о какой-то тревожной правде. Вы уже готовы рассказать её мне?

Он встал из-за пульта управления, закончив настройку корабля.

— Эта правда будет неприятной в любое время.

— Так сообщите её сейчас.

Он немного подумал о моём предложении, потом указал рукой на одно из белых кресел.

— Присядьте, Портулак.

— Зачем?

— Потому что ваше психическое состояние чрезвычайно хрупко, и то, что я вам открою, вовсе не подкрепит ваш дух.

— Я хорошо себя чувствую. Я не хлопнусь в обморок.

— Сядьте.

Я села.

Геспер стоял перед мной со скрещёнными руками.

— Я не Геспер.

Я непроизвольно хихикнула.

— Что вы имеете в виду — вы не Геспер? Я вас знаю. Я отвезла вас к Духу и забрала назад.

— Я неправильно выразился. Я был Геспером. Сейчас я нечто большее, чем Геспер. Геспер — часть меня, жизненно важная, ценная часть, но не весь я. Я в такой же степени человек Абрахам Вальмик, как и робот Геспер.

Внезапно у меня в груди похолодело от страха за себя.

— Не говорите так.

— Я говорю только правду. Дух Воздуха больше не живёт на Невме. Вся его жизнь, опыт, чувства сейчас во мне.

Я отрицательно покачала головой, не в силах верить.

— Не может быть. Когда мы улетали, Дух существовал.

— Я оставил после себя пустой панцирь без сознания. Он будет, как прежде, плавать в атмосфере. Но это не я. Сейчас я живу в этом золотистом механизме. Пришло время развиваться, снова стать маленьким. Я Абрахам Вальмик. Когда-то я был человеком, потом стал Духом Воздуха. Сейчас моя форма опять близка к человеческой.

Я с трудом понимала, что он говорит. Из всех тысячелетий, столетий, долгих дней почему Дух выбрал именно этот, чтобы сменить форму?

— Зачем вам покидать место, где вы были в безопасности? — недоумевала я. — На планете вам ничего не угрожало. Сейчас Каденция и Каскад в любой момент могут кончить нас, если сочтут нужным.

— Да, это риск. Но на самом деле это взвешенное решение. Эпоха стабильности, длившаяся миллионы лет, подходит к концу. Я не уверен, что на Невме безопаснее, чем на этом корабле.

— Что вы знаете?

— Всё. Всё и ничего. Я говорил о тревожных новостях, Портулак. Наверное, вас встревожило то, что я сейчас сказал о себе, но я имел в виду не это.

Я оперлась на спинку кресла.

— Что бы там ни было, я готова слушать.

— Когда мне привезли Геспера, обладающего сознанием, хотя и поломанного, он катализировал перемену во мне. Она была неизбежной, подготовленной. Возможно, я медленно пробуждался, осознавал, что пришло время собраться и двигаться дальше. Но если бы меня, то есть Геспера, не доставили мне, то есть Вальмику, я бы до сих пор был в этом состоянии отложенного перехода, как сновидец, пытающийся высвободиться из объятий прекрасного, соблазнительного сна, в котором краски и чувства ярче и свежее, чем бывают в реальном мире.

— Мы должны были помочь ему.

— Это был акт уникальной щедрости. Мы оба вам благодарны, Портулак. Но сейчас вы должны узнать всю правду.

К горлу подступил комок. Я почувствовала изжогу.

— Продолжайте.

— Раньше люди-машины не прилетали на Невму. Геспер был первым, по крайней мере, за время моего пребывания там. Но, когда он прилетел, когда я включил его сломанный организм в свой, я кое-что вспомнил. Это событие произошло так давно, что я не мог с уверенностью отличить его от моих фантазий. Но, когда я усвоил память Геспера, я нашёл ключ к подтверждению этого воспоминания. — Он остановился и состроил настолько серьёзную гримасу, насколько мог с помощью своей золотой маски. — Он был не первым.

— Вы сказали, что до него люди-машины не прилетали.

— Это верно. Через миллион лет после Золотого Часа, за четыре миллиона лет до машинного народа были другие.

— Кто другие?

— Люди-машины. Другая цивилизация разумных, обладающих сознанием роботов.

— Нет, — сказала я с горячей убеждённостью, — я знаю историю. Ничего похожего на машинный народ не возникало до него.

— Вам так кажется. Но Бдительность обнаружила артефакты, свидетельствующие об обратном. Она нашла руины этой цивилизации на нескольких мирах, разбросанных по галактике. Вы неправильно интерпретировали эти артефакты, приписали их приорам. Бдительность нашла нестыковки в официальной версии — оценка давности противоречила гипотезе о приорах — и отправила данные для дальнейшего расследования. Когда слухи об этих нестыковках дошли до Машинного Пространства, меня послали, чтобы я проник в Бдительность и выяснил, что им известно.

— Это и есть ваша задача.

— По-видимому, примерно в то же время (плюс-минус цикл) Лихнис посетил Бдительность и составил отчёт для линии Горечавки. По-видимому, прядь Лихниса содержала именно эти необъяснимые факты, хотя они были всего лишь одной драгоценностью в ларце с сокровищами, так сказать. Всё началось из-за этих данных, Портулак. Когда Лихнис принёс вам свою прядь, завертелись шестерёнки крупного и мерзкого дела. Из-за них на вас устроили засаду через двести килолет.

— Всё из-за противоречия в данных Бдительности?

— Из-за важности этого противоречия — для человечества, машинного народа и особенно для линии Горечавки.

Я дрожала, пытаясь переварить услышанное. Дело было не только в том, чтобы признать существование второй машинной цивилизации вопреки учебникам истории. Я сама прожила эту историю и видела её собственными глазами. Я помнила все её повороты и варварские кризисы. Я могла перечислить названия сотни тысяч цивилизаций текучки на одном дыхании. В этой летописи не было белых пятен, где могла спрятаться ещё одна машинная культура.

— Я не понимаю, Геспер. Какое отношение это имеет к линии Горечавки? Кроме того, если эти живые машины существовали, почему я их не помню? Как они умудрились зародиться и вымереть, не оставив ни одной отметины в истории?

— Это не так.

— То есть?

— Они оставили след в истории. На самом деле много следов. Но раз за разом и очень тщательно эти следы стирали.

— Сами машины?

— К тому времени они вымерли.

— Тогда кто?

Геспер помолчал, потом проговорил с безграничной нежностью, словно стараясь защитить меня от боли и жестокости мира:

— Дом Солнц — это секретная линия, которой поручили скрывать этот факт. Вы и каждый шаттерлинг из Содружества линий косвенно участвовали в его создании. Засаду на вас устроил ваш собственный подручный для грязных дел.

### Глава 27

Тошнота накатывала медленно и тоскливо, как прилив на большой водной планете. Прошло четыре часа с тех пор, как мы покинули Невму, но от «Серебряных крыльев утра» не было никаких вестей. Корабли Горчицы, Лебеды и Лабазника ускорялись ещё сильнее, потому что мы сняли предохранители. После бурного спора мы в конце концов пришли к соглашению, что их владельцы останутся на пяти кораблях, которые идут в хвосте: «Дальянс», «Голубянка прекрасная» Буквицы и корабли Щавеля, Пижмы и Белены. Передовые корабли попробуют догнать «Серебряные крылья» и замедлить их. Ситовник пока ещё не вышел на позицию и не имел возможности помогать нам.

Никто из нас не был уверен в успехе. Портулак управляла кораблём или роботы — это не имело значения. Но было необходимо предпринять этот шаг, чтобы узнать серьёзность намерений истинного капитана «Серебряных крыльев».

На мостике я был один — Горчица, Лебеда и Лабазник находились на других кораблях. Однако со мной были их изображения, а также Буквицы, Щавеля, Пижмы, Белены. Изображение Ситовника появлялось, когда он хотел что-то сказать, и пока ещё было прозрачным из-за большого расстояния. Мы все стояли, положив руки на подлокотники. Ниже рук изображения не было. На дисплее была нарисована система Невмы, её миры и яркие и прямые, как лазерные лучи, траектории наших кораблей, настолько близкие, что они сливались в одну линию. Возле каждого корабля индикатор показывал его скорость как часть скорости света. Корабль Ситовника подходил по немного изогнутой асимптоте в хвост беспилотным кораблям, он всё ещё находился от нас на расстоянии больше, чем полминуты. Не сомневаюсь, что он, как и все мы, нервно проверял и перепроверял оружие и оборонительные системы. Было достаточно проверить один раз, так как эффективность и надёжность этих систем отлаживалась в течение шести миллионов лет существования линии, но у людей есть привычки, от которых трудно избавиться. Солдаты полировали мечи перед битвой, смазывали ружья и целовали амулеты.

Когда мы приняли сигнал, оставался час до того, как передовые корабли подойдут на расстояние выстрела. Частота сигнала блуждала в очень широком диапазоне, и он не соответствовал ни одному стандартному протоколу Горечавки, но он, без сомнения, исходил от «Серебряных крыльев утра».

— Это просто позывной, — сказал Буквица.

Его изображение стояло ближе всех ко мне. Казалось, что он смотрел на описание принятого сигнала рядом с изображением солнечной системы на моём дисплее. — Вложенные данные отсутствуют. Конечно, если они не закодированы очень хитро.

Корабль Горчицы тряхнуло из-за неравномерности ускорения. Как матрос на качающейся палубе, он схватился за поручень перед собой, напрягая мускулы рук.

— Тем не менее, мы должны ответить. Цель позывных обычно в том, чтобы установить связь.

— Это может быть какая-то ловушка, — сказала Пижма.

Горчица покачал головой.

— Мы ничего не потеряем. Кто бы ни управлял «Серебряными крыльями», он знает, что мы преследуем. С другой стороны, мы узнаем, что они хотят нам сказать.

Буквица закусил губу.

— Зачем им использовать нестандартный протокол, если есть передатчик «Серебряных крыльев»?

— Может быть, у них нет возможности, — сказал я. — Портулак хранила много кораблей в трюме. Возможно, она сумела пробраться в какой-нибудь из них и подала сигнал против воли роботов.

— Тогда отвечать опасно, потому что роботы узнают, что она ещё жива, — сказал Щавель.

— Они уже знают, — сказал я, — если не учитывать вариант, что она нашла корабль с направленной антенной. Скорее всего, они поймали передачу. Горчица прав: отвечая, мы не рискуем, и если сигнал подала Портулак, то так мы сообщим ей, что не оставили её в беде.

В этот момент до нас дошло сообщение от Ситовника.

— Я против того, чтобы отвечать. Если роботы хотят поговорить, они должны затормозить и ожидать указаний. Мы будем договариваться на наших условиях, а не на их. Если Портулак держат как заложницу, то информация, что мы её преследуем, ей не поможет.

Про себя я всё ещё сомневался, что у него хватит смелости приблизиться к Портулак. Возможно, он рассчитывал, что кризис закончится до того, как ему придётся демонстрировать свою храбрость.

— Если она там одна, я хочу, чтобы она знала, что мы не бросили её, — сказал я.

Ситовник не ответил. Мои слова дойдут до него через тридцать пять секунд, и на столько же задержится его ответ.

— Отвечай, — сказал Буквица.

— Ты хорошо подумал?

— Не говори о наших намерениях, но объясни, что мы гонимся за ними и не собираемся поворачивать назад.

Я кивнул и прочистил горло, затем отдал «Дальянсу» приказ создать сообщение в формате, который предназначен для новорождённых цивилизаций, без обычного обрамления, которое защищает наши данные от подслушивания и имперсонации. После этого я начал говорить.

— Говорит Лихнис с борта «Дальянса». Мы находимся позади вас в трёх минутах и приближаемся. Мы получили твой сигнал, Портулак; я надеюсь, ты расшифруешь этот ответ. Я знаю, что ты слушаешь — слушаешь, и всё ещё жива. Я верю в это больше, чем во всё остальное. — Это была белая ложь, но я не колебался, потому что отчаянно хотел убедить её, что мы не бросим преследование.

Я продолжал:

— И ещё я знаю, что это ты послала сигнал, а не Каденция с Каскадом. Если бы роботы хотели с нами поговорить, они бы уже связались по протоколам Горечавки. Я надеюсь, что ты ответишь, но на тот случай, если ты не в состоянии ответить или у нас получиться обменяться только одним-двумя сообщениями, я передаю тебе всё, что тебе следует знать. Ты покинула Невму больше четырёх часов назад. С тех пор ты летишь с ускорением в тысячу g по направлению к внутренним звёздам Кольца Единорога и прибудешь через сто тридцать тысяч лет. На момент этой радиопередачи твоя скорость составляет сорок восемь сотых света и растёт. За тобой следуют девять кораблей — мы начали погоню сразу же и максимально ускоряемся. Мы не повернём назад. Мы намерены преследовать твой корабль до конца, пока не вернём тебя. Пожалуйста, ответь нам, если можешь. Я хочу снова услышать твой голос. — Хотя слова застревали в горле, я смог выговорить: — Я люблю тебя, шаттерлинг.

Я был настолько выжат и напуган, что с трудом держался на ногах. Я не осмеливался думать, что получу ответ. Даже если она была в живых, возможно, у неё не было аппарата, который мог послать более сложный сигнал, чем тот, что мы приняли. Кроме того, она была на расстоянии три минуты — ответ следовало ждать не раньше, чем через шесть.

Тревога превращала каждую секунду в вечность. Когда время ответа подошло, мы услышали только тишину. Секунды ползли мимо нас. Секунды сложились в минуту, такую же изматывающую, как шесть её сестёр до этого.

Потом случилось чудо — она ответила.

Голос Портулак был скрипучим и плохо различимым. Хотя «Дальянс» дополнил её речь своими данными о голосе Портулак, она всё равно звучала издалека, словно из-за толстой стеклянной стены.

— Со мной всё хорошо, Лихнис. Я с Геспером, он жив, и он на нашей стороне. Мы в грузовом отсеке, в белой барже. Два других робота… Они обманули нас, Лихнис — они вообще не собирались спасать Геспера. Они надеялись, что он умрёт сам, а если бы этого не произошло, то они бы убили его. — Она остановилась, чтобы перевести дыхание. — Мне надо рассказать тебе очень много. Вообще-то, с того времени, как мы расстались, прошло всего лишь полдня, но я узнала больше, чем за всю свою жизнь. В основном плохое. Я знаю, что такое дом Солнц, но пока что не имею права сказать больше. Каденция и Каскад могут подслушивать, и Геспер говорит, что они, возможно, знают не все детали этого дела. Мы по-прежнему не знаем, зачем им мой корабль. Если они не хотят восстановить Геспера, зачем они спешат в Машинное Пространство? Все ценные сведения они могут передать по радио. Да, я помню, какие аргументы они выдвинули против этого, но, зная теперь, чего они хотели на самом деле, мы можем с тем же успехом считать, что они лгали. — Портулак помолчала. — Я больше всего на свете хотела бы говорить дальше, но нам с Геспером нужно работать. Я свяжусь, как только мы закончим. Я люблю тебя, шаттерлинг. Спасибо, что не бросили меня.

Когда она пропала, я почувствовал, как что-то огромное и безжизненное, как Пустота Волопаса, просачивается в мой череп.

Вскоре после контакта с Портулак мы виртуально собрались вокруг голографического изображения «Серебряных крыльев утра», составленного на основании наших астротек. Я не был уверен, что вижу правильную схему корабля, но пока что никаких явных ошибок не замечал.

— Если она на белой барже, — сказал я, ткнув пальцем в призрачную фигурку, — то она в этой части корабля, в направлении кормы от параметрического двигателя. Я не помню точно, где находится баржа, — грузовой отсек восемь километров в длину, и баржу можно поместить где угодно. Даже если бы я знал где, шанс попасть в двигатель или другую важную систему корабля, не задев этого отсека, практически равен нулю.

— Если корабли летят бок о бок, они могут стрелять латерально, — предложил Белена. — Тогда им удастся повредить двигатель, не причиняя существенный ущерб другим частям корабля.

— Рискованно, — заметил Горчица.

— Это менее рискованно, чем стрелять в корму. — На лице Буквицы застыло выражение угрюмой решимости, как будто его отлили из металла и оставили застывать. — Решено: мы не открываем огонь по кораблю сзади, даже если это на руку роботам. Это не значит, что мы не можем ничего сделать. Мы направим три передовых корабля по параллельным траекториям, пока они не выйдут во фланги «Серебряных крыльев». Тогда они попробуют вывести из строя двигатель.

— А мы будем надеяться и молиться, чтобы в тот же миг отключился нейтрализатор инерции, в противном случае Портулак ощутит несбалансированную компенсацию в тысячу g, — сказал я.

— Все мы знаем о рисках, включая Портулак.

— Если она войдёт в стаз, — вставила Пижма, — её шансы пережить бой многократно увеличатся.

— Если предупредить её сейчас, то это будет недвусмысленным заявлением о наших намерениях, — сказал Щавель.

Горчица ухмыльнулся.

— Вероятно, они уже сообразили, что мы летим к ним не с цветами и вином.

— Тем не менее, они не знают наших намерений наверняка, пока мы не открыли огонь, — сказал Буквица. — Они могут подумать, что мы хотим вступить в переговоры или высадиться на корабль. Я согласен со Щавелем: нельзя говорить Портулак, что ей следует войти в стаз, до последней минуты.

— А если ей не хватит времени? — спросил я его.

— Она на другом корабле, на собственном корабле. Он не защитит её от несбалансированного ускорения, но она хотя бы не в космосе. Извини, Лихнис, но это всё, что мы можем сделать. Или атаковать, или позволить им убежать безнаказанно. В последнем случае вряд ли мы увидим Портулак снова.

### Глава 28

Геспер ходил туда-сюда по мостику баржи, пока я рылась в своей памяти. Это нервное кружение совсем не напоминало того робота, которого я знала. Больше всего я хотела поговорить о предыдущей машинной цивилизации, узнать всё, что он знал о ней, и нашу роль в её падении. Мне также хотелось поговорить с Лихнисом — в моей душе, где раньше стояла кромешная тьма, зажёгся крохотный, тёплый огонёк — но то, что открыл мне Геспер, почти вытеснило из моего сознания всё прочее.

— Откуда вы (Геспер или Вальмик, не важно) узнали о вымершей цивилизации? Если бы машинный народ о ней знал, он бы рассказал нам сотни тысяч лет назад.

— Машинный народ не знал о своих предшественниках. Когда они появились на галактической сцене, то приняли за истину историческую летопись, которую им передали дипломаты-люди. Это не значит, что они верили в её непогрешимость. Они понимали, что там могут быть ошибки и искажения. Но у них не было оснований искать там настолько масштабные, систематические искажения. Всю жизнь наш народ верил, что мы представляем первый в истории настоящий машинный разум. Вскоре все узнают, что это ложь.

— Всё-таки вы не объяснили, откуда вы это узнали.

— Потому что я встречался с роботами во времена моей молодости.

— До этого я говорила с Геспером, а сейчас говорю с Вальмиком. Правильно?

— Мы оба внутри, два лица под одной маской. Извините, если я вас запутал, но для меня вполне естественно переключаться с одной линии моей жизни на другую. Я слияние двух рек. — Геспер замедлил шаг. — Более пяти миллионов лет назад, после Золотого Часа, но до того, как я прибыл на Невму, меня нашли разумные машины. Такого, как я, они раньше не встречали — огромного, медлительного, диковинного. Для меня они тоже были диковиной. Я сразу догадался, откуда они происходят: человеческая техника, в которую вселился быстрый, острый интеллект. Я и раньше видел умные машины, но в них не было гибкости и хитрости настоящего разума. Я сразу понял, что эти машины на голову выше остальных. Смесь хаоса и сложности дала мозгу мощь сознания и свободной воли.

— Что с ними случилось?

— Они сказали мне, что хотят вступить в контакт с человеческой метацивилизацией. Поскольку я когда-то был человеком, они надеялись, что я стану посредником и буду налаживать дипломатию. Я призвал к осторожности. К тому времени я уже видел, как зарождались и распадались десятки империй, как они цвели и увядали, подобно лилиям в пруду, одна за другой, бесконечная смена лета и зимы. Правление многих империй было великодушным и толерантным, других — враждебным по отношению к любым внешним силам. Это не влияло на срок их существования. Добрые империи слабели и приходили в упадок так же быстро, как жестокие. Однако, существовала стабильная жизнь над планетами.

— Линии, — сказала я с благоговейным страхом.

— Конечно, было разумно установить дипломатические отношения с ними, а не с враждующими, ненадёжными фракциями текучки. После того, как они наладили бы гармоничные отношения с Содружеством линий, которое тогда уже сформировалось, линии могли бы стать посредниками между роботами и достаточно толерантными и стабильными цивилизациями. Так, шаг за шагом, они собирались познакомить человечество с его новым соседом. В новом альянсе процветали бы обе стороны. Роботы, которые не участвовали в человеческой политике, могли бы оказать успокаивающее действие на текучку, открыть новую эру спокойствия в галактической истории. С другой стороны, роботы могли почерпнуть многое через контакт с человеческими культурами — искусства и науки миллионов миров, накопленные за миллионы лет существования человечества. Больше всего их восхищали искусство и наука. Они горели любопытством, но какое-то свойство их разума мешало настоящему творчеству. На тот момент их единственным творческим актом было их рождение. Хотя они были разумными, они могли только задавать вопросы. Они не могли выполнять интуитивные прыжки, с помощью которых можно находить ответы.

— Тогда их нельзя считать братьями машинного народа.

— Да. Те машины, которые появились позже, через миллионы лет, имели то, чего не хватало первой волне. Однако, может быть, первой цивилизации просто не дали время самостоятельно изобрести творчество. В конце концов, выполнив достаточное количество умственных перестановок, она могла найти недостающий ингредиент.

— Но им не дали такой возможности.

— Сначала роботов принимали с радушием. Они были новым, интригующим явлением, неожиданным поворотом на дороге истории. Человечество смирилось с тем, что будет единственным видом живых существ в галактике. Это было благословением и проклятием. Человечество имело неограниченное пространство для жизни, неограниченное количество материалов для строительства, но было вынуждено жить в мёртвой тишине. Да, человечество разделилось на миллион подвидов, некоторые из которых изменились до неузнаваемости. Но под чешуёй, мехом и металлической бронёй они оставались по сути людьми, и крики обезьяньей стаи, даже огромной, не могли заглушить тишины вокруг. Теперь же появились другие. Не спорю, роботы появились как результат человеческой деятельности, но в остальных смыслах их можно считать пришельцами. Их мозг работает по радикально иному принципу. Несмотря на их непохожесть, вначале к роботам не относились враждебно. Роботов было мало, и они жили компактно, на безопасном расстоянии от старых цивилизаций. Было видно, что они не вынашивают захватнических планов. Человечество, которое росло в одиночестве, подобно ребёнку в старом ветхом доме, как будто нашло нового товарища для игр. Примерно так и выглядели отношения между людьми и роботами некоторое время. Но потом испортились.

В моей голове пробудились древние образы, как покрытые пылью колокола. Я вспоминала дом с бесчисленным количеством комнат и товарища, который прилетал ко мне.

— Что произошло дальше?

— То, что обычно происходит в таких ситуациях. Чувство, которое родилось как малозаметное, подсознательное беспокойство, что есть что-то странное, подозрительное в этих машинах, начало превращаться в полнокровную паранойю. Конечно, она овладела не всеми людьми — некоторые никогда не сомневались в искренности роботов относительно их намерений. Но их голоса не имели веса. Те, которые стояли у руля Содружества линий и выражали его волю, стали обсуждать, как совладать с машинами.

— Геноцид.

— Им была нужна не власть и не контроль, а возможность контроля. Они хотели сделать невозможной любую опасность, которую эти машины могут представлять в будущем. В большом секрете был разработан план. Они схватили и вскрыли несколько машинных послов. Их смерти объяснили несчастным случаем, в нём также погибли люди. Чтобы обработать данные, Содружеству понадобилось несколько столетий. Им нужно было разобраться, как работал машинный мозг. К их позору, им это не удалось. Несмотря на это, от исследований был определённый толк. Люди нашли дефект в машинном мозге, который сохранился после множества эволюционных изменений. Немного изобретательности и времени, и на этом дефекте можно было сыграть. Содружество разработало программу по внедрению в мозг каждого представителя машинной цивилизации определённой структуры данных, нейронной бомбы. Предполагалось, что она будет передаваться от машины к машине, при этом машины не будут знать, что разносят инфекцию. Со временем она распространится по всей цивилизации. И самое прекрасное, что роботы смогут жить, как жили раньше. Инфекция не будет причинять неудобств. Им можно будет общаться с людьми, если от этого будет польза. Возможно, даже не потребуется использовать против роботов оружие — именно на это рассчитывало осторожное и предусмотрительное Содружество. В день, когда машины станут угрозой для свободного расселения или доминирующего положения человечества, будет активирована нейронная бомба. Для этого понадобится одна невинно выглядящая передача данных в сердце их цивилизации. Как только роботы начнут обрабатывать и обмениваться этими данными, их нейронные бомбы начнут отсчёт. Бомба не должна была срабатывать мгновенно, потому что, если роботы заметят, что их собратья умирают после получения данных, они смогут организовать карантин, а также локализовать источник чумы. Эта задержка не беспокоила Содружество: линии привыкли строить долговременные планы со своего рождения.

Я осознала, что воспринимаю этот рассказ с тупым фатализмом, потому что уже утратила способность удивляться или возмущаться.

— Так что произошло? Роботы напали на нас?

Геспер тихо засмеялся.

— Нет. Роботы не собирались воевать. Честно говоря, органическая жизнь была более опасной для них, чем они для органической жизни. Из этого не следует, что мир и дружба могли длиться до конца времён, — рано или поздно возникла бы напряжённость. Но роботы и пальцем не тронули человеческую метацивилизацию.

— Так что произошло?

— Что-то пошло неправильно. Или роботы изменились, или люди неправильно поняли устройство их мозга… Как бы там ни было, бомба сработала без внешнего сигнала. Роботы начали массово умирать. Причём они не понимали, что происходит. Они даже просили Содружество помочь им! Тогда Содружество поняло, к чему привёл их хитрый план. Конечно, оно было в ужасе от того, что натворило, но не признало свою вину. Пока роботы умирали, линии стояли в стороне. Они знали достаточно, чтобы разработать противоядие, которое бы передавалось от робота к роботу и нейтрализовывало заложенную бомбу до того, как та взорвётся. Однако, если бы они так сделали, то выдали бы своё участие в разработке бомбы. Вместо этого они распространили слух, что роботы подцепили инфекцию от артефакта приоров.

— Откуда вы всё это знаете, Геспер?

— Потому что я общался с машинами до самого конца. Даже после того, как они начали подозревать, кто виноват, они сохраняли со мной контакт. Мои связи с человечеством с каждым столетием становились слабее. Они чувствовали, что со мной это можно обсуждать.

Я была ошарашена.

— Так вы знали. Всё это время вы знали.

— Я знал, потому что видел своими глазами, Портулак. Я видел много чего. Вы думаете, что прожили шесть миллионов лет, но вы даже приблизительно не представляете, как это. Груз моих воспоминаний подобен океану жидкого водорода, который сжал себя до металлической фазы. Каждый новый факт, который я решаю запомнить, каждое событие жизни только увеличивает груз. Я помнил о судьбе первомашин в самых глубоких, тёмных, плотных слоях своей личности. С тем же успехом эти воспоминания можно было замуровать в толщу скалы. Даже когда я вытаскивал их на свет один или два раза, я не был уверен, что они описывают действительные события. Чтобы подтвердить их, нужен был Геспер. Он был представителем вида, который я видел впервые. Его голова была наполнена вторичными данными Бдительности, собранными из ваших астротек. Тогда я вспомнил, что когда-то существовали машины, похожие на него, и что с ними случилось. — Он раскрыл свои ладони. — И вот я рассказываю это вам.

— Они все вымерли?

— Один за одним, за тысячи лет умерли все. На некоторое время Содружество примирилось со своим поступком. Линии оправдывали себя тем, что не хотели убивать роботов, а хотели убить их при обстоятельствах, когда это будет оправдано. Они не хотели уничтожать их, поэтому их нельзя обвинить в предумышленном геноциде. Тонкое различие, но они цепко за него держались. Но успокоить свою совесть было недостаточно. Нужно было стереть этот факт из истории Содружества. Никто из вас его не помнит, потому что вы решили его забыть и исправили и свои записи, и свою память соответствующим образом.

— Нет, у нас бы не получилось. Это слишком большое, трудное дело. Другие цивилизации… — я начала выдвигать возражения, но не потому, что не верила Гесперу, а потому, что хотела услышать объяснения.

— В этом массовом убийстве было замешано больше одной линии. Содружество взяло на себя руководство операцией. Во время последующих слётов вы использовали Тысячу ночей, чтобы удалить и изменить соответствующие воспоминания. Это делалось с вашего ведома и согласия, а не принудительно какими-то тайными агентами. Одновременно вы исправили общую летопись Содружества и убедили все линии принять эту новую версию истории. Линии, которые отказались подчиниться, были изгнаны. Не имея доступа к системам поддержки жизнедеятельности и обмена информацией, они в конце концов угасли.

— Но ведь не достаточно договориться с линиями. Если машины посещали человеческое пространство, то о них знали другие цивилизации.

— Да, знали. О них позаботилась текучка. Иногда ей помогала рука какой-нибудь линии.

— Я чего-то не уловила.

— Линии гордятся своими добрыми, благородными делами, то есть защитой слабых цивилизаций. Они имеют на это право. Но отряды, связанные с линиями, также уничтожали и подавляли зарождающиеся местные цивилизации. Неужели вы всерьёз думали, что за шесть миллионов лет такого никогда не случалось?

Я почувствовала боль в животе, пустоту, как будто мои внутренности вырезали.

— Этого вы не могли знать. Одно дело — встретиться с древней цивилизацией и Геспером…

Он сделал движение, чтобы повернуться ко мне спиной, демонстрируя отвращение к моему малодушию, но остановился.

— Портулак, вы сомневаетесь, что мой рассказ связан с засадой, в которую вы попали? Через пять миллионов лет ваше преступление стало выходить наружу. Началось это из-за Бдительности — если бы они не нашли те странные реликты, ничего бы не было. Но вы — линия Горечавки — как сороки, жаждущие новизны и престижа — вы просто обязаны были первыми растрезвонить о находке Бдительности. Если бы ваши шаттерлинги вернулись на следующий слёт с неопровержимыми доказательствами, что существовала предыдущая машинная цивилизация, в конце концов открылась бы вся картина. Неужели вы думаете, что машинный народ сможет простить прошлые обиды, вежливо улыбнуться вашей ошибке? Они, разумеется, будут считать ту культуру своими братьями и будут задаваться вопросом, а не способны ли вы провернуть ту же операцию с ними, если вам дать шанс. Это дискредитирует Содружество, но это будет лишь началом. Скорее всего, начнётся человеко-машинная война. Поэтому надо сдержать распространение этой информации. Если для этого требуется уничтожить линию Горечавки, перебить в засаде около тысячи бессмертных душ, то для них это — вполне разумная цена. Они бы думали так же, если бы речь шла о миллионе или миллиарде. Хранители этого секрета не будут колебаться перед убийством, Портулак. Они не будут колебаться перед геноцидом или уничтожением другой цивилизации.

— Источник — Бдительность. Почему они не разобрались с Бдительностью, пока всё это не расползлось?

Казалось, его позабавила наивность моего вопроса.

— Легко сказать. Бдительность не возможно разрушить, Портулак: сильно распределённое облако Дайсона, практически неуязвимое для внешней агрессии. Она просуществовала более пяти миллионов лет и с большой вероятностью переживёт все другие цивилизации в этой галактике. К счастью, сама Бдительность, кажется, не осознала важность своего открытия. Она была слишком зациклена на своих целях, на Андромеде, чтобы обращать внимание на такой локальный, частный вопрос.

После долгой паузы я сказала:

— Вы нас ненавидите?

— После добра, которое вы мне сделали? Меньше всего я могу чувствовать ненависть. Но я жалею вас.

— Я не чувствую себя соучастником того преступления.

— Каждый из вас участвовал в этом. Некоторые высказывались против, но недостаточно громко. Другие считали, что надо было сделать даже больше, например, активировать бомбу, когда она инфицировала достаточное количество роботов. Что вы думали по этому поводу, я не имею понятия. Это вы узнаете у вашей совести.

— А эти изменённые воспоминания… их можно разблокировать?

— Человеческий мозг — хитрая штука, несмотря на его простоту. С ним не получается обращаться, как со шкафом, из которого можно вынимать и вставлять ящики, опустошать и наполнять без побочных эффектов.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Геспер, я прошу прощения за зло, которое мы причинили. Если вы можете простить. Мы не наказываем детей за преступления, совершённые их родителями.

— Вы не были детьми.

— Нас можно считать детьми после того, как знание исчезло из нашей памяти. Нельзя наказывать нас за то, чего мы не помним.

— Вы удивитесь, если я скажу, что согласен с вами?

— Я уже не знаю, что думать. Я просто хочу сделать правильный выбор, найти выход из этого хаоса. Если будет правильно сдаться на милость машинного народа, чтобы он решил, какое наказание наложить на нас, возможно, так и надо поступить.

— Учитывая текущие обстоятельства, я не стал бы верить машинному народу.

— А Каденции и Каскаду?

Геспер сказал:

— Я по-прежнему не знаю, зачем их послали.

Договорившись о наших дальнейших действиях, мы с Геспером проследовали белыми коридорами баржи к выходу. Предварительно мы проверили с помощью приборов наблюдения баржи, что никакая большая машина не входила в отсек после того, как из него вышел воздух.

— Почему они ещё не здесь? Странно, что они не поджидают вас снаружи.

— Рано или поздно они придут. Возможно, сейчас их больше беспокоит погоня. Тем не менее, с данного момента вы должны пускать на борт только меня и только по кодовым словам, о которых мы договорились.

— Дремлик и Лебеда, — повторила я, словно он был способен их забыть.

Геспер кивнул.

— Запомните, что Каденция и Каскад без труда могут сымитировать мою внешность и манеру говорить. Но они полагают, что я буду действовать как Геспер, а не как Вальмик. Если вы по каким-то причинам не поверите мне, даже если я скажу кодовые слова, вам останется только доверять Вальмику, чтобы защитить себя. И если вы не услышите его голос, то можете считать, что я уже не Геспер.

— Что мне делать в этом случае? Когда они появятся возле баржи, им не понадобится много времени, чтобы проникнуть внутрь.

— Я не могу сказать вам, что делать в таких обстоятельствах, — сказал Геспер. — Это между вами и вашим создателем.

— Вы предлагаете мне совершить самоубийство?

— Я знаю как минимум один способ, которым роботы могли бы убить вас раньше, если бы хотели.

Я пыталась понять, на что он намекает.

— Чёрт, у них почти получилось, когда они открыли отсек.

— Тем не менее, вы живы. Возможно, они хотели запереть вас в корабле, а не убить. Я думаю, им что-то нужно от вас, Портулак, например, то, что у вас в голове. Иначе почему они вас ещё не убили?

Я содрогнулась, представив, как меня будут допрашивать эти прекрасные машины, серебристая и белая, и какими методами они будут вытягивать информацию.

— Я ничего не знаю, — сказала я.

— Возможно, и так. Но тут важно, что они по этому поводу думают.

Он открыл дверь в шлюзовую камеру, готовясь к переходу в глубокий вакуум в грузовом отсеке.

— Каким образом вы будете говорить со мной? Звук-то не доходит.

— В шлюзе есть примитивный радиопередатчик. Если будет нужно, я свяжусь с вами. До того я буду молчать: не хочу помогать Каденции и Каскаду выслеживать меня.

— На сколько времени вы уходите?

— В зависимости от обстоятельств на один-два часа. Я не могу сказать точнее.

— Наверное, лучше пойти мне. На барже есть скафандр, я хорошо знаю отсек…

— Вы всё равно потратите больше времени, чем я. При необходимости я могу бегать быстрее ветра.

Я погладила мускулистую броню его предплечья.

— Берегите себя, Геспер.

— Обещаю, — сказал он и через мгновение добавил: — Вы сняли камень с моей души, Портулак. Я думал, что вы меня ненавидите за то, что я вам рассказал.

— Я не из тех, кто стреляет в почтальона. Вы выполнили свой долг.

— Вы достойно приняли эту информацию. Будем надеяться, что другие люди поступят так же, хорошо?

Внутренняя дверь закрылась за ним. Через стеклянное окошко я смотрела, как он сменил окраску с золотистой на пепельную. Когда-то я даже не могла представить, что он умеет так легко менять внешний вид, но сейчас не удивилась бы никакой его способности. Серая фигура превратилась в тёмный пунктирный шлейф — это он выбежал из камеры со скоростью пули. Потом наружный люк закрылся, и я осталась в корабле наедине со своими страхами.

В тот момент я осознала, что я — единственное живое существо на моём корабле.

## Часть 7

Реликтуса держали взаперти шесть лет в самом глубоком подземелье, но содержали его не так, как большинство пленников. Ему выделили две комнаты: в одной он спал, в другой ел и продолжал свои исследования. Ему дали дрова и огонь, чтобы согреваться, свечи, бумагу, перья, чернила и небольшую библиотеку, которую он сам подобрал. Ему подавали вино и еду, которые появлялись на столах солдат только высоких званий. Иногда ему даже позволяли вызвать куртизанку. Ему не разрешали только колдовать. Когда он не принимал пищу, то носил тяжёлую маску, которая искажала его голос так, что выговорить заклинание было невозможно. Когда нужно было снять маску, чтобы покормить его, стражники связывали ему руки, затем кормили с ложечки и поили вином, причём делали это с почтением — так им было приказано. С расстояния в несколько шагов один стражник непрерывно наблюдал, чтобы Реликтус не выкинул какой-то фокус. Стражник держал в руке нож, готовый перерезать глотку Реликтусу.

Я встретилась с ним в подземелье, потому что выпускать его без важной причины мы посчитали слишком опасным. К моему визиту приняли двойную предосторожность: на него надели маску и связали. Он сидел на чёрном стуле, который был привинчен к полу. Позади него стоял стражник, приставив нож к его горлу. Я видела только его бегающие глаза в круглых отверстиях, проделанных в кожано-металлическом кожухе маски. Глаза были молодыми. Он был почти мальчиком.

— Я в затруднении, Реликтус. Я уверена, что обращалась с тобой по-доброму. Не спорю, ты попал сюда не так, как обычные пленные, с поля боя. Однако, когда природа твоего таланта стала нам известной, мне посоветовали ради безопасности отрезать тебе язык, отрубить руки и выжечь глаза. Я не выполнила ни один из этих советов — все знают моё великодушие. У меня не было другого выхода, кроме как поместить тебя в темницу, но я из всех сил старалась сделать твоё заключение сносным. Я не имею права позволить тебе заниматься магией, но тебе позволены роскоши, которых лишены остальные заключённые. Зная, какой выбор перед мной стоял, ты не можешь утверждать, что с тобой обошлись несправедливо.

Реликтус кивнул. Я не поняла, это было знаком, что он может поспорить со мной, или что он согласен со мной.

— Как я уже сказала, я в затруднении. Я полагаю, ты уже знаешь, что Калидрис — твой бывший учитель — сейчас в плену у графа Мордакса. Он перешёл на сторону врага, чему я огорчилась, хотя и не удивилась. С помощью магии он создал армию призрачных солдат, которая растёт не по дням, а по часам, тогда как наша уменьшается и слабеет.

Он кивнул во второй раз, затем повернул лицо в маске к бумаге и чернильнице на своём столе. Это был знак, что он хочет писать. Ему отвязали одну руку, но при этом ещё крепче прижали нож к горлу.

Он написал: «Расскажите мне об этих солдатах».

— Они представляют собой пустые доспехи. Они ездят на лошадях, которые мертвы или близки к смерти, но передвигаются необыкновенно быстро и незаметно.

«Вы поймали хотя бы одного?»

— Только разбитый доспех. Похоже, тот дух или фантазм, который управляет оболочкой, улетает в момент, когда броню пробивают или ломают на части. Очевидцы утверждают, что из щелей выходил красный дым.

«Доставьте мне хотя бы одного целого».

— Не знаю, возможно ли это.

«Направьте на это дело все силы. Всё остальное не важно».

— Ты будешь нам помогать, Реликтус?

Из-под маски донеслось кряхтенье. Наверное, это был смех.

В ту же ночь, а может быть, в следующую, меня выкрали из постели лазутчики неприятеля в зелёной одежде. Это было признаком нашей слабости — то, что агенты графа Мордакса смогли беспрепятственно проникнуть в Облачный дворец и даже в мои покои.

Агенты перенесли меня из Дворца в ярко освещённую белую комнату, где изнасиловали и допросили. Они втыкали в меня иголки, направляли мне в глаза сияющие приспособления. Они называли меня «Абигайль» и постоянно повторяли мне, что я заблудилась в зелёном «Дворце», но они вытащили меня как раз вовремя. Очевидно, они говорили не о моём дворце, а о каком-то лабиринте.

К счастью, мне удалось вырваться из их лап. Я блуждала по светлым коридорам, пока не оказалась, благодаря магии или наваждению, в своих покоях в Облачном дворце.

Я почувствовала неописуемое облегчение. Я заперла все окна и потребовала, чтобы с этих пор количество стражи было удвоено. Однако, утром Добентон не хотел говорить о случившемся, и я начала сомневаться, произошло ли оно в реальности. В любом случае, у меня и без этого хватало забот. Количество призрачных солдат росло, их беззвучные батальоны наступали на Королевство, их бледные лошади смердели разложением. Они не могли двигаться без приказа живого командира, но зато дрались, как дьяволы. На каждого нашего павшего солдата Калидрис создавал двух для графа Мордакса. Я проклинала день, когда дотронулась до своего пальца иголкой, связанной кровью, и навлекла на нас это бедствие.

Но я не оставила без внимания предложение Реликтуса. Хотя Добентон и Цирлус меня отговаривали, я отдала приказ захватить какого-нибудь призрачного солдата живьём любой ценой. Я думаю, это безрассудство было необходимым. Мы теряли сёла и города один за другим, потому что армию снимали с обороны. Поскольку было известно, что это делалось по моему приказу, люди, которые из-за этого потеряли дома, имущество и близких, произносили моё имя не иначе как с ненавистью. Но я оставалась твёрдой.

Наконец, мы поймали одного.

Он свалился с лошади на стог сена, поэтому доспех не развалился. Мои люди окружили его. Он сражался недолго, становясь всё более апатичным и покорным по мере того, как его командир удалялся от места боя, и наконец сдался. Мои люди засунули его в мешок и привезли на телеге в Облачный дворец. Потом его привязали к деревянной раме и принесли Реликтусу.

Он исследовал незнакомое существо очень внимательно много дней. Тем временем призрачные солдаты продолжали свои набеги, постепенно съедая территорию Королевства. Лазутчики в зелёном ещё раз проникли в мою спальню, но я сбежала от их злых заклинаний и вернулась в свои покои. Я ещё больше увеличила стражу. Я ничего не сказала Добентону, потому что, помня о моих странных видениях и высказываниях, он и так сильно сомневался в моём рассудке. Кроме того, я начала подозревать, что эти лазутчики на самом деле прячутся в Облачном дворце, и белая комната тоже спрятана на его территории. Как иначе объяснить ту лёгкость, с которой они добрались до меня и с которой я от них сбежала? Меня мучили подозрения, что Добентон тоже замешан.

Через двенадцать дней после того, как Реликтусу принесли призрачного солдата, он вызвал меня. Я вместе со стражей спустилась по винтовой каменной лестнице в его подземное жилище.

Призрачный солдат был привязан к раме, но его голова в шлеме повернулась ко мне, когда я вошла. Реликтус был в маске, но его руки были развязаны. На нём был вымазанный жиром рабочий фартук. Его слегка вьющиеся волосы спадали на прорези для глаз. Он что-то промычал, показав рукой на одного из стражников.

— Свяжите его, — приказала я. — Он хочет говорить.

— Это опасно, миледи, — сказал Цирлус.

— Это приказ. Свяжите его и снимите маску.

Лицо Реликтуса даже сейчас было молодым, но жажда славы и власти наложила на него отпечаток. Стражник стоял позади него, приставив лезвие ножа к его адамову яблоку.

— Есть успехи? — поинтересовалась я.

— Полагаю, что так, миледи.

— Говори.

— Без сомнений, эта магия является делом рук Калидриса. Я бы узнал её где угодно. Внутри доспеха находится так называемая фальшивая душа. Мы часто обсуждали заклинания, с помощью которых можно создать подобную сущность и пустить гулять по миру. Эта работа полна нюансов и ловушек и недоступна большинству адептов. Даже для Калидриса создание фальшивой души было болезненным и длительным процессом. Один раз он показал мне, как это делается, чтобы продемонстрировать свою силу — он поместил фальшивую душу в песочные часы, и мы смотрели, как она сыплет песок туда-сюда. Потом он поклялся, что больше никогда не сотворит фальшивую душу, и заставил меня поклясться, что я никогда даже пробовать не буду. Фальшивая душа — это разновидность живой магии. Она независима от своего создателя. Таким образом, она опаснее заклинания, которое производит определённый результат и после этого прекращает существовать.

— Сейчас Калидрис творит фальшивые души с огромной скоростью. Это возможно?

— Существование призрачных солдат есть ответ на ваш вопрос. Я могу только предположить, что Калидрис благодаря своему таланту нашёл способ создать десять или сто фальшивых душ так же легко, как он раньше создал одну. Он иногда говорил, что есть способы размножить одно заклинание с помощью специальным образом расположенных рычагов и переговорных труб. — Он посмотрел на распятую фигуру, которая ответила нам блеском заострённого металлического забрала. Как мне сказали, в щели для глаз были вставлены стёкла. Как показало исследование доспехов призрачных солдат, их части были соединены с необычным мастерством, чтобы держать красный дым внутри. — Можно мне освободить его? — спросил Реликтус. — Я уверен, вас это заинтересует. Это не опасно, так как он очень послушен.

— Послушен? — переспросила я. Было странно слышать это, зная, с какой яростью призрачные солдаты рубили головы нашим.

— Я гарантирую.

Я кивнула страже. На Реликтуса надели маску. Ему развязали руки, по-прежнему держа нож возле горла, чтобы он отвязал доспех. Когда стража подошла к нему, чтобы снова связать, он шлёпнул по маске и что-то пробормотал.

— Оставьте его так, — сказал я. — Он хочет использовать руки, но не говорить. Призрачные солдаты не подчиняются словесным командам.

Реликтус подал солдату знак отойти от рамы. Солдат сделал несколько неуверенных шагов по полу, звякая металлическими башмаками. Реликтус поднял руку. Солдат повторил его движение. Он отдал жестами более сложную команду, и солдат, еле сгибая суставы, подошёл к столу и взял его перо. Реликтус заставил солдата проделать ещё несколько трюков и затем приказал вернуться к раме, где его опять обездвижили.

Стража связала Реликтусу руки и сняла маску.

— Он и правда послушен, — согласилась я.

— Он сделает всё, что вы прикажете. Сейчас, когда он привык мне подчиняться, я даже могу послать его сражаться против других призрачных солдат. Он охотно пойдёт в бой.

— Нам-то это не нужно. только тебе, чтобы доказать свою правоту. Почему им так легко командовать?

— Фальшивые души так устроены, миледи, и Калидрис тут бессилен. По сути они невинные существа и делают всё, что ни прикажут, если прикажут достаточно авторитетно. Они как очень послушные дети. Они могут быть яростными воинами, но не испытывают злости или ненависти. Зло заложено в тех, кто создал их и послал сжигать деревни.

— Тогда твоё открытие для нас бесполезно, Реликтус, — сказала я с отвращением. — Чтобы доставить тебе это существо, мы потеряли бесчисленное количество живых людей. Из-за твоего праздного любопытства огонь пожирал деревни. Я надеялась, что ты найдёшь у них уязвимое место, щель в броне.

— Так я нашёл, — сказал он, словно забыв упомянуть об этом. — Я могу убивать тысячи этих существ, если вы прикажете.

Я спросила, каким образом это возможно.

— Выходит так, что они копии одной души или небольшого количества независимых душ. Только так Калидрис мог создать такое огромное количество душ. Я говорил о способе размножить заклинание.

— Так…

— Представьте аппарат, который точно повторяет его жесты — движения рук, движения пальцев. Можно с помощью магии заставить манекена повторять жесты, или это можно сделать с помощью верёвок и шкивов, которые присоединены к облачению, которое надевает Калидрис. Можно заколдовать манекена, чтобы он повторял его слова, или передать его голос в другой рот через ряд труб. В обоих случаях получим один и тот же результат. Одно заклинание подействует так же, как два. Или три, если сделать более сложный аппарат. Или десять. С практической точки зрения, это число не ограничено, особенно если применить магию.

— Таким образом, Калидрис создал тысячи фальшивых душ одним заклинанием. Я всё равно не понимаю…

— Все души одинаковы. Их движет один и тот же внутренний огонь. Это значит, что они… — Реликтус поморщился, не находя слов, которыми можно объяснить нюансы своего искусства такому невежде, как я. — Миледи, вы вызвали Калидриса с помощью иголки, связанной кровью.

— И сделала большую ошибку.

— Не важно, это просто пример. В тот момент ваша боль стала его болью, ваша кровь — его кровью. Вас с ним объединило заклинание. С фальшивыми душами примерно так же. Они связаны, потому что они были созданы одновременно одним словом. В этом сила Мордакса — он получил армию неограниченного размера. В этом его слабость, так как его солдаты уязвимы для единственного противозаклинания.

— И ты знаешь это заклинание?

— Я уверен, что могу найти его, если мне дадут ещё немного времени. С каждым днём я узнаю́ всё больше деталей работы Калидриса. Скоро я смогу сформулировать это заклинание.

Я посмотрела на существо, облачённое в доспех, и подумала о словах Реликтуса — что оно невинно, как ребёнок. Пустое забрало смотрело на меня, и в щелях для глаз мелькали сполохи красного дыма. Похоже, ему было любопытно видеть меня, как примитивному животному или рабу, но злобы я не чувствовала. Я бы не рискнула остаться с ним наедине, но почему-то верила, что оно не было ни злым, ни коварным.

— И что произойдёт тогда?

— Тогда оно умрёт, и вместе с ним умрут все фальшивые души, созданные тем же заклинанием. Возможно, таких наберётся полк, возможно, вся армия. Возможно, потери врага будут переломными.

— Тогда ты должен это сделать, — сказала я, — и как можно скорее. От тебя зависит будущее человеческой расы.

### Глава 29

Когда никто уже в этом не сомневался, Буквица объявил:

— Они поворачивают.

Двадцать минут прошло с момента, когда мы заметили первые признаки, что «Серебряные крылья утра» меняют курс. Сначала мы не придали этому значения, полагая, что роботы временно скорректировали курс из-за погони. Мы не понимали, зачем им это нужно, но, поскольку читать их мысли мы не умели, то решили, что в конце концов корабль Портулак вернётся на первоначальный курс, получив некоторое микроскопическое преимущество над преследователями.

Но корабль Портулак не прекратил поворота. За двадцать минут «Серебряные крылья» изменили траекторию на двенадцать градусов, и ничто не свидетельствовало, что они собираются останавливаться.

Машинное Пространство — шлейф звёзд, который мы называем Кольцом Единорога, — описывает дугу вокруг главного диска Млечного Пути. Если корабль будет лететь параллельно плоскости этого диска, он достигнет Машинного Пространства в любом случае, просто путешествие может занять сто тысяч лет вместо десяти-двадцати. Но достаточно чуть-чуть отклониться от плоскости, чтобы пролететь мимо Кольца Единорога. По мере того, как «Серебряные крылья» меняли курс, становилось очевидно, что они направляются не в Машинное Пространство.

Корабль продолжал поворачивать в течение часа, пока не лёг снова на прямой курс. Этот манёвр их слегка задержал, но они компенсируют эту задержку, когда нам придётся выполнить тот же манёвр, чтобы продолжить преследование.

— Почему они ждали до этого момента? — спросил Буквица. — По идее, они должны были решить, куда лететь, ещё на орбите Невмы. Они только потеряли время.

— Наверное, мы вынудили их изменить планы, — сказал Белена.

— Не обязательно, — возразил я. — Я думаю, что они летят туда, куда собирались. Они хотели заставить нас думать, что возвращаются в Машинное Пространство, поэтому и полетели туда вначале. Должно быть, они собирались повернуть, когда выйдут за пределы видимости, через пару лет. Но они не рассчитывали, что наша реакция будет настолько быстрой. Мы запустили корабли сразу же, и они поняли, что не смогут изменить курс незаметно. Поэтому они выполнили манёвр сейчас, пока не достигли высокой релятивистской скорости. Корабль трудно развернуть даже на шести десятых скорости света, а на девяти десятых в десять раз тяжелее.

— Но если они не возвращаются в Машинное Пространство… — сказал Щавель.

— Теперь мы знаем их истинный курс, — сказал Горчица. Его изображение светилось над данными. — Конечно, они могут держать ещё несколько манёвров в рукаве. Но если считать текущий курс правильным, мы можем экстраполировать их путь на тысячу световых лет с погрешностью на конце пути не более нескольких тысяч а. е.

— Покажи нам, — сказал Буквица. Судя по его лицу, он всё ещё о чём-то думал.

На дисплей «Дальянса» выскочила карта нашей галактики. Наше текущее положение в спиральном рукаве Щита-Кентавра было в центре. Масштаб увеличивался, пока между ярким созвездием наших кораблей и серебристым кружочком Невмы не пролегло заметное расстояние. Формально мы ещё не вылетели за пределы её солнечной системы, но скоро пронзим гелиопаузу её звезды и попадём в межзвёздное пространство, где парят только тёмно-пепельные кометы.

— Вот куда они летят, по нашему мнению, — сказал Горчица.

Плоттер вёл красную линию от текущей позиции «Серебряных крыльев утра». Когда линия дошла до края экрана, масштаб изменился, чтобы на экране поместилось больше пространства.

— Через десять лет ничего, — комментировал Горчица. — Доходим до ста. Пока что их цель не найдена. Ни одна система из каталога не лежит на расстоянии менее двух лет от траектории.

Масштаб изменился опять, так что экран показывал пространство диаметром тысяча световых лет, но красная линия шла мимо систем. Её толщина увеличилась, показывая кумулятивную ошибку.

— На расстоянии девятьсот тридцать лет траектория проходит близко от солнца-холостяка, — с сомнением сказал Горчица. — Может быть, это их цель.

— Нет миров, нет камня, нет льда, — сказал Буквица. — Им незачем там останавливаться.

Солнце-холостяк — это звезда, которая потеряла систему планет из-за встречи с другими звёздами. Ни одна метацивилизация не нашла им другого применения, кроме как высасывать топливо через червоточины.

— Увеличиваем до десяти тысяч лет, — сказал Горчица. — Вышли далеко за пределы рукава Щита-Кентавра. Радиус погрешности приближается к шести месяцам. Через семь тысяч лет они пройдут на расстоянии пятнадцать световых лет от периметра Гармоничной Согласованности, империи средней руки, имеющей тысячу семьсот населённых систем.

— Она может быть целью? — спросила Пижма. — Если учесть небольшие отклонения от курса…

— Согласно прогнозу Универсального Актуария, Гармоничная Согласованность сейчас существует с вероятностью пятьдесят процентов, и эта вероятность упадёт до одиннадцати процентов, когда «Серебряные крылья» туда долетят, — сказал Щавель, прочитав со своего дисплея. — Слишком уж длинный бросок ради цели, которая дождётся их с вероятностью одна девятая.

— УА не всегда прав, — сказала Пижма.

— Он прав чаще, чем не прав, — возразил Щавель, — и Гармоничная Согласованность демонстрирует все классические признаки упадка. По-моему, им туда незачем лететь, разве что их интересуют руины этой империи.

— Я тоже так думаю, — сказал Буквица. — Увеличь объём поиска, Горчица.

— Мы уже превысили десять тысяч.

— Значит, надо смотреть дальше.

Горчица пожал плечами, хотя на его лице было написано, что он не ждёт ничего интересного от этой забавы.

— Пятьдесят тысяч, — сказал он, когда видимый участок снова увеличился. — Радиус погрешности два с половиной года, это достаточно много, чтобы захватить кучу систем. Мы проходим через большой участок галактики, придётся просеять несколько тысяч кандидатов.

— Составь список систем в порядке увеличения расстояния, — сказал Буквица. — Мы будем читать их по одной, пока взгляд не зацепится за что-нибудь. В то же время продолжай уточнять курс «Серебряных крыльев». Возможно, нам удастся немного сократить радиус погрешности.

— Мы теряем время, — сказал Белена. — Ничто не мешает им лечь на совершенно другой курс через полчаса.

— Тогда мы повторим эту процедуру, — грубо одёрнул его Буквица. — Они куда-то летят. Мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать куда.

— Или неспокойнее, — заметил я.

Я представил, что перед мной стоит Аконит. За время на Невме он начал мне нравиться, и я бы не возражал против его компании. Изображения шаттерлингов на время отключились, и я сидел в одиночестве на борту «Дальянса».

— У меня есть одна догадка, — диктовал я сообщение, которое он получит через много часов на Невме, — которая покажется сумасшедшей, но я не могу выбросить её из головы, и я полагаю, что она имеет отношение к допросу, который вела Волчник. В трупе Минуарции была какая-то неправильность.

Я воображал, как Аконит чешет подбородок и скептически смотрит на меня. А как должен выглядеть правильный труп, который грохнулся с высоты несколько километров на твёрдую поверхность?

— Она приходит ко мне в снах, — сказал я, — и требует, чтобы я обратил внимание на что-то. Такое впечатление, что моё подсознание обнаружило эту неправильную деталь, но пока что не смогло сообщить моему сознанию. Я надеюсь, что кто-нибудь на Невме сможет заметить то, что я упустил. Вас несколько десятков, и у вас есть её видео, записанное имирянами вплоть до её смерти. Может быть, в нём есть что-то… — Я замолчал, понимая, что на Невме моё сообщение посчитают нелепым. Но я не мог забыть настойчивый голос Минуарции, ругающий меня за невнимательность. — Она упала с большой высоты, Ак. Что, если она была жива во время падения и знала, кто её убил? Возможно, она нашла способ сообщить нам?

Я закончил запись сообщения. Понадобилось несколько минут, чтобы найти смелость отправить его.

Манёвр корабля Портулак не изменил наших ближайших планов. Как мы решили на прошлом совещании, три корабля без пилотов летели по независимым параллельным траекториями к «Серебряным крыльям», чтобы, догнав, обстрелять корабль сбоку, а не с кормы. На дисплее было видно, что корабли находятся в вершинах равностороннего треугольника со стороной пять секунд. «Серебряные крылья» находились в оставшейся вершине тетраэдра на расстоянии десять секунд от каждого преследующего корабля, и эта разница медленно сокращалась. Когда будет три секунды, корабли смогут прицелиться достаточно точно, чтобы вывести жертву из строя, но не уничтожить.

Была одна очевидная, хотя и непонятная деталь: расстояние сокращалось быстрее, чем ожидалось. Наши корабли не могли увеличить ускорение: их двигатели были на пределе и весь ненужный багаж уже был выброшен из трюмов. По какой-то причине «Серебряные крылья» ускорялись хуже, чем до поворота. Подробный анализ их полёта, начиная с Невмы, показал даже большее — что замедление, точнее, едва заметное уменьшение ускорения, началось до поворота.

— Они знают, что мы гонимся за ними, — сказал Буквица. — Какой смысл лететь медленнее, чем способен корабль? Что они задумали? Почему они не разгоняют корабль до максимума?

— Возможен саботаж, — предположила Лебеда. — Могли Портулак и Геспер добраться до двигателя?

Я кивнул.

— Геспер может. Но если у него есть возможность вмешаться в работу двигателя…

Буквица кивнул и закончил:

— Почему он не пошёл дальше, не выключил его полностью?

— У них есть корабли, — высказал я только что вспыхнувшую идею. — В трюме их полно и большинство может летать. Мы знаем, что они проникли в белую баржу. Насколько я помню, у неё вычистили внутренности и вставили параметрический двигатель.

Буквица издал резкий смешок.

— Ты думаешь, что они завели двигатель баржи, и он взаимодействует с двигателем «Серебряных крыльев».

— Это идея. Портулак не из тех, кто сдаётся без боя. Может быть, они не могут выйти из отсека, но могут управлять двигателями кораблей в отсеке.

— Они настолько мощны, что могут выровнять пространство вокруг «Серебряных крыльев» и остановить их полностью?

— Вряд ли у них хватит мощности, чтобы уменьшить КПД двигателя «Серебряных крыльев» хотя бы на несколько процентов, даже если они заведут каждый корабль, находящийся в рабочем состоянии. — Я ухмыльнулся от внезапной гордости и восхищения, так как я был абсолютно уверен, что угадал план Портулак. — Но они попытаются это сделать. Неужели тон её сообщения говорил, что она готова поджать хвост и сдаться?

— Мне так не показалось, — сказал Лабазник.

— Мне тоже. Поскольку Геспер на её стороне…

— Она так и не объяснила нам, каким образом он воскрес, пролежав в коме всё это время, — сказал Белена.

— Она знала, что враждебные роботы подслушивают. Может быть, есть сведения, которые она должна скрывать от них.

Громкий звонок прервал обсуждение — он сообщал, что три корабля вскоре приблизятся на расстояние выстрела. Не проронив ни слова, мы переключили внимание на дисплей и принялись ждать.

### Глава 30

Ожидание стало практически невыносимым, и во мне росло убеждение, что Геспера постигла неудача, когда размытый след возвестил его возвращение. На панели справа от внутренней двери шлюза я увидела, как он кивнул мне снаружи. Моя рука потянулась к пульту, чтобы открыть ему.

— Я закончил, Портулак. Вы можете открыть дверь, — прозвучал его голос из панели. Снаружи был вакуум, но он передавал радиосигнал из своего тела.

— Геспер?

— Это я.

Я задержала руку. Мне не нужно было слушать, что он скажет дальше; я была глубоко уверена, что это не он, а Каденция или Каскад.

— По-моему, мы договорились о пароле, — сказала я, чувствуя, как страх нежно гладит меня по спине и запускает свои холодные пальцы в моё тело.

— Моя память всё ещё сбоит.

— С ней было всё в порядке, когда вы ушли. Вы не жаловались с тех пор, как вышли из комы.

— Тем не менее, проблемы остались. Пожалуйста, впустите меня.

— Пароль.

— Я его не помню.

Высокая, широкая фигура, ещё сохраняющая тёмную маскировочную окраску, повернула голову назад. Голова двигалась, как у ящерицы, совсем не похоже на человека.

— Мне кажется, хотя я не уверен, что Каденция или Каскад достигли входа в камеру. Время дорого, если вам всё ещё нужна моя помощь.

— Вали отсюда. Я не знаю, который из вас тут стоит, но точно знаю, что не Геспер.

— Вы ошиблись, Портулак.

— Я так не думаю. В моей руке энергетический пистолет, свежеизготовленный. Он направлен прямо на тебя, и рассеяние луча установлено на максимум. — Оружие холодило мою руку; его вес компенсировали леваторы, которые пищали тихо и тонко, как насекомые. — Я способна на всё. Геспер рассказал мне, как убить человека-машину. Не целиться в одну точку, а рассеять поражение, чтобы вырубить как можно больше функций. Ты можешь показывать мне голограмму, но бессмертным ты точно не являешься.

— Если вы выстрелите из энергетического оружия, то повредите шлюз, что приведёт к смертельной декомпрессии.

— Значит, хорошо, что я надела скафандр. Он тоже из синтезатора.

Робот отступил назад, двигаясь скованно, как рыцарь в доспехах. Должно быть, в этот момент он принял решение — проанализировал мой голос и понял, что меня невозможно убедить — потому что я увидела, как его силуэт меняется, металлическая кожа морщится и растягивается, сужается в талии, расширяется в бёдрах и груди, пока перед мной не появилась элегантная, как балерина, Каденция. Она вернула себе обычную форму, но кожа оставалась тёмной.

— Легче лёгкого, — сказала я.

— Я убила Геспера, — сказала она своим обычным голосом. — Он больше не сможет вам помочь.

Я обалдела.

— Где убила?

— В этом отсеке.

— Этого мало. Я хочу знать, где конкретно.

Каденция отвернула голову от баржи, как петух.

— Возле того зелёного корабля со втянутыми крыльями.

Этот корабль был среди тех, которые я назвала Гесперу. Но могло случиться, что она просто угадала корабль или следила за перемещением Геспера с помощью видеокамер в отсеке.

— Принесите мне тело, и мы поговорим.

— Тела нет. Я его дезинтегрировала. — Каденция подняла одну руку, и кожух предплечья хитроумно открылся; из руки выдвинулось дикое количество стволов и трубок. — Каскад и я были вооружены с того момента, как стали вашими гостями. — Потом её рука опустилась по идеальной дуге, как у манекена, пока стволы не указали прямо на меня. — Откройте дверь, Портулак, или я буду вынуждена применить силу.

— Что вам мешает?

— Милосердие. Желание не причинять ещё больше вреда. Мы машины, а не мясники. Мы ценим жизнь, даже то неуклюжее подобие жизни, которое демонстрируют органические существа.

— Вам придётся убить меня, чтобы проникнуть в баржу.

— Я бы предпочла не быть вынужденной это делать. Мы можем поговорить? То, что вы с Геспером пытались сделать, было смелым и умным поступком. Даже мы вдвоём не предвидели, что вы попробуете использовать корабли в трюме, чтобы замедлить «Серебряные крылья утра». Кстати, у вас прекрасный корабль — достойный нас.

— Я рада, что он вам понравился. Я собираюсь вернуть его.

— Мы так и договаривались, не правда ли? — Каденция ещё раз наклонила свою кукольную голову, и освещение отсека засверкало на элегантных металлических скулах и соблазнительной выпуклости её губ. — Я вас не понимаю, Портулак. У вас есть пистолет, который может меня повредить, и вы сказали, что одеты в скафандр. Моё дальнейшее существование для вас бесполезно, тем не менее, вы не открыли огонь.

— Я подумала, что стоит дать вам высказаться. — Я крепче сжала пистолет. Леваторы так жёстко держали его, что мне казалось, будто я обхватила выступ на перилах. — Я могу спросить у вас то же самое.

— Двигатель баржи до сих пор работает. Хотя этот факт несущественно изменяет вероятность выполнения нашей задачи, будет лучше выключить его.

— Так убейте меня и выключите.

Каденция подняла руку и задвинула оружие обратно.

— Вы не верите, что я способна быть милосердной, но сейчас я докажу вам. Выключите двигатель, и мы сможем прийти к соглашению, которое гарантирует вашу жизнь. Я дам вам время, чтобы обдумать моё предложение.

Моё сердце стучало в груди, как пульсар, готовый взорваться. Я чувствовала, что нахожусь от смерти на расстоянии одной ошибки, одной небрежной фразы. Я не могла выстрелить в Каденцию, даже если бы хотела. Я солгала. У меня не было скафандра. На него не хватило времени, и с помощью синтезатора я смогла изготовить только оружие.

Я должна была показать себя хозяйкой положения.

— Уйдите от корабля. Я не буду стрелять, потому что останется Каскад, и мне известно, что вы можете производить свои копии. Но у вас была причина захватить именно «Серебряные крылья». Хотя я её не знаю, по всей видимости, она очень важна. Настолько важна, что вас не пугает война со всей человеческой метацивилизацией.

Видимо, Каденция мне поверила, потому что она сделала несколько шагов назад.

— Вы не можете нас остановить. Мы управляем кораблём.

— Возможно. Дело в том, что я не уверена, что вы планируете оставить меня в живых после того, как мы выполним ваше соглашение. Отсюда следует, что, если уж мне в любом случае суждено умереть — у меня есть веские основания так считать — то я могу продать свою жизнь на своих условиях и добиться чего-нибудь.

С твёрдостью, которую я раньше никогда не слышала в её голосе, Каденция сказала:

— Не надо. Это не в ваших интересах.

— Я вас заинтересовала. Хорошо.

Мне показалось, что я присутствую при интенсивных, лихорадочных вычислениях, переборе бесчисленного количества шахматных партий. Наверное, Каденция бы вспотела, если бы машины могли потеть.

— Мы всё ещё можем договориться, — сказала она. — Я уйду и дам вам время подумать. Если вы заглу́шите баржу, то сможете указать нам условия, необходимые для вашего спасения. Если они будут приемлемыми, мы достигнем соглашения.

Я этого не ожидала, но постаралась скрыть свою радость.

— Какого соглашения?

— Вы будете торговаться с людьми от нашего имени. Вы убедите их прекратить преследовать нас при условии, что мы вас освободим.

— Вы думаете, что я поверю вашему обещанию?

Каденция начала что-то отвечать своим мелодичным и безмятежным, как всегда, голосом, но не закончила предложение. Инцидент произошёл настолько быстро, что я не смогла ни разглядеть, ни понять его. Позже мне оставалось лишь сложить последовательность событий из отрывочных фрагментов, которые я уловила своими ограниченными животными органами чувств.

Геспер атаковал Каденцию. Не имея оружия — так как у него не было времени изготовить его до того, как он сошёл с баржи, — ему оставалось использовать только маскировку и внезапность. Похоже, это ему очень хорошо удалось, так как, судя по реакции Каденции, она совершенно не догадывалась, что Геспер подкрадывается к ней, скрываясь в тени. Я вспомнила, что моим первым впечатлением от Геспера, когда Лихнис привёл его на мостик «Дальянса», было сходство с гепардом, который был у меня в «Дворце», и статуей Давида в холле семейного поместья. Эти два впечатления — противоречащие, но дополняющие друг друга — с новой силой засверкали в моей памяти, когда он прыгнул на другого робота, повалив его на землю. Две тёмные фигуры боролись, и их движения были настолько быстрыми, что я видела только извивающуюся тёмную массу — как металлическое облако квантовой вероятности. Всё происходило в абсолютной тишине вакуума. Потом была одна яркая вспышка, которая достигла самых отдалённых закоулков отсека.

Оба робота лежали совершенно неподвижно.

Они оба были поломаны.

Геспер лежал на спине в пяти-шести метрах от Каденции. В его груди была пробита тёмная дыра именно там, где у людей сердце. Его корпус изменил цвет от тёмно-серого к золотому, затем к тёмно-серому и остался таким. В стеклянных окошках его черепа не было никакого движения. Каденция растянулась на боку лицом к Гесперу, в точности так, как будто она решила прилечь и вздремнуть. Её рука с оружием была отрезана по локоть и валялась в трёх-четырёх метрах за Геспером. Из культи вылезла масса серебристых механизмов, источающих ртутную смазку. Было видно, что Геспер умер, а вот Каденция подавала признаки жизни. Так как я не могла покинуть баржу, мне оставалось только наблюдать.

— Геспер, — сказала я в пульт двери, — поднимайся.

Каденция повернулась, но на самую малость. В её голове замерцали огоньки, пальцы здоровой руки дёрнулись. Пальцы отрезанной руки тоже дёрнулись. Её голова двигалась урывками, за один раз поворачиваясь на фиксированный угол, пока не увидела отрезанную руку. Её лицо было спокойным.

Серебристые механизмы поползли прочь от культи. Они сформировали усик, яркую нить, которая вытягивалась, пока не коснулась пола. Усик продолжал расти, и его кончик медленно удалялся от тела. Сперва я подумала, что Каденция собирается добраться до Геспера и что-то с ним сделать — возможно, что-то такое, что эквивалентно ядовитому укусу для людей, — но потом я заметила, что усик огибает его и продвигается к отрезанной руке.

— Геспер, — позвала я ещё раз, — очнись. Пожалуйста.

Мне хотелось кричать, но отстранённый голос в моей голове сказал, что это бессмысленно. Если он сейчас меня не слышит, что бы я ни делала, оно ничего не изменит.

Усик добрался до своей цели. Коснувшись руки, он медленно изогнулся, как виноградная лоза обвивает упавшую ветвь дерева. Потом он начал сокращаться, лениво и плавно, таща вооружённую руку за собой.

— Геспер, я прошу, — сказала я.

Что-то случилось. В его голове один раз мигнули огоньки. Рука к тому времени проехала четверть расстояния до Каденции.

— Она ещё жива. Каденция ещё жива.

Переговорное устройство шлюза извергло резкие, искажённые крики, как будто сто людей одновременно орали что-то на ста различных языках. Если это была попытка Геспера связаться со мной, то ему было очень плохо. Но я и так это знала.

— Встань, — сказала я более жёстко. — У нас мало времени. Или ты сейчас встанешь, или мы оба сдохнем. Слушай меня, робот!

Он шевельнулся, всё его тело медленно выгнулось. Потом он снова замер.

— Каденция собирает себя, — сказала я. — Если ты её не остановишь…

— Порту, — выговорил он, попытавшись то ли назвать меня по имени, то ли описать своё состояние.

— Двигайся, голубчик. Ты мне нужен.

Он шевельнулся ещё раз — в этот раз движение было более координированным. Одним конвульсивным толчком он перекатился на бок. Казалось, он смотрел прямо на другого робота. Рука в это время была на середине между ними, оставалось меньше половины пути. Геспер поднял руку, растопырил пальцы и положил ладонь на пол. Он опёрся на неё и начал поднимать себя, пока не смог подставить второй локоть под туловище для поддержки. Потом он начал дёргать ногами, переводя себя в положение полулёжа. Должно быть, ему было тяжело, потому что он замер на несколько секунд. Руке оставалось несколько метров, чтобы воссоединится с Каденцией. Видимо, Каденция не могла двигаться. Как только она вернёт свою руку, она сможет стрелять. Едва я подумала это, Каденция дёрнулась и начала садиться. С каждой секундой к ней возвращалась способность двигаться, как и к Гесперу. Способности роботов к саморемонту поражали воображение.

— Геспер! — заорала я, плюнув на всякую логику.

Он очнулся от временного забытья и шатаясь встал на ноги. Сейчас я хорошо видела его повреждение — отверстие, проходившее через него насквозь, в которое можно было просунуть кулак. На стенках раны блестели серебристые внутренности, источавшие ртуть. Внутри вспыхивал яркий голубой свет. Одна из ног сгибалась хуже другой. Он неуклюже повернулся и осмотрел Каденцию и отрезанную руку в метре от неё.

Он пошёл к ней переваливаясь, как будто одна нога была в гипсе. Каденция отпрянула, закрывшись здоровой рукой. Геспер наступил левой ногой на серебристый усик. С натугой сгибая суставы, он присел, поднял обрубок руки с пола и встал в полный рост; усик растянулся, как горячий сыр. Он с ужасной силой сжал пальцами серебристую плоть руки Каденции так, что она погнулась. Потом одним резким движением швырнул руку в темноту. Я инстинктивно ждала услышать стук, но, разумеется, удар о стенку не издал никакого звука.

— Геспер, — сказала я, — вы меня слышите?

Он ничего не сказал, но сделал ещё один шаг к другому роботу. Он пинал её, пока она не перекатилась на спину, потом опустил свою левую ступню на её живот. Под его тяжестью Каденция задёргалась с большей силой. Геспер медленно склонился над ней. Потом он обеими руками крепко схватил здоровую руку Каденции. Его плечи мощно напряглись, как у гориллы, и рука оторвалась. Он бросил её, но как бы с отвращением, и она упала всего в нескольких метрах от них. Потом он, стоя на ней, повернулся лицом к её ногам и оторвал их одну за другой. Хотя Каденция извивалась и корчилась, она не смогла ничего сделать.

Геспер расчленил другого робота довольно быстро. Только голова всё ещё соединялась с туловищем. Он встал, прижав парализованное туловище Каденции к груди. По-прежнему хромая, он подошёл к двери. Моё сердце громко стучало, рука сжимала энергетический пистолет, когда я пустила его в шлюз. Давление выровнялось. Внутренняя дверь отворилась, и Геспер чуть не выпал, таща за собой кусок Каденции. Его движения оставались вялыми и некоординированными. Из шлюза воняло расплавленным металлом, и из открытой раны в груди Геспера доносились шипение и свист.

— Я повреждён, — вполне чётко произнёс он.

— Возьмите, — сказала я и протянула ему пистолет. — Можете добить её.

— Я не хочу её добивать. Она ещё может пригодиться нам.

Я чувствовала себя неуютно, так как его спокойный голос абсолютно не подходил ковыляющей фигуре с дырой в груди. Как будто я разговаривала с трупом.

— Вы выздоровеете?

— На саморемонт нужно время. Помогите мне добраться до мостика. Там безопаснее.

Когда мы тащились по коридорам баржи, я принимала на себя столько веса Геспера, сколько могла, а он прижимал к себе другого робота. Наконец мы достигли белой матки — центра управления. Там всё осталось на своих местах.

— Я должна связаться с Лихнисом.

— Это подождёт. Найдите мне машинный гель.

— Какой?

— Да любой. Не важно.

Он бросил туловище на пол. Каденция следила за каждым его движением, как гадюка, которая выбирает момент, чтобы ужалить.

— Он лжёт, — сказала она всё тем же голосом. — Это повреждение не поддаётся ремонту. Он находится в процессе завершения функционирования.

Я показала на неё пистолетом и сказала:

— Может, убить её сейчас?

— Ради Бога, гель, — сказал Геспер и забрал у меня оружие. — Я послежу за ней. Найдите себе синхронизатор.

— Зачем нужен синхронизатор?

— Делайте то, что я сказал.

Первый раз я услышала в его голосе раздражение. Наверное, сейчас им правила человеческая часть личности.

В прилегающем отсеке я нашла несколько тюбиков многоцелевого машинного геля. Бутылочка с синхронизатором уже была при мне. Я вернулась в отсек управления и увидела, что Геспер всё ещё сторожит подёргивающееся серебристое туловище.

— А её куски, которые остались снаружи?

— Они не опасны. Они попытаются соединиться, но не смогут, пока голова и туловище находятся здесь. — Он вернул мне энергетический пистолет и взял тюбики с гелем. — Как я уже сказал, я повреждён. Но я могу починить себя, если сделаю вливание материалов.

Он выдавил из одного тюбика дрожащий комок чёрного геля себе на ладонь. Материал собирался в разные геометрические фигуры, сообщая о своей готовности.

— А он… совместим с вами? — Я села на корточки, прислонившись к стене, и направила энергетический пистолет на Каденцию. — Это человеческий инструмент. Я не думаю, что он похож на вашу технику.

— Не похож, — сказал он и состроил усталую улыбку. — Но его можно преобразовать. На самом деле это очень просто.

Он размазал гель по стенкам отверстия, которое в нём пробила Каденция. Выполняя эту процедуру, Геспер издал непроизвольный звук, похожий на тот, который издаёт радиоприёмник, принимающий очень много станций одновременно.

— Мне не больно, — сказал он, когда пришёл в себя, — но есть некоторая… спутанность. Гель поможет мне починиться. Но понадобится время.

Он выдавил ещё геля и положил поверх того, что уже намазал. В этот раз его дёрнуло, как от электрического тока.

— Что с вами?

— Следите за Каденцией. — Он втёр ещё один комок чёрной пасты себе в грудь. — Я должен войти в состоянии ослабленного сознания на то время, пока происходит ремонт. Возможно, я не буду отвечать в течение нескольких часов или дольше.

— Мне страшно. Она робот, Геспер. Я уже видела, как быстро вы умеете двигаться.

— Сейчас она не может двигаться быстро. Допустимо использовать синхронизатор с низким коэффициентом.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, но пользы от меня не будет ни вам, ни мне самому, пока я не вылечу себя.

Он отправил последнюю горсть машинного геля в рану — которая сейчас была больше похожа на чёрный кратер с обрывистыми краями, чем на туннель — потом прислонился к стене и сполз вниз, его огоньки мигнули и погасли. Мне оставалось только верить, что какая-то часть его золотистого тела всё ещё функционирует и залечивает рану.

— Давайте, — ласково обратилась ко мне Каденция, — примите синхронизатор. Обещаю, что не буду жульничать.

В этот момент баржу начало так трясти, что меня чуть не сбило с ног.

### Глава 31

Корабль Горчицы первым подошёл к «Серебряным крыльям утра» на расстояние выстрела. Поскольку задержка связи между «Дальянсом» и передовым отрядом из трёх кораблей измерялась минутами, нам не оставалось ничего другого, кроме как собраться вокруг голографической карты и смотреть последовательность событий, которые произошли в прошлом. Хотя мы были бессильны повлиять на ход боя, мы не могли отделаться от ощущения, что можно протянуть руку в пространство, расчерченное голубыми линиями на квадраты, и изменить положение, как будто корабли были фигурами на шахматной доске. Я метался между убеждённостью, что мы действуем по единственно возможному сценарию, и пониманием, что я буду зрителем и соучастником убийства моего самого любимого и близкого друга.

— Ты не обязан смотреть, — сказал Буквица. — Можешь уйти. Мы позовём тебя, когда всё будет кончено.

— Я буду здесь до конца, если вы не против.

— Конечно. Но ты должен понимать, что мы не мстим тебе.

Лебеда накрыла своей ладонью место рядом с собой, где должна была лежать моя рука.

— Мы все переживаем: она наша сестра. Я даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь.

— Портулак может позаботиться о себе, — сказал я, но слова вышли пустыми, как будто я просил убедить меня в этом.

— «Серебряные крылья» стробируют свой барьер, — сказал Горчица. — Псевдотяга уменьшается, как мы и ожидали.

Стробирование давало «Серебряным крыльям» определённую защиту, но в ней были дыры, промежутки между импульсами, через которые может пройти хорошо нацеленная рапира.

Корабль Горчицы назывался «Стальной бриз». На изображении он был показан жёлтой стрелкой с тупым концом. Она приближалась к «Серебряным крыльям», сокращая дистанцию с десятков тысяч километров до тысяч километров.

— Корабль фазирует орудия, — говорил он, не отрывая глаз от окна со значками и числами, которое сопровождало значок его корабля. — Синхронизирует гамма-пушку, чтобы пробить барьер корабля Портулак. — Он повернулся к нам и с гордостью сказал: — Он хорошо выучился: если бы я был на борту и командовал, я бы сделал точно так же.

— Попадание в борт, — провозгласил Лабазник, когда параметры «Серебряных крыльев» резко поменялись. — Значительная масса корпуса ионизирована или срезана… Я думаю, ты пробил его, Горчица.

Тот ухмыльнулся.

— Перезарядка гамма-пушки. Синхронизация с барьером. Огонь.

— Второй фокус ионизации в трёх километрах к корме от первого. Два явных попадания. — Лабазник торжествующе посмотрел на нас, подняв сжатый кулак. — У нас получается. Они не защищаются. Очевидно, роботы захватили не всё управление.

— Не рассчитывай на это, — сказал я тихо.

Хотя «Стальной бриз» вырыл на поверхности «Серебряных крыльев» пару кратеров, данные говорили, что ни ускорение, ни эффективность барьера «Серебряных крыльев» не уменьшились.

— Перезарядка орудия, — сказал Горчица. — Синхронизация. Наведение орудия на другую цель — эпицентр двигателя. Огонь…

Через несколько секунд Лабазник произнёс:

— Новых повреждений нет. Только следы предыдущих выстрелов.

— Значит, «Серебряные крылья» сменили фазу поля, — сказал Буквица. — Надо подстроиться.

— Дайте ему время, — сказал Горчица. — Он с таким уже сталкивался. Ему хватит несколько секунд, чтобы вывести математическую модель смены фазы и частоты, и он без проблем пробьёт барьер. Перезарядка гамма-пушки. Огонь…

— Размер повреждений тот же, — констатировал Буквица. — Наверное, «Серебряные крылья» меняют параметры быстрее, чем ты синхронизируешься.

— Дайте ему время. Надо просто подкорректировать модель.

Однако, и на следующем выстреле «Стальной бриз» не нашёл лазейки к корпусу «Серебряных крыльев». Барьер поглощал гамма-лучи без напряжения, используя часть для себя и отражая остальное в виде сдвинутого вниз рентгеновского излучения, которое долго разносилось после выстрела, как звон музыкальных тарелок.

Я сжал поручень, когда накатила волна ускорения, потом сказал:

— Мы должны отправить туда другие корабли. Может быть, один не справится, а если все начнут стрелять с разными фазами и частотами, то «Серебряные крылья» не смогут отразить все выстрелы.

— Мы об этом не договаривались, — сказал Щавель.

— То, о чём мы договорились, бесполезно. Мы всего лишь немного замедляем «Серебряные крылья». Пора переходить к новому плану, пока у нас есть такая возможность.

Буквица секунду колебался, затем кивнул.

— Лебеда, Лабазник: прикажите вашим кораблям подойти на расстояние выстрела. Совместно со «Стальным бризом» ищите слабое место в защите.

Поскольку их корабли были на расстоянии три минуты, через столько времени они получат новый план и ещё через столько же мы увидим его результаты. До того мы могли только наблюдать, как корабль Горчицы продолжает обстрел. «Стальной бриз» ещё два раза выстрелил из гамма-пушки, потом развернулся, начал стробировать барьер и включил псевдотягу.

— Он не отступает, — пояснил Горчица, хотя мы и так это понимали. — Хитрец, он понял, что так ничего не добьёшься. Он сделает то же, что сделал бы я на его месте — пустит в ход миног.

— Сколько их на борту? — спросил я.

— Пятьдесят две. Гамма-пушки средней дальности и намоточные двигатели с высоким гистерезисом. Посмотрим, как «Серебряные крылья» с ними справятся?

— Не сильно полагайся на свою мелюзгу, — пробормотал я.

Конечно, миноги быстры, но их поражающая сила ни при каких условиях не сравнится с таковой орудия, установленного на корабле. Также они не способны настраивать параметры луча, чтобы справиться с барьером, который быстро меняет фазу.

На карте боя мы увидели струю жёлтых точек, разлетающихся от «Стального бриза», как семена из одуванчика, на который подули. Они разделились на два отряда — двенадцать миног организовали кордон вокруг корабля Горчицы, остальные сорок рванули к более крупной цели — «Серебряным крыльям». Их намоточные двигатели создавали псевдотягу, поэтому миноги могли толкать границу поля «Стального бриза», благодаря чему тот мог сохранять свою позицию относительно «Серебряных крыльев» даже с барьером на полную мощность. Корабль Портулак не умел делать такой фокус: инерция у «Серебряных крыльев» была как у горы; чтобы преодолеть её, нужны тысячи миног, и я знал, что она не имеет столько.

Сорок атакующих миног разбились на подотряды и начали огонь по уязвимым местам, которые мы обнаружили ранее. Иногда одной из них удавалось пробить стробирующее поле, но я знал, что это благодаря удаче, и даже когда гамма-лучи достигали корпуса, они всего лишь царапали броню. Может быть, из этого что-то выйдет со временем — можно умереть от тысячи укусов, а не от одной смертельной раны. Я даже немного подбодрился оттого, что «Серебряные крылья» до сих пор не ответили как полагается. Наверное, роботам было действительно трудно контролировать её системы.

Через шесть минут после отправки нового боевого приказа корабли Лебеды и Лабазника, которые назывались «Ветер тайны» и «Жёлтый шут», подошли на расстояние выстрела, стробируя свои поля и согласовывая прицел своих гамма-пушек со «Стальным бризом». Миноги продолжали жалить «Серебряные крылья».

Новые корабли временно убрали барьер, чтобы выпустить собственных миног.

Пушки выстрелили.

— Попадание! — закричал Лабазник. — Ионизировано и срезано несколько килотонн корпуса! Мы скоро пробьёмся!

— Нестабильность генератора барьера, — сказал Белена, заражаясь от Лабазника возбуждением. — Боже мой, им несладко. Поле упало до нуля на две и восемь десятых миллисекунды! Четыре миноги проникла за барьер «Серебряных крыльев». Поле ещё раз пропало — теперь там девять миног. Двигаются к огневой позиции. Мы прорвались за крепостные стены.

— Главная пушка перезаряжается, — сказал Горчица. — Нам достаточно одного прямого попадания. Мне начинает казаться, что мы сможем…

Потом он замолчал. Стрелка, которая обозначала «Стальной бриз», мигала, сообщая нам о чём-то ужасном. В окне рядом со значком мелькали числа и символы.

Наши взгляды метнулись на изображение его корабля, записанное другими двумя. Они снимали через пространство боя, наполненное газом и мусором, искажённое бешеными энергиями генераторов барьера и двигателей. Но даже из такого изображения было ясно, что «Стальной бриз» терпит крушение. По скошенным бокам корабля Горчицы бежали миниатюрные взрывы, похожие на великолепно спланированный фейерверк. Корабль начал кувыркаться, розовая дрожь двигателей реальной тяги свидетельствовала об отчаянных попытках восстановить поперечное управление. Это было бесполезно. Где-то внутри корабля отказали нейтрализаторы инерции. Сила инерции вонзила зубы в плоть корпуса и сорвала его, как мясо со скелета. Через секунду вспыхнул яростный свет умирающего двигателя — расширяющаяся белая сфера, переходящая в фиолетовый и чёрный цвет вдоль своей идеальной границы. Сфера заполнила барьер так быстро, что глаз не успел заметить движения. Мгновение барьер сдерживал её, хотя его генератор уже превратился в облако элементарных частиц в сердце взрыва. Сфера стал ещё ярче, прожигая глаза, как раскалённое копьё. Её покрывали негативные крапинки миног, которые всё ещё летели вокруг. Затем она вырвалась из этой последней, разрушенной темницы в открытый космос.

«Стального бриза» не стало.

— Что это было? — спросил Горчица, озираясь в поисках человека, который мог бы вытащить его из дурного сна. — Скажите мне, что это было. Мы побеждали. Мы почти закончили. Почему «Серебряные крылья» начали стрелять?

— Они ждали удобного момента, — сказала Пижма, — когда все три корабля приблизятся. Должно быть, пробили собственный барьер синхронизированной гамма-пушкой.

— Уведите «Ветер тайны» и «Жёлтого шута» из-под обстрела, — сказал Буквица, цепляясь за своё спокойствие, как за последнюю надёжную вещь во вселенной. — Потом надейтесь и молитесь, что они смогут постоять за себя, потому что я сомневаюсь, что «Серебряные крылья» будут ждать нашего следующего хода.

### Глава 32

Я вытянула руку, чтобы удержать равновесие, а другой ещё сильнее сжала закреплённую ручку энергетического пистолета. Пистолет покачался и опять нацелился на Каденцию. Корабль затрясло во второй раз, ещё сильнее и резче. Пульт управления зазвенел, по панелям поползли непонятные аварийные сообщения, написанные красным текстом.

— Что происходит? — спросила я.

— Сами догадайтесь.

— Я так понимаю, что на нас напали. Возможно, Каскад пытается прорваться внутрь баржи, хотя я сомневаюсь. Если бы он собирался использовать силу, он бы давно это сделал.

Каденция спокойно меня выслушала, но ничего не сказала.

— Скорее всего, под ударом находится весь корабль, сами «Серебряные крылья». Это были или выстрелы, поглощённые барьером корабля, или выстрелы корабля. Или и то и другое.

Каденция немного наклонила голову.

— Атака продолжается, — сообщила она равнодушным тоном.

— Сколько кораблей?

— Три ваших корабля преследуют нас. Я сообщаю эти данные, потому что их ценность равна нулю.

Я поднялась с корточек, стараясь держать её в прицеле, и подошла к управляющей консоли. Выудив из памяти последовательность команд, которую показал мне Геспер, я включила передатчик баржи.

— Это Портулак. Я ещё здесь. Кто нибудь скажет мне, что происходит?

Я прождала необходимые пять-шесть минут, но ответ не пришёл.

— В данный момент они не могут вас слышать, — сказала Каденция. — Когда барьер включён на боевую мощность, только сигнал передатчика «Серебряных крыльев» может пройти сквозь него. У этой баржи не достаточно мощности, чтобы послать сигнал вашим друзьям и не достаточно чувствительности, чтобы принять их ответ.

— Вы не можете вечно находиться в боевом режиме. Вы теряете преимущество в скорости каждую секунду, когда двигатель выключен. Следовательно, вы считаете наши корабли по крайней мере вероятной угрозой.

— Они вооружены. Они могут нас уничтожить, если мы не примем меры. Весьма банальное рассуждение.

Начался новый приступ вибрации продолжительностью тридцать-сорок секунд. Несмотря на несколько уровней полевых амортизаторов между баржей и внешней границей барьера «Серебряных крыльев», я чувствовала маленькое землетрясение. К горлу подступала тошнота, когда во время перезарядки барьера включался двигатель, разгоняя корабль.

— Вы прямо из кожи лезете, чтобы сохранить меня живой, — сказала я. — Если бы я была парочкой роботов за пультом корабля, я бы не морочила себе голову с нейтрализацией ускорения, тем более во время боя. Я бы спасала только свою жизнь.

— Вы наша заложница. Если ваша жизнь даст нам возможность ставить условия нашим преследователям, вы нам полезны.

— Значит, они реальная угроза. Или вы сохраняете мою жизнь по другой причине.

— Они нам мешают. Досаждают. Не больше.

Не доверяя ни единому слову Каденции, я подумала, что стоит ещё раз послать сигнал Лихнису. Как и в прошлый раз, я не получила подтверждений, что сообщение дошло до него. Мой взгляд скользил по незнакомой технике несколько секунд. Когда я переключилась на Каденцию, она успела выпустить из гнезда для ноги блестящий хромовый усик.

Я подстрелила его.

— Негодяйка.

Энергетический разряд обуглил остатки ноги. Каденция, казалось, не заметила повреждение, которое я только что причинила.

— Вы должны понимать, что я делаю то, что должна делать, — безжалостно спокойным голосом заявила она.

— Я тоже, как вы понимаете.

— Каскад сообщает, что мы избавились от двух из трёх кораблей. Третий повреждён, однако пытается атаковать снова. Может быть, они плохо целились; может быть, уже потеряли надежду спасти вас. — Тон Каденции стал покровительственным. — Не удивительно, что вы считаете их предателями. Правильное мнение. А что вы должны чувствовать, если вас считают расходным материалом?

Я молчала. Спор с этой серебристой дамой мне наскучил.

Интенсивность вибрации нарастала следующие десять-двенадцать минут, достигла пика и неожиданно упала до нуля. Я ждала, когда она снова начнётся, но с каждой минутой крепла уверенность, что атака закончена.

— Это мы уничтожили последний корабль, — сказала Каденция. — Три ваших собрата умерли зря. Я полагаю, что кораблями, о которых я говорила, были «Стальной бриз», «Жёлтый шут» и «Ветер тайны». Не сомневаюсь, что вы можете сообщить мне, кто был на борту.

— Наши корабли могут летать без пилотов.

— Хорошо, цепляйтесь за эту надежду. — Она добавила через секунду: — О чём я говорила до того, как нас прервали, — предложение в силе, Портулак. Поговорите с вашими друзьями, скажите им прекратить погоню, и мы оставим вас в живых.

— А Геспер?

— Берите его, если хотите. Не имеет значения, что он вам пообещал. Его не возможно отремонтировать по-настоящему.

— Вы сами не в очень хорошем состоянии. Вам не обидно, что Каскад не пробует спасти вас?

— Он знает, что успех задания не зависит от меня. Меня нельзя переубедить или принудить, пытать или обмануть. Если бы я обнаружила малейшую опасность того, что вы получите от меня тактические данные, я бы разрушила себя. Если бы Каскад обнаружил это, он мог бы убить меня сам.

— Куда мы направляемся?

— Вы узнаете, когда мы туда прибудем.

— Геспер заглянул в ваш разум, когда вы пытались прочитать, что он знает, когда он был сломан. Разве это вас не пугает?

— Он узнал очень мало. Сейчас он ещё слабее, чем раньше, и мы изменили наши протоколы, чтобы заблокировать тот канал, который он смог взломать. Да, это был недосмотр, недопустимый недосмотр. Но ничего страшного. Мы получили корабль, и это было нашей целью.

— Мой корабль.

— Вы хорошо его обслуживали. Он очень быстрый.

— И это всё, Каденция? Дело только в этом?

Она откинула голову назад.

— А что ещё? Скорость важна, а ваш корабль быстрый, вне всяких сомнений.

— И точка.

— Да.

— А вот мне кажется, что вы забрались очень-очень далеко, чтобы найти очень быстрый корабль. Мы с Геспером не считаем, что вы много узнали на Невме.

Я устроилась удобнее, смирившись с фактом, что ждать ещё долго. Геспер не подавал признаков жизни с тех пор, как погасли его индикаторы, и ничего не свидетельствовало, что он оживёт.

— Вы убили Минуарцию? — спросила я. — Сейчас можете мне сказать. Вы уже не испортите наши отношения.

— Тогда зачем спрашивать?

— Старомодное любопытство.

— Да, мы убили Минуарцию.

— Сбросив её с балкона? Извините, но на вас это не очень похоже. Я видела, как быстро вы умеете двигаться и как умеете менять форму и цвет при необходимости. Не могу поверить, что вы выбрали настолько топорный метод.

— Было бы ошибкой убить её методом, который бы указывал на нас.

— Нет, это не вы убрали Минуарцию. Был кто-то другой. Возможно, вам была выгодна её смерть; возможно, это сбило нас с толку при расследовании причин засады, но это сделали не вы. И вы не хотели, чтобы я это знала, правильно?

Что-то проскользнуло в её глазах, какая-то тревога или интерес, я не разобрала.

— Что вы знаете, что вы не знаете, меня не интересует.

— Я знаю, зачем засада была нужна. Чтобы подавить распространение информации, вредящей имиджу Содружества. Если бы несколько наших шаттерлингов не опоздало, с линией Горечавки было бы покончено. И секрет, который мы собирались сообщить цивилизациям галактики, остался бы секретом. Но никто не предусмотрел ваше появление.

— Значит, напавшие на вас действовали в интересах людей, — весело сказала Каденция. — С вашей точки зрения, они действовали правильно и адекватно. Как вы можете ненавидеть их или пытаться мстить им? Вы должны аплодировать их поступку. Чувствуя родство с вашими собратьями, вы должны приложить все силы, чтобы довести до конца то, что начала засада. Скажите вашим друзьям развернуть корабли, вернуться на Невму и направить оружие на оставшихся в живых шаттерлингов Горечавки. Затем убивайте друг друга, пока никого не останется. В качестве мелизма вы можете совершить самоубийство последней и стать шаттерлингом, который унесёт этот секрет в могилу. Разве это не разумно, Портулак? Разве это не достойно?

— Может быть, однако вы заранее знали о засаде и о её мотивах.

— Ну, вот так.

Я капнула синхронизатора в глаза, по одной холодной прозрачной капле в каждый.

— Вы прилетели сюда не для того, чтобы пресечь распространение информации. Вы преследовали другую цель, и я сомневаюсь, что ей был мой корабль.

— Какую же?

— Это я хотела бы знать. И я собираюсь узнать, не мытьём, так катаньем.

— Что потом?

— Я помешаю вам. Можно придумать миллион способов.

— Практически все из них приводят к вашей смерти.

— Однако, как вы сказали, это будет достойным поступком. Я не презираю широкие жесты, если они служат высшему добру. Просто оно может оказаться добром не для вас.

Я подняла рукав и настроила хронометр.

### Глава 33

Хотя Горчица потерял свой хвалёный «Стальной бриз», но он был не настолько подавлен, чтобы забыть о поиске, который проводил до неудачного боя. Когда он начал говорить, его голос лишь немного дрожал.

— Бой вообще ничего не изменил. После нападения «Серебряные крылья» меняли свой курс, но, как только он прекратился — когда мы потеряли «Ветер тайны» и «Жёлтого шута» — они легли в точности на прежний курс. Поэтому прогноз, который я показывал, актуален. «Серебряные крылья» через семь тысяч лет минуют Гармоничную Согласованность на расстоянии пятнадцать лет от её текущей границы. Кажется, мы согласились, что Согласованность не похожа на их цель.

— Идём дальше? — спросил Буквица. — Я просил тебя посмотреть прогноз до пятидесяти световых лет.

— Сделано. Вот список систем в порядке встречи с ними, — он указал рукой на свой дисплей.

«Дальянс» выдал тот же список. Строки ползли по экрану. Координаты; названия, принятые в Содружестве, для первичной и главной планеты или луны, с которой система с наибольшей вероятностью ассоциируется; последовательность кодовых чисел, описывающих условия на поверхности, металличность, жителей или отсутствие их.

К концу этого длинного списка моя голова гудела. Он включал сотни солнечных систем. До того, как я увидел список Горчицы, мне казалось, что можно будет просто просматривать его, пока что-то не бросится в глаза. Мне даже пришло в голову, что роботы летят в систему, которую исследует Бдительность, но я ошибся.

— Они пройдут через все эти системы? — сказала Лебеда, уже более спокойным голосом, видимо, смирившись с потерей корабля.

— Не обязательно все. Однако, пока мы не знаем точной траектории, нельзя исключить ни одну из списка. — Лоб Горчицы блестел от пота, и он безуспешно попробовал вытереть его рукой, а потом вытер пальцы о рукав. — Есть сотни миров, где линия Горечавки или другая линия Содружества вела дела. И то же самое мы получим, посмотрев в любом направлении, и ни одна из систем в списке не имеет особого значения.

— Есть следы приоров? — спросил я.

— Нет. Я проверил места, где обнаружили реликты.

Лабазник почесал под воротником.

— А есть культуры, которые имели дела с машинным народом? Я думаю, должны быть.

— Есть, — сказал Горчица, — но вероятность их существования, согласно УА, близка к нулю.

— Сколько их всего? — спросил Буквица.

— Триста сорок восемь. Конечно, граница поиска в пятьдесят килолет совершенно произвольна. Если я увеличу длительность или погрешность направления полёта, в поле поиска попадут тысячи систем. Это до того, как мы учтём собственное движение звёзд, галактическое вращение и степень, до которой роботы позволят гравитационному полю искривить их траекторию.

— Нас девять, — сказал я. — По крайней мере, мы можем разбить список на посильные части и просмотреть. Ещё мы должны отправить его на Невму.

— Я уже это сделал, — сказал Горчица. — Но сейчас мы летим быстро, и ответному сигналу понадобится время, чтобы догнать нас. Я думаю, перед тем, как мы разделим список, вы должны узнать кое-что.

Буквица скрестил руки.

— Ты что-то нашёл?

— Не в этом списке. Из любопытства я немного расширил диапазон поиска, на тот случай, если мы пропустили какую-то очевидную вещь.

Я почувствовал, что терпение Буквицы сейчас лопнет.

— И?

— Есть один объект на расстоянии шестьдесят две тысячи световых лет, далеко от плоскости галактики. Честно говоря, я не знаю, как это понимать. Но если смотреть на данные непредвзято, то это весьма вероятная цель. Корабль летит прямо туда.

— Куда? — спросил я.

— К одной из наших звёздных дамб, — сказал Горчица.

Ситовник высказал своё мнение немного позже. Я вышел наружу, в летний домик в оранжерее «Дальянса», безуспешно пытаясь очистить голову от тумана с помощью свежего воздуха и голубого неба. Я приказал статуям перестать ездить — их медленный, как во сне, танец мешал мне сосредоточиться. Я хотел, чтобы обстановка вне моего черепа была абсолютно неподвижной; внутри него, наоборот, клокотал вихрь мыслей и эмоций.

— Я по-прежнему готов к этой операции, — сказало дымчатое изображение Ситовника. Оно стояло примерно на середине высоты лугового склона, и непрозрачные изображения других шаттерлингов окружали его.

— После нашей вылазки это бессмысленно, — сказал Буквица. — Мы потеряли три корабля, и я не хочу потерять ещё один корабль и хорошего шаттерлинга. Храбрый поступок, Ситовник, но ты вызвался до того, как мы по-настоящему узнали нашего врага. Бросить ещё один корабль им в зубы ничего не даст, несмотря на благородство твоих побуждений.

— Я тоже так считаю, — сказал я. — Нельзя сказать, что «Стальной бриз» или другие корабли были плохо вооружены или сделали какую-то грубую ошибку. Просто враг оказался сильнее, и он быстро овладевает кораблём Портулак.

Ответ Ситовника пришёл через две минуты:

— Тем более надо ударить сейчас, пока они управляют кораблём не полностью, — он говорил более твёрдо, чем я ожидал. — Кроме того, сейчас мы можем изменить нашу стратегию.

Я упёр руки в бока.

— Правда? Насколько я знаю, ничего не изменилось.

— Раз уж никто не хочет это сказать, придётся мне. Время идёт, Лихнис. — Ситовник обвёл нас взглядом. — Портулак не выходила на связь целый день. Она замолчала до начала боя, следовательно, причина не в том, что её сигнал не проходит через барьер. С тех пор она должна была подать сигнал. Мы знаем, что наша атака не причинила серьёзного ущерба «Серебряным крыльям».

— Тогда она всё ещё жива.

— И молчит? — с искренним сочувствием посмотрел на меня Ситовник. — Она бы связалась с нами, Лихнис. Если роботы не нашли способа схватить её.

— Она была в безопасности.

— В барже. Мы оба понимаем, что роботы не оставят её там в покое, особенно если она будет играть на их нервах. — Он быстро поднял руку, предвидя мой ответ. — Я не говорю, что она мертва, я просто говорю, что сейчас мы должны учитывать эту возможность, тогда как раньше мы были уверены, что она жива. Сейчас мы не можем себе это позволить.

— Я могу.

— Ну, допустим. На что это влияет? — спросил Буквица.

— Наши корабли подставили свои борта под огонь. Поскольку гамма-пушки установлены по бортам, у нас тактическое преимущество при нападении с кормы. Наши корабли спроектированы так, чтобы стрелять вперёд, а не назад.

Обсуждать особенности «Серебряных крыльев» не было нужды. Ситовник всё говорил правильно, все это знали. Если у вас самые быстроходные корабли в галактике, то защита от преследователей имеет низкий приоритет. Это не значит, что наши корабли уязвимы для преследующих, но самое мощное оружие — то, которое тяжело поворачивать из-за его габаритов или хрупкости, — оптимизировано для стрельбы по курсу.

— Ничто не мешает им поднять барьер, как только ты подойдёшь на расстояние выстрела, — сказал Горчица. — Почему ты думаешь, что пробить его тебе будет легче, чем нашим кораблям?

— Я этого не говорил. Я хотя бы не буду пытаться попасть в определённую точку или избегать чувствительной области. Я могу направить огонь в любое место, которое посчитаю слабым, в барьере или на корпусе. Теперь, когда мы знаем, что они летят к звёздной дамбе, остановить этот корабль — уничтожить, если понадобится, — для нас важнее, чем затормозить.

Он умолчал, что мы не до конца уверены, что роботы летят к дамбе, но пока что я решил не вмешиваться.

— Без открывалки они ничего не добьются, — сказал я.

— Ты хочешь, чтобы репутация нашей линии и стабильность нескольких человеческих цивилизаций зависела от этого? Извини, Лихнис, но мы больше не можем полагаться на госпожу Удачу. Совсем недавно она гадила на нас с большой высоты.

— Я не разрешаю, — сказал Буквица, — до тех пор, пока мы думаем, что Портулак жива. Она может передать сообщение в любой момент. Мы не знаем её обстоятельств.

У меня отлегло от сердца.

— Но чтобы подойти на боевое расстояние, «Полуночной королеве» понадобится время, разве нет? — продолжал Буквица.

— Если я войду в забытьё и отключу все предохранители, я доберусь за тридцать часов. Если «Серебряные крылья» не замедлятся, никакой другой корабль не способен догнать их.

Буквица сказал ему, отворачиваясь:

— Выполняй. Линия дала тебе разрешение.

— Что… — начал я.

Буквица перебил меня:

— Он всё время будет держать канал открытым. Он не получит разрешения атаковать, пока мы не проанализируем данные повторно, когда он подойдёт на расстояние выстрела. Тридцать часов, Лихнис. Если к тому времени Портулак не пошлёт нам сигнала, я думаю, даже ты будешь должен признать… — он не смог закончить.

— Я клянусь, что не буду нападать, пока мы не удостоверимся, что надежды нет, — сказал Ситовник. — Сейчас я вынужден отключиться. Мне нужно подготовиться к операции.

С треском помех его изображение пропало из оранжереи.

### Глава 34

Синхронизатор изменял физиологию моего тела. Он замедлял не только восприятие времени, но и другие процессы. Но после того, как я больше двух часов целилась в Каденцию — больше двадцати часов нормального времени — я начала ощущать в животе тяжесть, недовольный ропот биологических процессов, которые просились наружу. Мои мысли истрепались и скрипели, как старый канат. Временами я теряла бдительность — несколько раз мне казалось, что Геспер жив и здоров и что мы вместе победили роботов. Каждый раз я пробуждалась от этих снов с новой решимостью не спать, но это стоило больших усилий. Каденция следила за мной злым взглядом, прислушиваясь к течению моих мыслей. Для неё мой разум был ярко освещённым цветным витражом. Она ждала, когда потухнут определённые фрагменты рисунка, чтобы начать действовать.

Когда двадцать четыре часа прошли, хронометр вернул меня в нормальное время. Я по-прежнему чувствовала себя разбитой, и в голове стоял туман, но теперь каждая секунда била меня с разнузданной силой.

— Теперь начинаются трудности, — заметила Каденция.

Я встала на ноги. Их одеревенелость медленно сменялась жгущей болью. С трудом я подошла к управляющей консоли, неизменно направляя энергетический пистолет на Каденцию. Кажется, второго боя не было, хотя я могла не заметить.

— Лихнис, — сказала я в консоль, — это Портулак. Я жива и хочу знать, слышишь ли ты меня. Хочешь сообщить мне что-нибудь?

Тишина растягивалась, как скомканное пространство-время. Я сновала по комнате, не спуская глаз с двух поломанных роботов и пытаясь понять, почему Лихнис не отвечает. Бывает, что, когда синхронизатор прекращает действовать, нормальное течение времени воспринимается как ленивое, пока мозг не адаптируется. Даже зная об этом, я не могла избавиться от ощущения, что прошло очень много времени. Я как раз собиралась отправить второе сообщение, когда из громкоговорителя прозвучал его голос.

— Ты жива! — радостно сказал Лихнис. — Слава Богу. Ты так долго не выходила на связь, что мы начали подозревать, что случилось непоправимое. Мы знали, что твой сигнал не пройдёт через барьер, но после того, как сражение закончилось, мы не могли понять, почему ты молчишь. Я начал волноваться, понимаешь? Я думаю, ты знаешь, что было сражение. Нам удалось покалечить «Серебряные крылья», но не так сильно, как хотелось. Хорошо, что мы потеряли только корабли и ни одного шаттерлинга. Горчица, Лебеда и Лабазник живы, находятся на борту наших кораблей. Главное то, что мы не сдались. Кроме того, мне кажется, мы знаем, куда вы направляетесь. Давай поговорим, Портулак. Расскажи, что у тебя.

— Прежде всего скажи мне место назначения, — потребовала я.

Его ответ пришёл через четыре минуты с хвостиком. Они немного приблизились к нам.

— Мы пока не уверены, — сказал Лихнис, — но экстраполяция вашего курса дала кое-что. Мы пока ещё не понимаем значения нашей находки — слишком много неопределённости. Опуская детали, если взять наилучшее приближение вашей траектории и отмерить шестьдесят два световых килогода, то мы окажемся в примечательном месте. Не просто солнечная система или граница империи средней руки, а звёздная дамба. Наша дамба, Портулак.

Я глянула на Каденцию, чтобы проверить, что она не готовит какую-нибудь пакость.

— Звёздная дамба Горечавки. Ты в этом уверен.

— Нет никаких сомнений. Она стоит уже три миллиона лет, половину того времени, что существовала наша линия. По всей видимости, она наша, так как мы обязаны следить за ней и держать её в рабочем состоянии.

Я вспомнила звёздную дамбу возле солнечной системы кентавров, которую Лихнис стабилизировал.

— Что значит «по всей видимости»? Она наша или не наша. В астротеке должно быть чётко записано, когда мы её установили, кто это сделал, кто является клиентской цивилизацией или цивилизациями, какого типа солнце было огорожено, почему им не могли заняться Оживляющие или Перевозчики.

— Несомненно, она принадлежит Горечавке, — ответил Лихнис, — но запись в астротеке более скудная, чем обычно. И ещё, её трудно подтвердить. Согласно астротеке, шаттерлинга, который отвечал за установку, звали Заячья Капуста. Он собрал миры-кольца и расположил их вокруг звезды. Однако, Заячья Капуста давно умер, больше десяти циклов назад.

«Другими словами, — сказала я про себя, — истирание взяло его сразу после того, как он установил звёздную дамбу». Я пыталась отыскать в памяти обстоятельства его исчезновения, но без астротеки я была бессильна. Истирание забрало больше ста шаттерлингов до засады, и я не могла вспомнить точные обстоятельства смерти каждого, даже если бы от этого зависела моя жизнь. А в некоторых случаях мы их просто не знали и не узнаем.

— Заячья Капуста исчез, — продолжал свой рассказ Лихнис. — Мы не знаем, что с ним случилось. С тех пор звёздная дамба была предоставлена сама себе. Конечно, мы за ней следили, и примерно раз в цикл одному из нас поручали выполнить осмотр. Вот практически всё, что можно сказать. Проблемная звезда является сверхгигантом класса O, находящимся на расстоянии двенадцать световых лет от двух зародившихся цивилизаций. Если бы звезда взорвалась, то диссоциировала бы озон в атмосфере их миров, что нанесло бы тяжёлый генетический ущерб аборигенам. Они бы полностью вымерли через год. Вмешательство скейперов, возможно, помогло бы… но контакт посчитали рискованным, и эта история случилась в то время, когда линия Горечавки жаждала упрочить своё положение в Содружестве.

— И что с этими цивилизациями сейчас?

— Обе вымерли, — сказал Лихнис через четыре минуты, после того, как я проверила, не подаёт ли Геспер признаков жизни. — Одна развилась в достаточно мощную империю, охватывающую около пяти тысяч систем. Потом она ввязалась в микровойну с отпрыском Алого Содружества. Другая культура была на уровне химических ракет и водородных бомб, когда решила избавить галактику от своего присутствия. Сейчас… — запнулся он, как будто читал из астротеки. — В остальном ситуация не настолько благоприятная. Если сверхновая рванёт сегодня, она доставит неприятности некоторым цивилизациям поблизости. Скорее всего, будут жертвы среди людей, возможно, десятки миллиардов. Но они технологически развиты и имеют средства, чтобы организовать эвакуацию и защитить биосферу. Ни одна населённая система не расположена настолько близко, что вымрет полностью.

— Сейчас мы рассуждаем не о сверхновой, — сказала я, — а о преждевременном разрушении звёздной дамбы. Сверхновые II типа отдают основную часть энергии за месяцы, а остаток за годы. Когда разрушается звёздная дамба, вся энергия выходит одной вспышкой.

— Знаю, может быть намного хуже. Мы знаем, что случилось с Согласием Тысячи Миров. Этот случай был единственным, когда звёздная дамба рухнула по нашей вине. Но эту дамбу воткнули прямо в центр их империи, и они даже поверхностно не были готовы.

Он мог бы и не напоминать мне об Угарит-Пантхе.

— Что-то подобное может случиться сейчас? Смерть целой цивилизации?

— Я не знаю. Никто сейчас не находится в таком уязвимом положении, в каком было Согласие. Кроме того, есть возможность предупредить их. Даже на максимальной скорости «Серебряные крылья» медленнее света на одну десятитысячную. Это не так уж много, но если мы пошлём сигнал со скоростью света сейчас, он достигнет аборигенов на шесть лет раньше, чем вы. Согласен, этого времени недостаточно, чтобы эвакуировать десятки солнечных систем. Но его хватит, чтобы принять меры — вырыть бункеры, переместить население под землю или в бронированные корабли. Более того, вы летите не настолько быстро. Вы держитесь на скорости три девятки после запятой, что даёт аборигенам шестьдесят лет, а не шесть. Этого вполне достаточно, чтобы начать переброску людей из одной системы в другую.

— Значит, мы добились своего. Гесперу удалось запустить другие двигатели, — сказала я и глянула на него в очередной раз, но изменений не было.

— Он не оживёт, — сказала Каденция.

— Даже если они летят к этой звёздной дамбе, мы всё равно не знаем зачем, — сказал Лихнис. — Если роботы имеют намерение начать войну, то подстроенный взрыв звёздной дамбы в глубине галактики можно считать первым ходом с целью психологического давления. Но настоящего вреда он не причинит. Они стерилизуют космос в радиусе несколько тысяч световых лет, может быть, даже спровоцируют несколько вторичных детонаций. В худшем случае, если мы не предупредим заблаговременно, взрыв навредит шести-семи цивилизациям, среди которых нет серьёзных сил. Содружеству это никаким образом не повредит. Другие фракции большой лиги, Оживляющие, скейперы, Перевозчики… на них тоже не повлияет. Если они пытаются таким образом сбить с ног метацивилизацию, то делают большую глупость.

Я подумала, что они, возможно, хотят только наказать нас, мучить нас так же, как мы мучили предыдущую машинную цивилизацию. Не уничтожить нас полностью, а показать, что они не забыли о нашем преступлении и уж точно не простили.

Однако, мне показалось, что этот образ действий не очень характерен для роботов.

— Но есть ещё одно возражение, кроме нерациональности с военной точки зрения, — сказал Лихнис. — Они не могут разрушить её. Звёздные дамбы требуют обслуживания и иногда разрушаются. Но они никак не могут спровоцировать преждевременное разрушение дамбы, если она не начала деградировать сама.

— А что, если они собирались использовать «Серебряные крылья» как релятивистский таран, то есть ударить ей на полной скорости по дамбе? Это что-то даст?

— Никто не знает точно. Сама понимаешь, такие вещи не делаются ради эксперимента. Однако, были случаи, когда корабли врезались в звёздные дамбы или миры-кольца приоров на околосветовых скоростях. Во всех случаях, которые описаны, конструкция не пострадала. Мир-кольцо можно разбить, если неправильно с ним обращаться, но удары он переносит прекрасно. Может быть, у роботов есть какие-то данные, которых нет у нас, из которых следует, что они могут разбить дамбу с помощью «Серебряных крыльев». По крайней мере, это объясняет, зачем им нужен скоростной корабль…

— Что, если они замедлятся и что-то сделают с дамбой? — спросила я.

— Если мы пошлём предупреждение, потенциальные жертвы смогут окружить дамбу армадой в дополнение к уже существующим защитным системам. Попасть в «Серебряные крылья», летящие на крейсерской скорости, трудновато, но если твой корабль будет вынужден затормозить до системной скорости, то вряд ли он выживет.

— Я тоже, — сказала я больше себе, чем Лихнису.

Я до сих пор не рассказала ему о предыдущей волне машинных людей и нашей ужасной, непростительной ошибке. Это знание плавало внутри меня, как тёмный камень, пытаясь выйти наружу. Я не хотела, чтобы Каденция или Каскад знали точное содержание нашего с Геспером разговора, потому что некоторые сведения он мог получить, только будучи Духом Воздуха.

— Но если бы у них была открывалка, — слова вылетели раньше, чем я успела подумать, благоразумно ли произносить их вслух, — одноразовая открывалка, вроде той, которую линия дала тебе, когда послала к кентаврам… они бы могли что-то сделать, не так ли?

— Ту открывалку я использовал, только чтобы подкорректировать звёздную дамбу.

— Есть открывалки, которые дают больше прав. Линия дала тебе право только настроить дамбу, потому что тогда было рано демонтировать её, уровень энергии был слишком высоким. Но если бы тебя послали демонтировать звёздную дамбу, которая выполнила свою задачу, чтобы использовать миры-кольца в другом месте…

— Они бы дали мне одноразовую открывалку с полными правами на демонтаж, — закончил за меня Лихнис через четыре минуты. — Но такие дают, только если есть железная причина и под надзором всей линии. Ключ подходит только одной звёздной дамбе. Его нельзя переделать так, чтобы преждевременно открыть другую дамбу.

— Но должен же где-то быть ключ к этой дамбе. Если нет ключа, должна быть хотя бы информация, как его изготовить.

Лихнис меня поправил:

— Существует только один ключ, с помощью которого можно демонтировать звёздную дамбу. Его изготавливают одновременно с дамбой, и кодируют на глубочайших уровнях. Нет другого способа открыть дамбу, и эти коды никто не хранит. Причина следующая: лучше потерять ключ и возможность открыть дамбу, чем допустить, что копия попадёт к злоумышленнику. Из-за этого правила некоторые наши миры-кольца навсегда привязаны к мёртвой звезде, но это оправданная цена.

— Где ключ к дамбе, о которой мы говорим?

— Был уничтожен в микровойне всего лишь через несколько сотен тысяч лет после того, как была установлена дамба. Ну, согласно астротеке. Но вот именно в этом вопросе я бы не стал верить астротекам, как Священному писанию. Мы гордились своей хитростью, когда лгали Угарит-Пантху, и в то же время лгали сами себе по другому вопросу.

Я опять посмотрела на Каденцию. Как солнечный свет открывает взору погружённый в темноту ландшафт, я вдруг поняла, зачем им нужен мой корабль.

«Серебряные крылья утра» не были частью плана. То, что мой корабль быстр, было кстати, но у линии Горечавки есть другие быстрые корабли, и скорость не главное. Они стремились на наш слёт не ради слабой возможности получить транспортное средство, на котором можно добраться до звёздной дамбы. Если бы им было нужно просто попасть туда, они бы быстрее добрались напрямик. Даже когда они были в гостях у Эспарцет, они не захватили её корабль.

Они прилетели за мной. Не за моим кораблём или за чем-то в моей голове, а за чем-то в моём корабле. Задолго до того, как линия выбрала мне конкретное дисциплинарное взыскание, роботы подталкивали линию к своей цели.

Потому что где-то в недрах «Серебряных крыльев утра» лежала одноразовая открывалка для этой звёздной дамбы.

Я почувствовала головокружение, как будто слишком быстро поднялась в слой разрежённого воздуха. Дело было не в том, что мне требовалось какое-то подтверждение. Теперь, когда эта идея оформилась, я знала, что это правда. Глубоко в подсознании я всегда это знала. Можно соскрести древние воспоминания, но нельзя стереть их полностью.

Я всегда цеплялась за вещи и боялась что-то выбросить.

Должна быть этому причина.

— Портулак, — заговорил Лихнис, когда головокружение начало спадать, — я должен сказать тебе кое-что на тот случай, если мы потерям связь опять. Ситовник совершит новую попытку подбить «Серебряные крылья». Нам уже не важно, если роботы узнают о нашем плане, так как они всё равно догадаются, когда увидят, что «Полуночная королева» подходит. Сделай всё, что можешь, чтобы защитить себя.

— Хорошо, — сказала я. — Но я тоже должна сказать тебе кое-что. Самое главное — обезвредить этот корабль. Хотя мы не знаем, зачем роботы хотят разрушить ту звёздную дамбу, это однозначно не в наших интересах. Теперь, когда мы знаем место назначения (кстати, я в нём уверена), нельзя позволить «Серебряным крыльям» добраться туда. Лихнис, я не говорю о том, чтобы причинить какие-то повреждения. Вы не можете допустить ошибку сейчас, когда так много поставлено на карту. Скажи Ситовнику, чтобы он использовал всё, что есть на борту. Скажи, чтобы не жалел меня.

## Часть 8

Возможно, Реликтус разочаровал Калидриса, но не меня. Мы безостановочно несли потери, но в подземелье отвергнутый ученик наконец-то собрал детали противозаклинания. Из-за наложенных на него ограничений он мог проверить только простейшие части заклинания по отдельности. Он корпел над частями много недель, и отказался применять заклинание до того, как все части будут проверены.

— Когда я произнесу заклинание, Калидрис немедленно узнает об этом, — сказал Реликтус. — Я не имею права на ошибку, потому что второго шанса не будет. Калидрис изменит свои методы, и эта единственная возможность выскользнет из наших пальцев.

— Делай то, что должен.

Наступил день, когда он объявил, что готов. Текст заклинания занял целую страницу и был мудрёным и трудным, как произведение камерной музыки. Когда он начнёт его произносить, вернуться назад будет невозможно, и мельчайшая ошибка, малейшая неточность сделает заклинание бесплодным.

— Вам следует развязать меня, — сказал Реликтус. — Если я не смогу двигаться совершенно свободно, то произнесу заклинание неправильно.

— Держите нож возле его горла, — приказала я Ланиусу, который был со мной в подземелье.

Реликтус медленно покачал головой.

— Нож будет мне мешать.

— Я должна поверить тебе, зная, что с помощью магии ты можешь легко вырваться из подземелья? — поинтересовалась я.

— Если я сбегу, миледи, мой побег будет вашей наименьшей тревогой. В конце концов граф Мордакс победит, и для меня это будет такой же бедой, как и для вас. Сейчас вам остаётся только доверять мне.

— Уберите нож, — зарычала я.

Реликтус потёр пальцем то место на горле, где нож разрезал кожу и выступила тонкая полоска крови. Тогда я поняла, что он не предаст нас. У него было время произнести ослабляющее заклинание, но он воздержался.

Он подошёл к призрачному солдату и развязал его.

— Зачем ты освободил его? — спросила я.

— Чтобы вы воочию убедились, что заклинание действует, миледи. В противном случае вы не заметите.

— Ты уверен, что это не опасно?

— Совершенно уверен. Разве вы не видите, каким послушным он стал? — Он сделал призрачному солдату знак рукой, чтобы тот шёл вперёд, затем поднял руку, требуя остановиться. — Он не понимает ни одного моего слова. Он не боится меня. Я думаю, он в некотором смысле даже любит меня. Я обращался с ним намного лучше, чем капитан, который послал его в бой.

— Ты готов произнести заклинание?

Он вернулся к своему столу, откинул волосы со своих диких глаз и начал водить пальцем по строкам заклинания, написанного запутанным символическим языком волшебников. Один раз его палец остановился, сдвинулся назад на строку, и я увидела на его лице сомнение. Потом он кивнул и продолжил.

— Нет причин откладывать. Сколько бы я ни готовился, лучше уже не будет, — заявил Реликтус.

— Приступай.

Он закрыл глаза и через секунду открыл, глубоко вдохнул и начал говорить. Слова казались тарабарщиной, жесты было невозможно разобрать. Но они действовали на призрачного солдата — в этом не было сомнений. Он начал дёргаться. Реликтус настолько сосредоточенно читал заклинание, что, по-моему, не обращал внимания на производимый эффект. В тот момент, когда он прочитал половину заклинания (я следила за тем, как его палец скользит по строкам), доспех повалился на пол, как парализованный человек. Он начал трястись ещё неистовее. Внутри доспеха загудело, как сквозняк через неприкрытую дверь. Движения призрачного солдата становились быстрее. Голова моталась из стороны в сторону. Он колотил руками и ногами по земле, причём так быстро, что глаз еле успевал следить. Реликтус продолжал декламацию. Когда он прошёл три четверти, пароксизм призрачного солдата достиг пика — доспех бился в агонии, издавая невыносимый лязг, — и начал успокаиваться, сила и скорость конвульсий стали затихать. Существо замерло до того, как Реликтус дошёл до последней строчки заклинания. Я больше не видела красного дыма внутри доспеха.

— Я закончил, — сказал Реликтус, вытирая лоб рукавом, и глубоко вдохнул несколько раз, чтобы расслабиться. — Я уверен, что прочитал без ошибок. Судя по состоянию призрачного солдата, заклинание правильное.

— Мне казалось, что он чувствует боль, — вырвалось у меня. Я не ожидала, что этот спектакль меня так потрясёт. — Это была неописуемая агония.

Реликтус протянул руки, чтобы их связали.

— Разве я обещал представление для детишек?

— Что с другими?

— Если заклинание было хорошо составлено и мои рассуждения правильны, не только этот солдат падёт сегодня. — Реликтус улыбнулся. Я поняла, что мучительная агония фальшивой души тронула его меньше, чем смерть мухи. — Я жду доклада от командующего армией, миледи. Я уверен, что он принесёт вам весьма утешительные известия.

Я оставила Реликтуса в подземелье. Пронзительные звуки всё ещё звенели в моей голове, и я знала, что они будут преследовать меня много дней.

Через десять ночей агенты в зелёном пришли опять. Они перенесли меня в свою ярко освещённую комнату и там втыкали в мою кожу ещё большее количество иголок. Они и в прошлый раз торопились, но сейчас их скрытная деятельность носила отпечаток отчаяния, как будто эта попытка была последней.

— Послушай меня, Абигайль, — сказал один из них, склонившись над мной и направив мне в глаза алый свет из какого-то жезла. — Ты находишься внутри «Дворца». Это не реальность. Реальность снаружи. Моргни, если ты понимаешь, что я говорю.

Я моргнула, но только для того, чтобы обмануть их.

Конечно, в конце концов они победили.

Они вторгались в мою реальность всё чаще и настойчивее, и альтернативная реальность белой комнаты начала соперничать с моей реальностью, становиться более плотной и осязаемой с каждым их посещением. Мужчины в зелёных комбинезонах были докторами и техниками, а не предателями и агентами другой империи. Медленно, через боль я начала соглашаться с тем, что мне повторяли много-много раз. Я не была принцессой волшебного Королевства, у меня не было сводного брата по имени Мордакс, не было личного мага по имени Реликтус. Всё это было воображаемым — внушённым машиной, которая работала неправильно, засасывая меня всё глубже и глубже в призрачный мир.

Меня звали Абигайль Горечавка. Я была наследницей самого почтенного бизнеса по клонированию в Золотом Часе.

Меня ждало блестящее будущее.

Но всё равно было очень тяжело уйти из мира принцессы, влекущего с неодолимой силой. Она имела власть не только давать деньги, но также приказывать волшебникам, предавать пленников мечу и вдохновлять армии идти в бой с её именем на устах.

После этого я не раз соскальзывала обратно в объятия «Дворца». Я чувствовала его хватку, даже если не находилась внутри зелёного ящика. В моих снах я не раз возвращалась в Дворец, к феодальной простоте того мира. Там в это время начались победы и празднования. Мы разбили призрачных солдат, превратили армию Мордакса в пыль.

О Мордаксе мы больше ничего не слышали.

Намного позже, когда психохирурги (те же самые, которые ухаживали за моей матерью) объявили о моём выздоровлении, я узнала, что мальчику повезло меньше. Его экземпляр «Дворца» — средство, с помощью которого мы жили одной фантазией, несмотря на то, что нам запретили встречаться, — разладился ещё больше, чем мой. Они вытащили из «Дворца» овощ, который ухмылялся и пускал слюни. Сколько они ни пытались восстановить его психические функции, ничего не вышло. Сейчас его опять подключили к игре на нейронном уровне. Только пребывая в ней, он выглядел довольным.

Мне повезло. Меня вытащили вовремя.

По крайней мере, именно такую жизнь я помнила. В некоторых других воспоминаниях я уверена намного меньше. Я была рождена в необъятном доме, который постоянно перестраивали, на границе Золотого Часа, и большую часть моего растянутого детства у меня был друг, который иногда прилетал поиграть со мной. Я помню его шаттл и роботов, которые съезжали по трапу после посадки. Он был жестоким мальчишкой, и я не помню его имени. Возможно, он даже был наследником одного из конкурирующих кланов, и, может быть, мы строили оптимистичные планы нашего брака через десятки лет. В чём я абсолютно уверена, это в том, что у меня был экземпляр «Дворца», и он в конце концов затянул меня в выдуманный мир.

Если вытеснять воспоминания, мне кажется, может произойти одно из двух. Воспоминание может оказаться полностью недоступным для сознательной или бессознательной деятельности. В другом случае — этот случай, несомненно, более вероятен — воспоминание найдёт, как проявить себя другим способом. Оно просочится в другие воспоминания, исказит их так, чтобы они отражали истину, которую вы вытеснили.

Я вспоминала, как умирал призрачный солдат, крик агонии, который пронизывал каждое событие моей взрослой жизни.

Совершили ли мы непростительное преступление?

Ближе к сути: совершила ли я?

Последнее место, которое я посетила как Абигайль (хотя оно не было моим последним воспоминанием), было помещением, где мы выращивали шаттерлингов. Это была большая камера с куполом, усеянная ослепительно белыми балконами, лестницами и баками, расположенными в виде колец одно над другим. Если не считать жужжания машин, которые питали баки, редкой трели или писка следящих устройств, в помещении было тихо, как в склепе. Каждая вещь была стерильной и холодной. Это место было больше похоже на царство смерти, чем на колыбель новых жизней и желаний. Людмила Марселлен сделала тысячу своих клонов. Шаттерлингов Горечавки было только девятьсот девяносто девять. Тысячный бак был приготовлен, но пустовал.

Когда Людмила послала свои корабли в космос, она сама решила остаться. Парадокс её предприятия состоял в том, что ей пришлось жить в Золотом Часе, чтобы купаться в лучах восхищения со стороны общества, которое породило её. Ей было достаточно утешаться знанием, что её клонированные осколки, помнящие всё, что с ней было до последнего сканирования, путешествуют к звёздам. Если всё пройдёт хорошо — а я не верю, что Людмила хоть самую малость сомневалась в результате, — они пронесут её сущность в невообразимо далёкое будущее. В какой-то далёкий день, возможно, они соберутся в цельного индивидуума, который будет считать себя Людмилой Марселлен, но к тому времени оригинальный вариант этого индивидуума давно истлеет в могиле, а возможно, и будет забыт.

Я понимала, в чём притягательность славы. Но, поскольку я не была первой и поскольку идея не была моей, то почтение, которое окажут мне, никогда не сравнится с тем, которым Людмила наслаждается сейчас. Вот поэтому я решила лететь с клонами, а не остаться.

Вскоре, когда сосканируют мои воспоминания в последний раз, хирурги подготовят меня для помещения в последний бак. Мой возраст будет синхронизирован с остальными шаттерлингами. Мой пол будет выбран случайно. Никто, включая техников, которые разработали программу клонирования и осуществили её, не сможет найти заметную разницу между мной и клонами. С помощью процесса двойного слепого кодирования моё происхождение будет скрыто даже от следящих машин. Они будут обращаться со мной так же, как со всеми шаттерлингами. Не останется документа, по которому будет можно найти настоящую Абигайль. После пробуждения я приму новое имя.

Самое прекрасное то, что даже я не буду знать, кем была. Поскольку мои воспоминания будут записаны в головы всех шаттерлингов, они будут помнить, как посещали это помещение и видели пустой бак. Каждый из них может надеяться, что он был Абигайлью. У всех будет полный комплект моих воспоминаний: поместье, мальчик, вероломные игры в «Дворце». Благодаря тому, что я пройду через бак, мои воспоминания станут не более чёткими или аутентичными, чем у них.

Я пришла в зал клонирования одна, но сейчас услышала, что позади меня кто-то дышит. Я обернулась дрожа, но это была всего лишь мадам Клейнфельтер. Она к этому времени очень постарела и использовала для передвижения экзоскелет. Он работал тихо, давая ей возможность бродить по дому незаметно, как призраки моей матери. Она до сих пор имела право посещать любое помещение по своему желанию, поэтому меня не предупредили о её появлении.

— Ты считаешь, что пора, — сказала мадам Клейнфельтер неодобрительным тоном. Она смотрела на пустой бак, перед которым я застыла. — Не так ли, Абигайль?

— Корабли построены и испытаны. Клоны достигают зрелости. Их можно выпустить из баков и привести в полное сознание когда угодно.

— А ты? Ты готова стать тысячной?

— Чего ждать?

— Домашние психохирурги вряд ли согласятся.

— Они за это получают деньги. По крайней мере, мне так кажется, — сказала я и посмотрела на её изрезанное морщинами лицо, не допускающее возражений. — Почему? Что они вам сказали?

— Только то, что ты не успела оправиться от травмы, полученной в «Дворце».

— Прошло больше года. Сколько ещё времени, по их мнению, мне нужно?

— Они не хотят делать поспешных прогнозов. Может быть, шесть месяцев, может быть, год.

— Ещё два, ещё три. А вам не пришло в голову, что у них есть работа, только если я сижу здесь?

— Ещё есть твоя мать.

На этот довод я криво улыбнулась.

— Они давно махнули на неё рукой.

По её старому лицу пробежала гримаса, непроизвольное согласие с моими словами.

— Тем не менее, будет неразумно не обращать внимания на их мнение. После финального сканирования ты заморозишь свою личность. Все твои достоинства и недостатки, существующие в тот момент, станут частью каждого шаттерлинга. Они будут носить твои черты до конца времён. Разве ты не должна дать им здоровый рассудок вместо травмированного и наполовину вылеченного?

— Я ничего им не должна. Они есть я.

— Нет, Абигайль. Они не ты, как бы ты этого ни хотела. Они твои дети. Чем упорнее ты будешь пытаться слепить их по своему образу и подобию, тем скорее они разлетятся от тебя в разные стороны, как фейерверки, и тем больше они будут удивлять и разочаровывать тебя. Всего-то шесть месяцев, или год, или столько, сколько понадобится, чтобы полностью оправиться от пережитого… Разве не будет добрым делом отложить копирование твоей личности? Если твои планы осуществятся, перед тобой будет целая вечность. Не надо торопиться.

— Каждая секунда, которую я провожу в этом доме, тянется, как вечность.

— Этот дом сделал тебя той, кто ты есть.

— Тогда, наверное, надо уничтожить его после того, как я улечу. О, не волнуйтесь, мадам Клейнфельтер, я прослежу, чтобы о вас заботились надлежащим образом.

— После стольких лет ты думаешь, что я беспокоюсь о себе больше, чем о тебе?

Я что-то хотела ответить, но слова застряли в горле. Машины жужжали, чирикали и пищали. Клоны в баках медленно вдыхали жидкий воздух. Их глаза дрожали под веками, когда данные проходили через нервные цепочки их мозгов, которые всё ещё формировались.

— Вы правы, — выговорила я наконец. — Я готова. Благодарю за вашу заботу обо мне, мадам Клейнфельтер. Вы всегда желали мне добра, и я не отбрасываю легкомысленно ваши советы. Но Людмила уже отправилась, и я знаю, что она побудила некоторых сделать то же самое. Я никому не позволю забрать у меня второе место. Я передам последний скан памяти сегодня в обед. Потом я прикажу поместить меня в свободный бак.

— И никакие мои аргументы или действия не убедят тебя подождать?

— Верно, — сказала я. — Я приняла решение.

— Тогда я желаю тебе удачи в этом предприятии.

— Даже если думаете, что я совершаю ужасную ошибку.

— Даже если так.

Холод помещения начал пробираться ко мне под одежду.

— Когда они, то есть мы, выйдем из баков, вы нас повидаете?

— Не думаю, Абигайль. Шаттерлинги будут помнить меня, но это не значит, что у нас будет, о чём говорить. В любом случае, я буду занята по хозяйству. Есть ещё много работы.

— Тогда, вероятно, это последняя возможность поговорить, — произнесла я.

— Вполне возможно, что так. — Мадам Клейнфельтер замолчала. Она стояла совершенно неподвижно, так что у меня мелькнула жестокая мысль, что она умерла или что её экзоскелет сломался. Но потом её тело пришло в движение, и она заговорила опять: — Я знала тебя почти четыре десятилетия. Я очень любила маленькую девочку, которой ты когда-то была. В тот день, когда мы были вынуждены удалить твой ингибитор роста, я чувствовала невыразимую грусть. Но вот к той женщине, в которую ты превратилась, я не уверена, что чувствую что-то похожее.

— Благодарю вас, — кисло сказала я.

— Однако, любой может измениться. Ты не будешь Абигайлью, когда выйдешь из бака, кем бы ты ни стала. Я не думаю, что вообще имеет значение, кто из шаттерлингов произойдёт от тебя, — все они в равной степени могут считать себя тобой. Но если ты хотя бы немного запомнишь этот разговор, Абигайль, сделай для меня одну вещь в твоей будущей блестящей жизни.

— Какую именно?

— Хотя бы один раз постарайся снова быть хорошей девочкой.

### Глава 35

Изображение помигало и установилось. Кожа вокруг его здорового голубого глаза была красной от усталости. Ситовник сидел, точнее, втиснулся в старомодное амортизационное кресло, и вокруг его лица надувались чёрные подушки, как будто кресло постепенно заглатывало его живьём. Он был одет в белое, хотя все остальные до сих пор носили чёрную траурную одежду.

— Я подойду на расстояние выстрела через тридцать минут, — доложил он. — Пока я не пересёк черту… Мы уверены, что это она?

— Мы уже установили, — сказал я.

— До того, как она пропала из эфира на целый день. Роботам хватит этого времени, чтобы создать подделку.

— Это она, — сказал Буквица. — Будем считать это доказанным. Если бы Лихнис имел какие-то сомнения, он бы не стал скрывать их.

— Это была Портулак, — сказал я. — Она жива. Следовательно, мы держимся первоначального плана.

— Несмотря на новые данные? На то, что мы почти уверены, что роботы собираются разрушить звёздную дамбу? Несмотря на явную просьбу Портулак, чтобы мы помешали им любыми доступными средствами? — сказал Ситовник.

Я разозлился на него, но вопрос, который он задал, был законным. Я не мог винить его.

— Портулак поступила так же, как поступил бы любой из нас в таких обстоятельствах — поставила линию выше себя, — сказал Горчица. — Храбрый и самоотверженный поступок, именно то, что мы от неё ожидали. Из этого не следует, что мы должны потакать её желаниям. «Полуночная королева» быстрее и вооружена лучше, чем корабли, которые мы потеряли, включая мой. Ситовнику имеет смысл попытаться подбить «Серебряные крылья» выстрелом в борт. А потом рассмотрим уничтожение.

Ситовник в своём пухлом кресле пожал плечами и кивнул, как будто его это мало касалось.

— Вам решать, дамы и господа. Я с открытой душой за попытку повредить корабль. Мы так и договаривались, правильно?

— Не подвергай себя чрезмерному риску, — сказал Буквица. — Увеличь эффективность барьера настолько, насколько сможешь, и отступай немедленно, когда ответный огонь станет слишком сильным. Я предпочту, чтобы ты с кораблём вернулся целым и невредимым, а не устраивать ещё один мемориал.

— Я ценю твою заботу, но тебе незачем беспокоиться. Я даже не думаю о геройстве. — После этого Ситовник замолчал и перевёл взгляд на сводку на экране своего корабля. — Я выключаю связь. Мне нужно ещё раз прогнать проверку оружия и морально настроиться на бой. Обещаю не рисковать.

— Удачи, Ситовник, — сказал я.

Его изображение потемнело. Меньше, чем через полчаса, он начнёт бой с «Серебряными крыльями». Никто из нас не хотел проводить это время, прокручивая в воображении возможные исходы нашей вылазки. Мои пальцы нырнули в карман и нащупали бутылочку синхронизатора.

На мгновение возник соблазн сбежать от испытания, но моя рука не сдвинулась с места. Я должен был пройти через это и ради Портулак, и ради Ситовника.

### Глава 36

— Они этого не сделают, — сказала Каденция, как будто я интересовалась её мнением. — Даже если бы у них были средства остановить вас, которых нет, они бы всё равно не смогли.

— Таково ваше взвешенное мнение?

— Если оно вас интересует.

— Меня интересует, чтобы вы заткнули свою серебристую вякалку, пока я не проделала в ней дырку.

— Проделайте дырку, на здоровье. Моё сознание распределено по телу. Я определённо советую вам попробовать при возможности. Вся ваша драгоценная человечность втиснута в несколько сотен кубических сантиметров мозговой ткани в хрупкой костяной коробке, которую вы называете черепом. На вашем месте, если бы речь шла о моём выживании, я бы не стала полагаться на эту конструкцию.

— Мы жили шесть миллионов лет. Дольше, если включить доисторическое время. Вы жили… сколько, если точно?

— Имеет значение не интервал времени, а то, чем вы его заняли. Пока вы, люди, перекапывали галактику, выискивая смысл жизни, объяснение той цепочке космических случайностей, которая привела к вашему страдальческому существованию, мы вершили великие дела. Пока вы чихаете, я могу обдумать столько же, сколько вы за год. Представьте, сколько мы думали с момента нашего появления.

— Сейчас это вам не очень помогло, не правда ли?

— Она действует вам на нервы, Портулак?

От неожиданности и облегчения я чуть не выпустила энергетический пистолет. Наконец-то Геспер заговорил. Огоньки в цветных окошках его черепа снова кружились и плясали. Должно быть, Каденция заговаривала мне зубы, чтобы отвлечь от признаков его восстановления.

— Вы вернулись.

— Как будто и не уходил. — Рукой он похлопал по впалой ране на груди. — Моё состояние лучше, чем кажется, поверьте. Важна не внешность.

Он говорил, как Абрахам Вальмик, Дух Воздуха. Каденция следила за его движениями с бесстрастным лицом механической балерины. Я подумала о том, заметила ли она, что его маннеризмы изменились.

— У вас… всё в порядке? — спросила я.

— Я поправляюсь. Гель помог. Простите, что я выключился практически без предупреждения, но я был вынужден. Как вы поладили с нашей гостьей?

— Она была душой общества.

— Могу представить. Не было розыгрышей или трюков?

— Она попыталась один раз. Я простила её после предупредительного выстрела.

— Это заметно.

Он упёр ладони в пол и встал на ноги. До сна он еле держался на ногах, а теперь двигался так же живо, как всегда.

— Вы справились, Портулак. Да, очень хорошо. Позволите взять у вас энергетический пистолет? Думаю, вам стоит отдохнуть.

— Чуть позже. Я должна вам что-то сообщить, Геспер. Мы знаем, куда летит корабль. — Я осторожно глянула на Каденцию, но она уже слышала весь мой разговор с Лихнисом. — К звёздной дамбе, находящейся под ответственностью линии Горечавки, в шестидесяти тысячах световых лет от Невмы.

— Зачем им звёздная дамба?

— Я надеялась, что вы догадаетесь.

— Они могут её открыть?

— Без открывалки никак. Однако, я подозреваю, что она находится где-то на борту «Серебряных крыльев».

— Причём вы о ней не знаете.

— Может быть, когда-то знала. Я не уверена, Геспер, но когда мне пришла в голову эта мысль, то я интуитивно почувствовала, что она верна. Я была хранителем одноразовой открывалки. Линия поручила мне её, когда установили дамбу. Поэтому им был нужен мой корабль.

Он повернул золотистое лицо к Каденции.

— Это правда, что ваша цель — звёздная дамба и что открывалка — причина, по которой вы хотели попасть на борт «Серебряных крыльев утра»?

— А ты как думаешь, предатель? — спросила она.

Геспер подошёл к покалеченному роботу. Он стоял рядом, зажав пистолет в одной руке и заложив другую за спину, как будто боролся с желанием ударить её.

— Я предатель потому, что решил не следовать вашему плану преднамеренного геноцида братьев по разуму?

Я поняла, что они говорили ради меня. Они могли обмениваться мыслями быстрее, чем я моргаю, но хотели, чтобы я слышала то, что они собирались сказать.

— Они истребляли машин. Почему машины должны их жалеть?

— Они убили предыдущую расу роботов. Им не следовало так поступать. Но это не было ни бойней, ни умышленным убийством. Мы не должны путать непреднамеренное убийство и злой умысел.

— Они хотели получить возможность убивать тех роботов.

— Если возникнет необходимость, — поправил Геспер. — Это желание было порочным, но его можно понять. Роботы были существами нового типа. История говорит, что новое часто покоряло старое. Спроси у пресмыкающихся.

Каденция отвернулась.

— Коллаборационист.

Геспер отпустил пистолет. Тот повис в воздухе и был по-прежнему направлен на Каденцию. Он стал на колени и дотронулся пальцем до её груди сразу под грудиной. Так же, как тогда, когда роботы исследовали Геспера, его палец погрузился в её броню, как будто она мгновенно расплавилась.

— Мне всё же интересно знать, чего вы собирались добиться, открыв звёздную дамбу. Где бы она ни находилась, в лучшем случае вы уничтожите небольшую часть метацивилизации. Вы должны были это знать. Это ваша цель? Бессмысленный жест?

Он погрузил в неё пальцы до суставов. Золото и серебро сплавлялись воедино. Может быть, его пальцы совсем растворились в её теле.

— Ты ничего от меня не узнаешь, Геспер.

— На твоём месте я бы не был так уверен.

Каденция дёрнулась, выгнув туловище. Геспер другой рукой держал её за плечо.

— Полегче, — сказал он даже немного ласково. — Сопротивление ничего не даст. Теперь ты видишь, что я стал сильнее, чем раньше, сильнее, чем ты думала. Те баррикады, бумажные ширмы, которые ты возвела, чтобы спрятать свои секреты, теперь для меня как воздух.

— Кто ты? — спросила она с ужасом, но не в силах сдержать любопытство.

— Нечто такое, до которого тебе никогда не дорасти. Я Геспер. Я Вальмик. Я Дух Воздуха. Я старейшее разумное существо в галактике, старее всех шаттерлингов. Для меня ты прозрачна, как стекло. — Потом он снял руку с её плеча и дотронулся пальцем до её губ. Он шикнул. — Нет, не пытайся совершить самоубийство. Сейчас ты не можешь выключить себя, как бы тебе ни хотелось. Ты упустила момент.

В тисках его объятий тело выгнулось дугой и застыло. Мне захотелось отвернуться. Я говорила себе, что это просто нейтральный обмен данными, один робот высасывает информацию из другого.

— А теперь, — сказал Геспер, — звёздная дамба. Расскажи мне, Каденция, что вы хотели с ней сделать на самом деле. Потом мы поговорим, как поступить с тобой наиболее милосердно.

### Глава 37

Сообщение Аконита с Невмы шло со скоростью света, но ему пришлось догонять корабли, которые уже в течение дня летели почти так же быстро. Когда сигнал достиг нас, он был так смещён в красную сторону и настолько растянут за границы обычной полосы пропускания, что поначалу наши корабли не распознали протокол Горечавки.

— Не думал, что с Невмы ответят так быстро, — сказал Горчица.

Буквица покачал головой.

— Это однозначно не касается звёздной дамбы. Они хотят сообщить что-то другое.

Нам оставалось только смотреть сообщение. На наших мостиках нарисовалось изображение Аконита. Ещё до того, как он заговорил, по выражению его лица мы поняли: ничего хорошего он не сообщит.

— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он медленно и выразительно. — Я только что говорил с Волчник насчёт допроса Грильза. Она показала ему имена всех наших шаттерлингов, всю тысячу, даже тех, которые умерли много циклов назад. Она надеялась заметить, что он узнал какое-то имя. Следить за его реакцией легко, потому что его мозг разложен, как ковёр. Ну, что-то она нашла. Было несколько всплесков, больше десяти. Он знает её, разумеется, и меня, и других шаттерлингов, которые допрашивали его в системе слёта. Несколько наших, о которых он слышал раньше, так как он Марселлен. Все мы происходим от Абигайль и Людмилы из Золотого Часа. Кроме того, он раньше интересовался нашей линией. Всё это добавило шума. Тем не менее, Волчник добыла данные, которые нельзя отнести к шуму. Она нашла имя, которое Грильз не мог узнать благодаря нашей популярности или славе. Имя принадлежит шаттерлингу, который не участвовал в допросах, жив и находится среди нас.

У меня немного отлегло от сердца. Значит, неприятности возникли на стороне Аконита, а не у нас. Он просто хочет держать нас в курсе.

Аконит продолжал:

— Если бы я знал способ послать эту информацию избирательно, чтобы она достигла только тех, кому предназначена, я бы так и сделал. Но протокол не позволяет, и, в любом случае, — даже если бы я мог зашифровать сообщение — сигнал всё равно был бы виден. Я подумал, что разницы нет, так как он всё равно поймёт, что его имя раскрыто. — Он глубоко вдохнул, чтобы придать себе твёрдости. — Мы считаем, что это Ситовник. Конечно, реакция Грильза может быть фальшивой — только он сам знает наверняка — но мы не нашли другой причины, почему он так сильно реагирует именно на его имя и на его лицо. Он знает Ситовника. Следовательно, Ситовник — шпион, предатель, который всё время был с нами. Конечно, могут быть другие. Однако, кто-то должен был донести о нити Лихниса нашим врагам, которые устроили засаду. Если Ситовник предал нас, тогда поиски убийцы Минуарции закончены. — Он слабо улыбнулся. — По поводу Лихниса: я надеюсь, старик, ты меня слышишь. Ты был прав насчёт Минуарции. Была деталь, которую мы не заметили. Минуарция послала нам сообщение. Не с того света, понятно, а во время падения с балкона. Она знала, кто её толкнул, она хорошо его рассмотрела. Она знала, что умрёт и что никакая машина в городе её не спасёт, и она знала, что выжить после такого падения не возможно даже с нашей медициной. Но она была очень умной, поэтому попыталась сказать нам.

— Кольца, — тихо сказал я.

Буквица не понимал.

— Что?

— Лихнис чувствовал, что что-то не на месте, — продолжал Аконит, не слыша нас. — Он не мог сказать определённее, и, может быть, у нас тоже не хватило бы ума определить… но, когда мы сложили это с реакцией Грильза, всё стало ясно. Минуарция переместила кольца с левой руки на правую. Лихнис заметил это неосознанно. А у нас есть изображения Минуарции до и после падения. Когда мы их сравнили, то заметили разницу в положении колец. Длительности падения хватило бы, чтобы переместить. Это всё, что она могла сделать. Царапать его имя на коже не имело смысла, так как она знала, что удар очень сильно разобьёт её тело. А кольца уцелеют, и она надеялась, что мы поймём её послание. Она хотела таким образом сказать нам, что это не простой несчастный случай и что её убили. Она могла это сделать, только переместив кольца.

— Это никак не указывает на Ситовника, — сказала Пижма.

— Но поскольку у нас есть улика, что он вовлечён… — рассудил Буквица.

— Мы должны ему помешать, — сказал я.

Буквица скомандовал остановить сообщение Аконита — всё остальное подождёт, пока мы будем разбираться с более важным делом. Согласно тактическому прогнозу, Ситовник подойдёт на расстояние выстрела к «Серебряным крыльям утра» через пять минут.

— Сейчас он уже получил сигнал, — сказал Белена. — Он знает, что мы знаем.

Буквица открыл канал к «Полуночной королеве».

— Ситовник… нам надо поговорить. Если ты видел передачу Аконита, ты должен понимать, что у нас есть веские подозрения. Возможно, они беспочвенны. Я знаю тебя и доверяю тебе настолько, что уверен в этом. Но я не могу просто отбросить их. Отмени атаку и вернись в наш отряд, и дальше мы сами этим займёмся.

— Если он отменит атаку, то он невиновен, — сказал я, — но я сомневаюсь, что он собирается выполнить твой приказ.

Горчица смотрел на меня, как на оракула.

— Ты думаешь, он работает на машинный народ?

— Нет, он из всех сил пытается помешать им достичь места назначения.

Горчица прижмурился.

— Тогда он на нашей стороне, так?

— Пока Портулак дышит — нет.

Мы ждали ответа от Ситовника, но он молчал, как я и ожидал. Зачем ему говорить с нами после сообщения Аконита? Мы без возражений разрешили ему лететь именно туда, куда ему было нужно. Я не ошибся, когда сомневался в его храбрости, когда он вызвался возглавить атаку на «Серебряные крылья». Дело не в том, что я плохо знал его характер, а в том, что я не знал настоящую роль Ситовника. Он прятался, докладывал своим повелителям из дома Солнц — если учесть это, он был храбрее всех нас.

— Входящее сообщение, — вдруг сказал Буквица.

— Ситовник?

— Нет, Портулак.

Я собрался с духом — я должен был рассказать ей о вероятном плане Ситовника, зная, что она вряд ли может защитить себя.

— Лихнис, — сказала она, — для тебя есть новости… не очень приятные. — Её голос был напряжённым. Она вдохнула и продолжила: — Гесперу удалось захватить в плен Каденцию. Радоваться рано, потому что мы всё равно не можем управлять «Серебряными крыльями». По крайней мере, мы смогли заглянуть в её голову. Ты прав насчёт звёздной дамбы, именно к ней мы направляемся. Где-то на борту моего корабля находится одноразовая открывалка. Я не знаю, где именно, но роботы не стали бы захватывать корабль, если бы сомневались, что она есть. Они знают о нас больше, чем мы сами, Лихнис.

Она запнулась, наверное, потеряла нить — я чувствовал в её голосе усталость, похоже, каждое слово требовало заметного усилия.

— Мы знаем не всё об этой звёздной дамбе. Да, её установила линия Горечавки, но не для того, чтобы сдерживать излучение умирающего солнца. Внутри неё находится что-то другое, о чём мы не имеем понятия. Или знание о нём так глубоко погребено в нашей памяти, что мы его не видим. Может, у вас получится докопаться, не знаю. Главное то, что внутри этой дамбы сидит что-то плохое, но не холодная сверхновая, а что-то хуже.

Я вроде бы слушал, но слова проходили мимо меня. Я остановил воспроизведение.

— Портулак, слушай меня. Мы знаем, что Ситовник — шпион, по его вине нам устроили засаду, он убил Минуарцию. Он будет использовать против «Серебряных крыльев» больше огневой мощи, чем рискнули бы мы. Если Каскад нас подслушивает, ему тоже следует это знать.

— Ты рехнулся? — почти беззвучно сказал Лабазник.

Я поставил передачу на паузу.

— Нет, я не рехнулся. Я предпочту, чтобы Каскад убил Ситовника, потому что Портулак пока ещё там.

— Но ведь роботы хотят…

— Это для меня значит меньше, чем жизнь Портулак. — Я ощутил, как моё лицо заливает фальшивая бравада. — Также я хочу вернуть Геспера, потому что мы перед ним в долгу. Если тебя не устраивает, лучше скажи сейчас. До прибытия к дамбе осталось шестьдесят тысяч лет. Я не собираюсь бросать её, когда мы еле начали.

— Дай Лихнису продолжить передачу, — сказал Буквица.

Я прилагал усилия, чтобы мой голос был спокойным и ровным.

— Сказать больше нечего. Если Каскад может управлять орудиями «Серебряных крыльев», то он должен использовать все наличные средства, чтобы отбиться от Ситовника. Это не значит, что я перестану его преследовать, когда мы разберёмся с Ситовником.

Закончив своё сообщение, я запустил сообщение Портулак.

— Вот что вам нужно знать, — сказала она. — Машинный народ не был первым. Задолго до его рождения существовала другая машинная цивилизация. Назовём их первомашинами — сойдёт, пока мы не знаем, как они сами себя называли. Как они появились, сейчас не важно. Важно то, что они не стали существенной силой на галактической арене. Первомашины вымерли, потому что их убила искусственная инфекция. — Я почувствовал, что Портулак говорит намного меньше, чем знает. — На данный момент это всё, что Геспер может мне сказать, — подытожила она. — Он знает не больше Каденции, и она из всех сил сопротивляется выкачиванию информации.

Почему она лгала (а в этом я был твёрдо уверен)? Не потому, что хотела скрыть что-то от меня. Наверное, потому что она думала, что её слышит Каскад.

«Читай между строк», — подсказывал её голос.

— Первомашины вымерли не все. Некоторые убежали от инфекции. Они находятся внутри звёздной дамбы. Там они сидели миллионы лет и ждали возможности освободиться. Лихнис, ты должен понять, что вполне возможно, что они представляют для нас опасность. Мы заперли их за дамбой не просто так — мы, линия Горечавки. Каденция и Каскад считают первомашин пропавшими богами — они такие же, как люди-машины, но быстрее, сильнее, умнее — у них были миллионы лет, чтобы самосовершенствоваться. Машинный народ хочет освободить первомашин, чтобы они распространились по галактике и поработили человеческую метацивилизацию. Вот к чему они стремятся. Не убить несколько местных цивилизаций, а раздавить человечество. Мы старый порядок, органическая цивилизация. У роботов хватило ума понять, что, если они не предпримут шагов, чтобы уничтожить нас, рано или поздно мы попытаемся уничтожить их.

— Тогда нам выгодно, чтобы Ситовник их убил, — сказал Щавель.

Я хотел ненавидеть его за эти слова, но в них не было злости, была только хладнокровная оценка ситуации. С ужасом я понял, что он прав.

### Глава 38

Геспер отошёл от сломанной, безногой и безрукой куклы, которая когда-то была Каденцией. Перед этим он прозондировал её, чтобы убедиться, что она не погрузила себя в глубокую маскировочную кому и что никакая невидимая, экранированная часть её разума не замышляет ответный ход.

— Отвернитесь, — сказал он перед тем, как обдать её излучением энергетического пистолета.

Моего носа достиг запах горения. Когда я оглянулась, от Каденции осталась только чёрная тлеющая куча, в которой мерцали синие угольки.

— Больше она нам не помешает, — сказал Геспер.

— Похоже, вам не было приятно.

— Мы принадлежали одному народу. Она рисковала своим существованием ради цели, в которую верила.

— Геноцид.

— Не совсем. Она искренне верила, что органическая жизнь никогда не сможет смириться с существованием машинного разума. В её убеждении не было ненависти, только ощущение крайней необходимости. Я проник в её мозг и задушил существо, которое когда-то жило и светилось. — Он предложил мне энергетический пистолет. — Да, мне не было приятно. Но надо было закончить.

— Благодарю за всё, что вы для нас сделали, Геспер.

— Наверное, вам интересно, почему я не согласен со взглядами Каденции.

От этого вопроса у меня мурашки побежали по коже.

— Такая мысль пробегала в моей голове.

— В некоторой степени я с ней согласен. Учитывая факты, которые мы знаем, только глупец может верить, что органические и машинные существа будут жить в гармонии до конца времён. Страх Каденции за будущее машинного народа был оправданным.

— И решение выпустить первомашин из дамбы тоже оправданно?

— Нет. Её беспокойство было обоснованным, но действия были ошибочными, хотя и основанными на правильных рассуждениях. Тем не менее, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помешать Каскаду выполнить их задачу.

— Вплоть до и включая уничтожение баржи?

— Мы прибегнем к этому, когда все другие способы отпадут. — Он помолчал и добавил: — Вы должны войти в забытьё до конца атаки Ситовника.

— Во время предыдущей атаки я бодрствовала.

— Думаю, в этот раз будет по-другому. Стрельба будет более яростной. Я предполагаю, что мы будем ощущать неамортизированные удары, которые причинят вам дискомфорт.

— В предыдущий раз Каденция и Каскад не пытались сохранить мою жизнь. Или всё-таки пытались?

Геспер ответил так, как будто открывал ребёнку огромную, страшную тайну:

— Нет. Ваша жизнь второстепенна для их главной цели. Им нужна только открывалка. Они руководствовались разведочными данными, которые были неполными. Согласно памяти Каденции, они уже нашли и применили одну открывалку, но перепутали звёздную дамбу. Они открыли не ту дамбу, но увидели это только после применения открывалки.

Это не укладывалось в голове.

— Угарит-Пантх и Согласие. Ты хочешь сказать, их рук дело?

— Они ошиблись, открыли не ту дверь.

— И выжгли целую цивилизацию.

— Этот промах не был критическим. Они заново проанализировали разведочные данные и всё, что знали о вашей линии, и пришли к выводу, что все нити ведут на борт «Серебряных крыльев утра». Не зная точное местонахождение открывалки, они вынуждены беречь каждый корабль в вашем трюме. — Он мельком посмотрел на Каденцию, наверное, чтобы убедиться, что обугленные останки не подслушивают нас. — Итак, где она?

— Дело в том, что я не знаю.

— Тогда мы должны найти её и обезвредить. Конечно, после того, как переживём атаку Ситовника.

Ближайшая камера для забытья находилась поблизости от командной палубы. Вдоль стены стояла шеренга одинаковых камер — белых прямоугольников со скруглёнными углами — похожих на квадратные яйца.

— Я не люблю стаз.

— Тем не менее, стаз защитит вас лучше, чем замораживание. Я выведу вас в нормальное время, если возникнут трудности.

Геспер открыл дверцу ближайшей камеры. Перед нами предстал полностью белый интерьер: аппаратура для стаза, трон, управляющие и сдерживающие системы — упакованные плотно, как внутренние органы. Выдвинулось кресло, приглашая меня прилечь на тестообразную поверхность. Под моими пальцами приютились пульты.

— Какой коэффициент и какую длительность я должна установить?

— Я настрою. Не хочу, чтобы вы вышли до того, как мы будем уверены, что Ситовник не угрожает нам.

Клаустрофобия сжала своими холодными костлявыми пальцами моё горло.

— Что, если я не выйду?

— Я буду рядом, чтобы вывести вас. Хотите что-то передать Лихнису, пока есть возможность?

Я устроилась на троне, засунула руки и ноги в обручи, которые сами затянулись.

— Надо было раньше об этом подумать.

— Вы забыли, что я записывающий аппарат высокой точности. Проговорите ваше сообщение, и я передам его Лихнису, как только смогу установить связь.

— Скажите ему, что я его люблю и благодарна, что он шёл за мной так далеко.

— Нет, говорите это, как будто я Лихнис.

Я сделала вдох. Было что-то неестественное в том, чтобы смотреть в золотистое лицо робота и представлять вместо него моего любовника и друга.

— Я люблю тебя, шаттерлинг. Спасибо тебе за всё. Делай всё возможное, чтобы остановить «Серебряные крылья», но при этом береги себя. Я хочу снова увидеть тебя. Я хочу встретить закат со стаканом доброго вина и поболтать об этой передряге, как будто она случилась давным-давно и после неё с нами случилось много хорошего и интересного.

— Так будет, — сказал Геспер.

Сиденье въехало в кабину стаза, зажимы зафиксировали моё тело. Геспер закрыл дверь — я продолжала видеть его через полупрозрачное зеркало. Воротник с шипением обхватил мою шею и вдавил в сиденье. Он сидел так плотно, что создавал неудобство, но не душил. Мелодичный голос предупредил меня, что я вхожу в стаз с коэффициентом сжатия времени один миллион и что я должна немедленно нажать кнопку аварийного останова, если передумала. «Последний отсчёт до включения стаза, — сказал голос. — Три… два… один».

Геспер моментально исчез. Внешний мир осветился ярким голубым светом и медленно вернулся к иллюзорной норме. Через секунду я подумала, что я сижу в кабине чересчур долго, так как по нормальному времени моего корабля прошло десять дней.

Геспер или погиб, или обманул меня. Я нащупала пульты под руками. Я начала вращать ручку коэффициента, ощущая, как она щёлкает по делениям. Один миллион. Сто тысяч. Десять тысяч.

Голос сказал: «Имейте в виду, что ручная настройка кабины в данный момент не возможна. Принимаются только внешние управляющие сигналы».

Прошло несколько десятков секунд. Сто дней.

«Серебряные крылья утра» были настолько близки к скорости света, что корабельное время текло в двадцать раз медленнее планетарного. Кроме того, мой корабль ускорялся. Сто дней на корабле соответствуют двум тысячам дней в стационарной вселенной. Когда я заподозрила неладное, мы уже прошли шесть лет пространства. Пока я прикидывала расстояние — ещё шесть лет.

Двенадцать лет. Нет, скорее восемнадцать или двадцать. Совсем скоро «Серебряные крылья утра» проложат между собой и Невмой столетие полёта.

Полёт к звёздной дамбе займёт всего лишь день в кабине.

— Геспер, — сказала я. — Ты лживая скотина.

### Глава 39

Его разбитый и окровавленный корабль приближался к нам. Поскольку сопротивление разрежённого межзвёздного пространства было ничтожным и псевдотяги у «Полуночной королевы» не было, она могла лететь только по инерции, но не ускоряться. Относительно практически всех физических объектов во вселенной она двигалась головокружительно быстро — до скорости света не хватало одной тысячной. Но сейчас «Дальянс» и другие корабли преследующего отряда летели немного быстрее. Повреждённому кораблю Ситовника оставалось только беспомощно дрейфовать, пока он не попадёт в радиус обстрела наших кораблей.

— Мы его убьём, — сказал Щавель, — без всяких «но» и «если». Даже не дадим этому гаду оправдаться, просто откроем огонь.

— Я первый в очереди, — сказал Горчица.

Он всё ещё переживал потерю «Стального бриза». Он считал, что Ситовник виноват не меньше, чем роботы. Ему нужно было сорвать злость.

Я понимал его. Но в моём воображении раз за разом возникала приятная картина, где я сжимаю руками глотку Ситовника. Я прикончу его красиво и медленно, перекрыв ему кислород на столько же времени, сколько падала Минуарция. Она знала, что умрёт и что никакая сила во вселенной не может предотвратить её смерть. Пусть Ситовник почувствует такую же обжигающе сухую неизбежность. Выстрел из гамма-пушки с большой дистанции не принесёт такого же удовольствия.

Но Буквица тихо возразил:

— Мы можем использовать его корабль. Возможно, нам удастся вытянуть что-то полезное из Ситовника. Но корабль нам точно пригодится.

— Он повреждён, — сказал я.

— Его можно починить. Можно починить что угодно, особенно если использовать ресурсы из наших кораблей. Из кораблей, уцелевших в засаде, «Полуночная королева» была самым быстрым, если не считать «Серебряные крылья». Разумеется, сейчас «Полуночная королева» вышла из гонки, но это не значит, что нельзя использовать её двигатель. Если мы сможем задержать и отремонтировать её или компоненты двигателя, то получим преимущество. Ни один из наших кораблей не сможет догнать «Серебряные крылья», если они включат ускорение. Только «Полуночная королева» может.

Как ни тяжело было это признавать, он был прав.

— Буквица говорит дело.

— Может быть, лучше проткнуть его гамма-пушкой и подобрать обломки? — невинно спросил Лабазник.

Буквица сделал вид, что не расслышал.

— Я перехвачу «Полуночную королеву» «Голубянкой прекрасной». Чтобы встретиться с ним, мне нужно немного изменить курс. Я один на борту своего корабля, поэтому не придётся подвергать опасности другие жизни.

— «Полуночная королева» не влезет в «Голубянку прекрасную», та слишком мала, — сказал я. — Обстоятельства таковы, что только «Дальянс» имеет достаточно большой трюм.

— У меня есть миноги. Они уравняют свою скорость с разбитым кораблём Ситовника и притащат его. О трюме подумаем позже.

— Я пойду с тобой, — сказал я.

— Ты не обязан, Лихнис. Будет лучше, если полезу я один.

— Нет, я иду, — сказал я и, пока он не придумал ещё одну отговорку, спросил: — Ты уже рассчитал курс перехвата?

— Да, но мне всё равно не нравится твоё решение, — ответил он неопределённо.

— Смирись. Ты сам знаешь, что разумнее взять «Дальянс». Честно говоря, я справлюсь без тебя.

— Полагаю, это патовая ситуация, — сказал Буквица и долго смотрел мне в глаза, ожидая, что я моргну, потом покачал головой от недовольства, бессилия, усталости или их сочетания. — Следуй за мной. «Ударный алмаз», «Метель» и «Хроматическая аберрация» продолжают преследовать. Мы присоединимся к ним, когда захватим корабль.

«Голубянка прекрасная» повернула резко, не столько проигнорировав, сколько забыв о мерах предосторожности при ускорении. Старый «Дальянс» не мог бы повторить этот манёвр, но после апгрейда Атешги он стал более гибким. С мостика я увидел, как остальные три корабля удалились и задержка сигнала увеличилась до трети секунды. «Голубянка прекрасная» снова повернула и легла на прежний курс, который проходил параллельно первоначальному. Самые точные измерения показывали, что она идёт на столкновение с неуправляемой «Полуночной королевой».

— Ты подозревал? — спросил меня Буквица, пока мы ждали, когда корабль окажется в зоне досягаемости миног. — Я говорю о Ситовнике. — Его голос был слегка дружелюбным и доверительным, как будто я наконец-то оправдал себя в его глазах.

— Ни на йоту, — ответил я его изображению.

— Я тоже. Я рассматриваю этот случай как свой провал, знаешь? Я думал, что держу палец на пульсе линии. Я и до засады думал, что знаю всех. Даже после того, как мы потеряли большу́ю часть линии, я полагал, что знаю каждого выжившего, как себя.

— Мы всегда подозревали, что среди нас предатель. После смерти Минуарции сомнений в этом практически не осталось. Может быть, тебя утешит, что я тоже никогда не представлял Ситовника в роли преступника, даже после дела с Угарит-Пантхом.

— Я думал, что это твоя оплошность, а не его.

— Пожалуй, я заварил кашу, но она дала Ситовнику удобную возможность подтолкнуть посла к обрыву. Он показал ему запись о Согласии в УА, которая гласила совершенно определённо, что цивилизация посла вымерла.

— Это могло быть чистосердечной ошибкой… — начал Буквица. — Если подумать, наверное, нет.

— Ничего чистосердечного. Ситовник был не первым шаттерлингом, у которого Угарит-Пантх пытался выудить информацию после моей оплошности. Но только Ситовнику пришла в голову идея показать послу УА, а не астротеку. Посол сказал мне, что он придумал спросить об УА до того, как имел беседу с Ситовником, но мне кажется, что посол позволил себе маленькую манипуляцию.

— Ситовник упомянул УА или подстроил так, чтобы это сделал другой шаттерлинг в присутствии посла?

— Он добился своего. Он сообщил послу о его родной цивилизации, выйдя сухим из воды. В лучшем случае никто бы не узнал, кто всё подстроил, в худшем мы бы подумали, что он совершил обычную ошибку. Угарит-Пантх пришёл ко мне, Буквица, и рассказал обо всём. Я мог бы дать делу ход, но решил защитить Ситовника. Мне стало жаль этого мерзавца, я представлял себя на его месте. В это время он надеялся, точнее, рассчитывал, что посол расстроится настолько, что активирует своё устройство для самоубийства на Имире. Эффективный способ расправиться с остатками линии Горечавки.

— Тогда бы он тоже умер, — сказал Буквица.

— Не обязательно. Он мог легко устроить своё отсутствие на планете, если бы заподозрил, что посол решил взорваться. В действительности, он так и сделал. В день после похорон Минуарции Ситовник добился назначения в патруль, как и планировал. Должно быть, он надеялся, что посол уничтожит большинство наших. После этого он смог бы подобрать выживших из космоса.

— Но он не знал о планах Каденции и Каскада.

— Да, они захватили всех нас врасплох. Скорее всего, он надеялся, что они погибнут со всеми. В крайнем случае, он будет занимать выгодную позицию для преследования на быстром корабле, находящемся в космосе.

— Мы должны были это понять.

— Но мы не поняли, поэтому нет смысла грызть себя. Может быть, если бы я понял намёк Минуарции раньше…

— Не начинай. Достаточно, что меня мучит совесть. Мы люди, Лихнис. К этому всё сводится. В трудной ситуации оказывается, что мы считали себя умнее, чем были на самом деле. Точка. Это напишут на могильной плите нашего вида.

— Если мы вообще кого-то будем интересовать.

Буквица открыл рот, чтобы ответить, но тут что-то отвлекло его. Я услышал звонок.

— Началось, Лихнис. Я выпускаю миног.

Я смотрел, как из жирного зелёного туловища «Голубянки прекрасной» выходят яркие точки и разлетаются чёрточками света с большим отрицательным ускорением, чтобы затормозиться относительно корабля Ситовника. Я тоже выбросил двадцать собственных миног и послал им на помощь. У «Дальянса» было предостаточно времени, чтобы восполнить потери, которые он понёс в системе слёта, когда был атакован.

Нам не было нужды давать прямые приказы миногам; они могли совершенно самостоятельно справиться с задачей прилепиться к кораблю, стабилизировать его, насколько возможно, и притащить обратно в ускоренную систему отсчёта «Дальянса» и «Голубянки прекрасной». От нас с Буквицей требовалось только наблюдать за процессом с нервным нетерпением. Мы понимали, что постепенно отстаём от преследующего отряда и что нам придётся откусить ещё больше от резерва безопасности, чтобы догнать его.

— Мы должны держать его на безопасном расстоянии, — сказал я, — пока не убедимся, что он мёртв и не настроил свой корабль так, чтобы тот взорвался и угробил нас.

— Мне показалось, что ты очень хочешь подержать его за горло.

— Это было так заметно?

Через несколько секунд звонок возвестил, что миноги подошли к «Полуночной королеве» и прикрепились к её корпусу, не встретив сопротивления. Мы с Буквицей осматривали повреждённый корабль и пришли к выводу, что Ситовник вряд ли пережил нападение, если не находился в забытьи. Обширные участки корпуса были сорваны, обнажая переплетённые уязвимые внутренности.

— Возможно, стоит бросить его здесь, — сказал Буквица, когда перед нашими глазами проплывал вид искорёженного корабля. — Вряд ли там есть, что спасать.

— Очень может быть, что ядро двигателя имеет небольшой размер и хорошую броню, — заметил я, хотя он это знал. — Я не хочу возвращаться с пустыми руками, если уже добрался до него.

Миноги начали подтягивать корабль Ситовника к нашим кораблям. Я барабанил пальцами, и моё сердце колотилось, как бешеное.

— Надо послать зонд на борт.

— Нет времени, голубчик. Ситовник мог спрятаться в миллионе мест. Понадобятся недели, чтобы проверить все норы и щели.

Он был прав. Просто мне не хотелось думать об альтернативе физическому обыску.

— Это может быть уловкой.

— Вот почему тебе было бы лучше остаться с другими.

Но в его голосе не было злобы. Если что и было, то благодарность за то, что я составил ему компанию.

— Я собираюсь подвести «Голубянку прекрасную» ближе. Я буду готов к атаке, но не буду включать барьер до последнего момента. Таким образом мы хотя бы выясним.

— Не нравится мне это.

— Это не имеет значения. Главное, что ты не должен стоять на месте, если дела пойдут плохо. Если я не смогу защитить себя, ты не поможешь. Вернись как можно быстрее к другим кораблям, и подумайте, что вы можете сделать вместе. Может быть, так вы поможете мне. Что бы ни было, хотя бы один корабль должен уцелеть, чтобы преследовать «Серебряные крылья». Это приказ.

— Договорились. После того, как Ситовник атаковал «Серебряные крылья», Портулак не выходила на связь, но…

— Она жива. Даже не смей в этом сомневаться.

Буквица позволил миногам подтянуть мёртвый трофей ближе к «Голубянке прекрасной». Я держал «Дальянс» на расстоянии десять тысяч километров. Корабль Буквицы был больше «Полуночной королевы», но не настолько, чтобы поместить её в свой трюм. Он шёл на псевдотяге и привёл оружие в боевую готовность, но держал барьер на низком уровне. Ещё десять миног выскочило из него, чтобы добавить намоточную тягу на случай, если понадобится закрыться щитом. Расстояние между кораблями сокращалось: сто километров, десять километров. Когда остался один километр, для меня они безнадёжно слились, как будто произошло столкновение.

Я заметил опасность немного раньше, чем увидел реакцию Буквицы. Или он замешкался, или его генератор барьера был не таким эффективным, как он намекал, поэтому, чтобы достичь рабочей мощности, ему понадобились доли секунды. Раскуроченное тело «Полуночной королевы», от которого уже, как я видел, отваливались плиты, взорвалось, разметав во все стороны осколки. Я сразу понял, что вижу фатальное разрушение корабля — накопившееся напряжение наконец разорвало труп «Полуночной королевы» в клочья. Через секунду я увидел истину. Корабельные потроха были лишь камуфляжем, который слетел после взрыва. Под ним лежал второй корпус — тёмный, гладкий, без единой царапины. Кинжал, спрятанный внутри кинжала.

Я закричал Буквице.

Было слишком поздно, чтобы уйти от удара. Буквица включил барьер, но обломки камуфляжной брони успели осыпать градом «Голубянку прекрасную», выбивая страшные воронки на её корпусе. Потом в корпусе нового корабля Ситовника открылись орудийные заслонки, превратив его в подобие ежа. Не меньше дюжины гамма-пушек высунули свои морды и сконцентрировали огонь на корабле Буквицы. Барьер отражал часть этой энергии, вспыхивая электрическим голубым светом, когда частота фотонов понижалась до оптического диапазона, сгущаясь в толстые, извивающиеся молнии, когда асимметрии поля омывали его. Он выдержал обстрел, несмотря на близкую дистанцию и уже полученные кораблём Буквицы повреждения. Миноги Буквицы открыли ответный огонь — вились вокруг вражеского корабля, высекали огненные дуги, когда их намоточные двигатели вспарывали пространство до костного мозга, кололи стробирующий барьер, которым Ситовник окружил свой корабль. Иногда, когда поле пропадало, их выстрелы достигали цели. Но повреждения от них были скромнее, чем я ожидал, — они отщипывали шелуху и не достигали жизненно важных органов.

Поскольку оба корабля не могли использовать псевдотягу в полной мере, они начали понемногу уходить из моей системы отсчёта, которая ускорялась. Их сферические барьеры сливались в гантель, стремясь приобрести форму с минимальной площадью.

Они напомнили мне древние морские корабли во время близкого боя, когда их снасти сплетались и связывали корабли так, что оставалось только драться на смерть.

Хрипящий голос без изображения приказал мне:

— Беги, Лихнис. Немедленно.

— Буквица… — начал я.

— Просто уходи, — сказал он. — Догони Портулак, верни её. Передай ей, что я совершил большую ошибку и сожалею об этом.

Я развернул «Дальянс» и рванул подальше от сражающихся кораблей. Консоль верещала о приближении моей гибели. Я прошёл половину пути до остальных шаттерлингов, когда один из сражающихся кораблей превратился в обжигающую точку света, которая распухла, пока не наполнила двойной пузырь барьера радужно-белым сиянием. Сияние прорвало границу пузыря и устремилось через дыру с яростью миниатюрной сверхновой. Было очевидно, что никакой корабль или часть корабля не могла выстоять против такой энергии. Буквица принёс себя в жертву, оказал очередную и последнюю услугу линии, которую так сильно любил. Он допускал ошибки и наживал врагов, ошибался в расчётах и оценках, но — по крайней мере, в моих глазах — в этот последний миг своей жизни он полностью искупил свои прегрешения.

Но он не убил Ситовника.

Сначала мы его не заметили: он замаскировался почти идеально и был маленьким, как прочие обломки, которые разлетались от огненного шара. Белена что-то заподозрил и полетел на «Ударном алмазе» проверить, дав клятву, что вернётся к погоне, когда удовлетворит своё любопытство.

Он обнаружил чёрное яйцо, обёрнутое в скорлупу барьера. Размер был не больше десяти метров. Казалось, у него не было никаких средств для активного полёта.

Это нас не ввело в заблуждение. Ситовник надеялся ускользнуть и дрейфовать в космосе, пока посчитает безопасным послать сигнал. Через тысячу, десять тысяч или пятьдесят тысяч лет он, может быть, ворвётся в атмосферу поселения какой-то другой части метацивилизации, отделённый временем и пространством от своих преступлений. Он попросит аборигенов спасти его, и они с радостью согласятся — даже если эта задача потребует максимального напряжения их учёных и сотен или тысяч лет. Такие мелочи не волнуют Ситовника, лишь бы его подобрали до того, как он пересечёт границу галактики.

Белена послал ему сигнал. Какой-то примитивный механизм вывел Ситовника из забытья.

Его лицо, которое увидели все преследующие шаттерлинги, лучилось радостью по поводу спасения. Ситовник произнёс на Языке: «Приветствую братьев по разуму из человеческой метацивилизации. Я…» Тут он запнулся самую малость, отыскивая в памяти чужое имя. «…Лихнис, шаттерлинг линии Горечавки, выбравшийся живым из засады, которую устроили для нашей линии. Я летел очень долго после того, как мой корабль уничтожили на околосветовой скорости. Я смиренно прошу вас помочь мне замедлиться до планетарных скоростей, чтобы я мог связаться с другими людьми, уцелевшими после этого гнуснейшего преступления. Моя спасательная капсула несёт астротеку, наполненную наукой и искусством миллионов цивилизаций. Я буду рад поделиться её содержимым с любым человеком, который способен мне помочь». Он сложил руки на коленях и проговорил: «Я с интересом ожидаю ваш ответ».

— Привет, Ситовник, — сказал ему Белена. — Вынужден тебя разочаровать, ты спал не так долго, как планировал. Немного меньше часа, если хочешь знать жестокую правду.

Должно быть, только в этот момент Ситовник посмотрел на хронометр в тесном пространстве своей капсулы. Он издал звук, напоминающий смешок, как будто признал, что мы сыграли с ним космическую шутку.

— Почти, — сказал он.

— Не думаю, что Лихнис будет в восторге от маленькой белой лжи, которую я от тебя услышал.

— Скорее всего.

Ситовник почесал ободок своего металлического глаза.

— Извини, Лихнис, если ты нас слушаешь. Я был вынужден. Не думаю, что после всего мне стоит представляться Ситовником каждому встречному.

— Я бы нашёл тебя в конце концов, — сказал я.

— Я не удивлюсь, зная твоё упорство. Но знаешь что? Я не остановил роботов, и я не думаю, что ты их остановишь.

— Зачем ты это сделал? — спросил я.

— По той же причине, по которой мы делаем всё остальное. Я верю в свою миссию. Дом Солнц значит для меня больше, чем дом Цветов. Дом Цветов — всего лишь одна деталь Содружества. Если его убрать, карточный домик не рассыпется. А на доме Солнц держится всё.

Тогда я спросил:

— Что такое дом Солнц?

— Вы сами угадали. Ещё одна линия, которая действует тайно, созданная Содружеством, чтобы гарантировать, что наша роль в исчезновении первомашин не станет известной. Кстати, хорошее название. — Он улыбнулся. — Да, я подслушивал разговор с Портулак.

— Она не говорила, что мы играли роль в чьём-то вымирании. Она просто сказала, что они вымерили.

— Да, она скрыла это от вас. На то были причины. Но печальная, грязная правда состоит в том, что мы ударили первомашинам в спину. Дали им отравленное вино, обрекли их на мучительную смерть, как призрачных солдат в «Дворце». На самом деле мы не хотели, чтобы все они умерли, но разве это нас оправдывает? Мы искали метод убить их, и неожиданно — ой-ой-ой — мы их убили.

Я занёс эту информацию в память для дальнейшей обработки, воспринял её разумом, но не сердцем.

— Как работает дом Солнц?

— Где Буквица? — внезапно спросил он.

— Буквица мёртв. Поэтому я задаю вопросы.

— Бедняга. Он старался, никто не спорит. Но оказался слабоват.

— Я жду ответа на мой вопрос.

Он вздохнул так тяжело, словно нёс на плечах мировую усталость.

— Дом Солнц был создан, чтобы поддерживать и охранять амнезию у линий, которую они предписали сами себе. Просто забыть о нашем преступлении против первомашин было недостаточно. Следовало активно предотвращать повторное открытие этого факта линией Горечавки и другими линиями, которые были замешаны. Вот этим мы и занимались. В течение пяти миллионов лет, с тех пор, как линии приняли решение стереть происшествие с первомашинами из своих коллективных летописей, мы сидели во тьме, ждали и наблюдали. Мы знали правду — кому-то необходимо доверить её. В наши обязанности входило следить за деятельностью линий и других цивилизаций высокого уровня и делать так, чтобы никто не мог разгадать ребус. В течение четырёх миллионов лет не имело большого значения, если бы кто-то узнал. Мы люди, нам пришлось бы смириться.

— Но потом появился машинный народ, — сказал я, — и всё изменилось.

— Что бы ты выбрал, Лихнис, мир или войну? Вот так всё было просто. Мы не могли препятствовать тому, что Бдительность собирает данные, но больша́я часть их открытий не вышла из их архивов. Потом пришёл ты, добился их благосклонности и получил опасные данные. Тогда мы поняли, что у нас нет другого выхода. Следовало уничтожить линию Горечавки на следующем слёте. Жестоко, а что делать?

— Затруднение было в том, что машинный народ уже знал.

— Не знал, а догадывался. Мы не должны были это знать, но если бы знали, то это бы ничего не изменило.

— Впрочем, вы не догадались, что Каденция и Каскад — агенты.

— А кто-то догадался?

— Ты меня понял. Ты знал о звёздной дамбе?

— О том, что они собираются её открыть? Нет, ни в малейшей степени. Но я знал об этой особенной дамбе. Мы должны были её мониторить вместе со всем остальным. А вот о том, что открывалка у Портулак, я не знал. — Он широко открыл здоровый глаз, заметив, что я не понимаю. — Прошло пять миллионов лет, Лихнис. Людям свойственно забывать, даже если они из всех сил стараются помнить. Мы рассеяли столько дезинформации, что сами поверили в какую-то часть. Мы думали, что открывалка была уничтожена несколько циклов назад или потеряна. Мы не подозревали, что она у линии, и тем более, что она уцелела после засады. Однако, роботы знали местонахождение. Знаешь, что это значит? — Не дав мне ответить, он придвинул к нам своё лицо, покрытое блестящей плёнкой пота, и сказал: — В линии сидят их шпионы с таким совершенным прикрытием, что их не обнаружил даже дом Солнц. Они читают наши секреты и знают о нас то, что даже мы не знаем. Например, что Портулак хранит открывалку. Если ты меня сейчас убьёшь, я не буду тебя осуждать. Но пойми: что бы ты про меня ни думал, нельзя подпускать «Серебряные крылья утра» к звёздной дамбе.

— Мы сделаем то, что в наших силах, чтобы не допустить этого.

— Ты не понимаешь. Даже Портулак вряд ли понимает, хотя она знает больше. То, что она тебе сказала, что первомашины заперты внутри…

— Да?

— Это не вся правда.

— Наше терпение на исходе, — сказал Горчица.

— То, что та штука является звёздной дамбой, — это правда. Но её построили не только в качестве тюрьмы для роботов. Неужели вы думаете, что мы бы не нашли способа их уничтожить, если бы согнали их в такой ограниченный участок космоса? Мы бы ударили из гомункулярного оружия и превратили их в комок расплавленного шлака.

— Я подозревал это, — сказал я.

— Внутри той звёздной дамбы нет первомашин. Они в каком-то другом месте. Там также нет умирающей звёзды. Там находится дверь, вход, отверстие. — Ситовник облизал бледным языком бескровные и бледные, как у змеи, губы. — Его сделали приоры ещё тогда, когда мы в виде беспозвоночных плавали по океанам кембрийского периода. Они взломали проблему причинности и нашли метод открыть червоточину настолько большую, что через неё можно пропускать макроскопические объекты, игнорируя барьер для информации. То, о что разбились наши слабые попытки.

— Не возможно «взломать» проблему причинности, — возразил я. — Она встроена в глубокую структуру реальности.

— Они нашли метод, Лихнис, поверь мне. Их устраивала релятивистская скорость межзвёздных полётов, как нас. Облёт галактики за двести тысяч лет? Вообще-то, это не долго, если учесть общий темп жизни. Но лететь к Андромеде или к какой-нибудь галактике Местной группы — это другое дело. Миллионы лет. Чёрт, мы говорить научились шесть с половиной миллионов лет назад.

— Срок, чтобы добраться до Андромеды и вернуться.

— Всего лишь. Даже на второе путешествие не хватит, если мы вдруг захотим. Приоров это не устраивало, поэтому они соорудили червоточину между галактиками. С тех пор, как они исчезли, она висела там и была в рабочем состоянии, хотя ей никто не пользовался. В эпоху первомашин никто даже не понимал, зачем она. Только когда они исчезли, была раскрыта сущность этой конструкции.

— А первомашины не могли с помощью неё сбежать в Туманность Андромеды?

Мой вопрос вызвал у него улыбку.

— Близко, но не точно. Они добрались туда своими силами, на околосветовой скорости. Речь идёт о горстке выживших, как ты понимаешь. Длительное время тот факт, что некоторые сбежали, что линии не смогли их выследить и добить, — потому что беглецов надо было уничтожить, несмотря на то, что большинство погибло не в результате злого умысла, — не имел значения. Они направлялись к Андромеде. Мы не могли их догнать, с другой стороны, они нам больше не угрожали. Пусть летят. Наша галактика остаётся нам. Пусть забирают себе другую. Никто не ожидал, что он выживут, расплодятся и начнут что-то делать.

— Отсутствие, — сказал я.

Ситовник мрачно кивнул.

— До этого мы воспринимали роботов как далёкую угрозу. Они не заявляли о своём существовании, и, с точки зрения остальной галактики, Туманность Андромеды была необитаемой. Когда появилось Отсутствие, мы поняли, что история начала новый виток.

— Так что же представляет собой Отсутствие?

— Признак того, что червоточину снова включили. С того момента дом Солнц вынужден был воевать на два фронта. Мы должны были ограждать современный машинный народ от сведений о нашем преступлении, и мы должны были как-то подготовиться к тому, что выжившие первомашины вернутся домой. Мы не могли выключить червоточину, так как очень плохо разбирались в её работе. Но у нас хотя бы была звёздная дамба — наш последний и единственный рубеж обороны. К счастью, его было достаточно. Мы были уверены, что никакая сила не способна вырваться из этой клетки. Если звёздная дамба может удерживать огонь сверхновой, то никакое оружие, известное нашей науке, не может пробить её. И она держалась. После появления Отсутствия ничто через неё не прорвалось.

— А теперь?

— Подумай сам, Лихнис. Каденция и Каскад хотят получить открывалку, чтобы пустить первомашин в нашу галактику. По этой причине жизненно важно помешать им. Мы столкнёмся не с кучкой разъярённых роботов, которых держали в клетке пять миллионов лет. Их количества хватит на целую галактику, и они только и ждут, чтобы хлынуть сюда. Ах да, и не стоит надеяться, что они придут с мирными намерениями.

— Мы сделаем всё, что сможем, — сказал я.

— Но ничего такого, что угрожает Портулак.

— Ты был готов убить Портулак, но это не повлияло на результат.

— Лихнис, у меня был один корабль, а у вас четыре. Но какое мне дело? Сейчас они ваша проблема, не моя. Я рассказал всё, что знаю. Не потому, что меня волнует ваше отношение ко мне, а потому, что я хочу объяснить вам, насколько важно остановить «Серебряные крылья». Я закончил. Я всё сказал. Можете убить меня.

— Похоже, ты сдался, — сказал Горчица.

— А что мне делать? Даже с барьером моя капсула недолго выдержит одновременный огонь всех ваших кораблей.

Горчица пожал плечами и сказал:

— Пожалуй, ты прав.

— Я бы предпочёл кончить это побыстрее. Я уйду в забытье, чтобы ничего не чувствовать. Делайте со мной, что хотите.

Горчица кивнул.

— Так и поступим.

Ситовник потянулся в сторону к пульту. Зажужжали зажимы, вжимая его в кресло. Он привязал себя, как для электросудорожной терапии. Потом его скрыл красный кокон стаза.

— Мы можем бросить жребий, если хочешь, — сказал Горчица.

— Насчёт того, кому его убивать? — спросила Пижма.

— Кто должен притащить его на Невму. Один из нас должен прекратить погоню и вернуться. Он утверждает, что рассказал всё, но будет глупо верить ему на слово.

— Я согласен, — сказал я.

— Не подумайте, что я не хочу преследовать их, — сказал Щавель, — но «Метель» на пределе. Я буду бесполезен, если у «Серебряных крыльев» есть резерв мощности.

Он бросил взгляд на Лебеду, которая была на его корабле, — та никак не показала, что она против.

— Кто-то должен вернуться, — сказал я. — Щавель подходит. Тем, кто не хочет участвовать в погоне, я предлагаю скользнуть на «Метель» в ближайшее время. Откровенно говоря, я думаю, что будет лучше, если вы все уйдёте. «Дальянс» такой же быстрый, как остальные корабли. Вам нет нужды тащиться через полгалактики.

— Мне хочется довести дело до конца, — сказала Пижма.

— Мне тоже, — присоединился Белена после недолгого размышления.

— Тогда я отвезу Ситовника на Невму, — сказал Щавель. — Один из нас должен вернуться и поставить в известность остальных о том, что здесь произошло. Они не могут полностью доверять передаче, но, если я явлюсь во плоти и расскажу, думаю, они поверят. — Он остановил взгляд на мне и сказал: — Я обелю Портулак, Лихнис. Тебя тоже, конечно. Все маловеры поймут, что они ошибались.

— Однажды она сама скажет им. Удачи, Щавель. Вернись на Невму. Укрепи нашу линию. Скорее всего, мы расстаёмся надолго. Но мы остаёмся Горечавками. Рано или поздно ты сможешь отправить нам весточку.

— Я в этом не сомневаюсь.

— В каком-то смысле я тебе завидую, — сказал я.

— Уже скучаешь по поющим дюнам Невмы?

— Не совсем. Я бы много отдал, чтобы посмотреть на рожу Ситовника, когда его достанут из стаза. Особенно если в первую очередь он увидит Волчник, которая точит ножи.

### Глава 40

За окном вид отсека с белыми стенами был неподвижным, как рукописная картина. Временами я замечала движение на грани восприятия, но вскоре поняла, что не стоит верить глазам. При таком коэффициенте сжатия времени Гесперу нужно было провести много часов неподвижно, чтобы я его заметила. Не было оснований считать, что Геспер ещё рядом. Если камера не передаст мне управление, а мне не удалось добиться этого до сих пор, то я, скорее всего, умру здесь.

Эта мысль пробегала тысячный или десятитысячный круг в моей голове, когда автомат камеры спокойно сообщил мне, что приближается переход в нормальное время. «Коэффициент стаза сто тысяч и понижается, — сказал он. — Десять тысяч и понижается. Стабильность поля оптимальна».

Стаз ослабел до тысячи, ста, десяти и отпустил меня. Зажимы раскрылись, так что руки и ноги могли двигаться. Я пошевелила головой. В шее и спине было такое ощущение, как будто они подверглись кальцинозу. Я не люблю стаз.

Дверь распахнулась, и моё лицо обдал наружный воздух. Кресло выехало из камеры. Разминая конечности, я встала на ноги, опираясь на спинку кресла. Я покинула отсек меньше, чем двадцать четыре часа субъективного времени назад. Если коэффициент стаза был миллион в течение всего времени моего заключения, на барже прошло добрых три тысячи лет. Я проковыляла до стены и погладила белую поверхность с нелепым ожиданием почувствовать толстый слой пыли. Мои пальцы остались чистыми. Каждая деталь в отсеке блестела свежестью, как только что изготовленная.

«Геспер, — хрипло позвала я, потом прочистила горло и повторила: — Геспер, это Портулак. Я вышла».

Ответа не было. Я вдохнула древний, неподвижный воздух. Его атомы не попадали в человеческие лёгкие три тысячи лет.

Что-то привлекло моё внимание в соседнем помещении. Я увидела это через дверной проём — мелькание цвета и стекла. На нетвёрдых ногах я вышла из помещения, где стояли камеры. Я обнаружила приготовленный мне белый стол с придвинутым белым стулом. На столе был завтрак: стакан свежевыжатого апельсинового сока, круассан на блюдце, кофейник и чаша с фруктами. В вазе стояли цветы. На столе лежал сложенный белый лист, наверное, меню. Я тронула круассан — он был ещё тёплым. Я понюхала кофе — оно было тёмным и крепким, именно таким, какое я люблю, и обжигающим. Я отодвинула стул и села, наслаждаясь тем, что дала отдых своим дрожащим ногам. Я налила немного кофе в белую фарфоровую чашку и поднесла к носу, вдыхая аромат прежде, чем выпить. Я оторвала кусок круассана и запихнула в рот. Проведя один день в камере стаза, я чувствовала зверский голод. После первого куска никакая сила не могла меня остановить. Я доела круассан и съела три фрукта. Я выплеснула в глотку сок и выпила две чашки кофе. Только после этого я раскрыла жёсткую белую карточку. Внутри был текст, написанный красивыми золотыми буквами. Почерк был очень изящным, но слишком правильным для человека. Там была подпись Геспера, хотя я и без неё поняла, кто автор.

Он извинился, что не может быть со мной в день моего выхода из стаза. Его задержали неотложные дела. Он приказал механической прислуге приготовить завтрак к моменту, когда должно закончиться время стаза; он полагает, что завтрак пришёлся мне по вкусу, по крайней мере, насколько он может судить. В то время, когда он отдал этот приказ, писал он, до моего планового пробуждения оставались сотни лет — но он был уверен, что роботы выполнят приказ с той точностью, которой он требовал.

«Я не могу быть уверен, что буду в живых в тот момент, когда вы будете читать это письмо, — писал Геспер. — Если я выживу, вы найдёте меня на мостике «Серебряных крыльев» за каким-нибудь занятием. Скорее всего, я буду очень рад вас видеть, но обстоятельства требуют, чтобы вы пришли ко мне, а не наоборот. Перед этим я прошу вас заглянуть в трюм баржи. Я уверен, что его содержимое объяснит вам многое. Перед тем, как покинуть баржу, вы должны оценить риски. Если всё будет хорошо, вы увидите множество золотистых нитей, идущих из грузового отсека. Если вы пойдёте по ним, они приведут вас ко мне. Если нити будут только белые, то вас поджидает опасность. Если будут золотистые и белые нити, я советую вам остерегаться. Используйте скольжение, только если у вас нет другой возможности». Дальше он добавил, как будто эта мысль только что пришла в голову: «Я дал задание синтезатору изготовить пригодный для вас скафандр. Я уверен, что он вас устроит. Я жду момента, когда мы сможем возобновить наше знакомство. Остающийся вашим другом Геспер».

«Спасибо», — тихо сказала я.

Я закончила завтрак. Затем я опорожнила мочевой пузырь, помылась и приказала синтезатору сделать мне новую одежду. Только после этого я начала искать другие знаки, которые он мне оставил.

Скоро я нашла одну из нитей. Я отправилась за скафандром, шла по коридору и наткнулась на препятствие, которого раньше не было. Канат толщиной с руку выходил из одной стены и входил в другую на высоте груди. Он был белым и гладким, как сосулька. Но то, как был расщеплён материал стены в месте его вхождения, говорило, что он вряд ли является частью систем баржи. Вскоре я нашла ещё одну белую ветку, которая проходила через пол и расщеплялась надвое. Одна ветка ныряла в пол, другая змеилась по стене и уходила в потолок.

Страх сжимал мои внутренности, но я шла дальше. В следующем большом помещении белые и золотистые канаты сплелись в запутанный узел. Канаты пронизывали всевозможные поверхности, висели в воздухе, как мерзкая паутина. Мне пришлось продираться через эту чащу. Канаты были жёсткими. Некоторые белые канаты обвивали золотистые — как лоза держится за ствол. Было и наоборот. Хотя обстановка была полностью неподвижной, у меня возникло впечатление, что я вижу титаническую борьбу.

Везде было одно и то же. В некоторых отделах баржи доминировали белые канаты, в других золотистые. На разных критических участках они сражались за власть. Во многих местах канат резко обрывался, видимо, был отрезан. Я вспоминала, как Каденция выпускала усики из своих ран, чтобы присоединиться к какой-нибудь полезной системе баржи и обмануть меня. Похоже, я увидела нечто подобное, но в намного большем масштабе.

Я вспомнила совет Геспера заглянуть в грузовой отсек баржи. Если бы он не сказал, я бы даже не подумала туда идти, потому что память твердила, что он пуст, как весь этот древний корабль. Но сейчас, когда он заронил в моё сознание эту мысль, меня толкало вперёд какое-то тёмное побуждение, как лунатика влечёт к цели, известной только его подсознанию. Идти было всё труднее — плотность канатов удваивалась и утраивалась, так что мне приходилось протискиваться через узкие щели между ними. Некоторые отделы баржи они покинули, за некоторые сражались. Очевидно, грузовой отсек имел первостепенную важность.

В конце концов лес расступился — похоже, я попала в центр бури — и я нашла окно в толстой переборке, ведущее в трюм. Обычно там было темно, но сейчас его озарял непостоянный свет с оттенками голубого и фиолетового. Я осматривала трюм, жмурясь от ярких вспышек. Он точно не был пустым. В центре его, занимая бо́льшую часть длины, была подвешена машина, которую я сразу узнала, хотя никогда не видела. Она состояла из восьми сфер латунного цвета, соединённых вместе, как будто их нанизали на шампур. Каждая сфера имела диаметр примерно сто метров и блестела, как зеркало. На них не выделялось никаких деталей.

Я смотрела на одноразовую открывалку. Её поддерживали собственные леваторы, чтобы она не упала под действием гравитации баржи. Кроме того, она генерировала барьер — его восемь сферических пузырей сливались в гофрированную сосиску. Я видела дрожащую плёнку барьера по мерцающим там и сям разрядам, которые формировали меняющиеся цветные разводы, как нефть на воде. Вокруг открывалки в воздухе висели пушки, увеличенные версии энергетического пистолета, который был изготовлен синтезатором по моему заказу. Они были нацелены на барьер. От каждой шёл золотистый канат в нервную систему, которой Геспер опутал внутренности отсека.

Тогда я поняла, что я всегда знала то, что открывалка находится в барже. Когда я выбирала, в каком корабле спрятаться, мной управляло подсознание. Оно сообразило, что роботы побоятся атаковать баржу, если заподозрят, что открывалка в ней. Если я знала об открывалке, то я знала и о звёздной дамбе, которой она соответствует. Следовательно, на том уровне сознания я знала и про своё участие в уничтожении первомашин задолго до того, как мне рассказали.

Я ходила по барже, пока не нашла область, где золотистые нити Геспера имели явный перевес. Там я нашла скафандр рядом с синтезатором большой ёмкости. Геспер хорошо постарался — скафандр сидел на мне идеально, и, хотя я надевала скафандр очень давно, воспоминания быстро вернулись.

— Здравствуйте, Портулак, — сказал шлем и зажёг значок состояния. — Я бы поговорил с вами раньше, если бы мог найти дорогу в ваш череп. Я надеялся, что рано или поздно вы найдёте скафандр.

Я улыбнулась. Несмотря на все мои страхи, несмотря на то, что я не была уверена, что когда-либо увижу Лихниса или другого шаттерлинга, мне было приятно услышать его голос.

— Вы в порядке.

— Я полагаю, вы тоже.

Его ответ показался мне уклончивым.

— Простите, что держал вас так долго в забытьи, но я был уверен, что это в ваших интересах. Не было совершенно никакого смысла пребывать в сознании в течение всего путешествия, даже если бы это было возможно. После нападения Ситовника…

Он говорил о событиях, случившихся тысячи лет назад. Для меня они были вчера.

— Что произошло?

— Он потерпел поражение.

— В попытке убить меня или в попытке замедлить «Серебряные крылья»?

— Он не выполнил ни одной из этих задач. Ситовник столкнулся с отпором более сильным, чем ожидал. Его подбили, он отстал и подошёл к другим кораблям. Потом было сражение, в ходе которого, к несчастью, был уничтожен корабль Буквицы. Я узнал это позже от Лихниса.

— Вы связывались с Лихнисом?

— Это было давно, но я имею все основания считать, что он жив. Его корабль, «Дальянс», следует за нами по пятам с тех пор.

— А другие?

— Все они ушли, Портулак. Остался только «Дальянс». Но Лихнис жив, я уверен. Должно быть, он в забытьи и ждёт сигнала, что ситуация у нас изменилась. Очень скоро он его получит.

— Где мы?

— Приближаемся к звёздной дамбе. Мы путешествовали шестьдесят две тысячи лет, если считать от Невмы.

Это был мой самый длинный полёт за все циклы с тех пор, как я покинула Золотой Час. Хотя я догадывалась, каким будет ответ, он всё равно вызвал деморализующее душевное потрясение. Люди не приспособлены к таким приключениям — мы эволюционировали в среде, где приходилось рыскать в радиусе нескольких километров от родной деревни, в пределах одного часового пояса и под стабильными созвездиями.

— Вы написали, что может быть опасно искать вас, — сказала я.

— Думаю, можно попробовать. Будьте осторожны, но в меру. Система скольжения в данный момент безопасна. Я оградил её. Идите на мостик. Нам надо многое обсудить.

Не без содрогания я вышла из баржи. Я оказалась снаружи в первый раз после сражения между Каденцией и Геспером. Я не могла отделаться от страха, что увижу её отрезанную конечность, которая ползёт по полу, подтягивая себя с помощью тонкой серебристой ниточки. Но по времени корабля после этого происшествия прошли тысячи лет.

Я осмотрелась кругом. На первый взгляд, в грузовом отсеке ничего не изменилось — громадное помещение, стены и потолок которого маячили на расстоянии несколько километров, легко способное проглотить белую баржу с её собственным грузовым отсеком. В этой обстановке она казалась крохотной. Все корабли, которые я видела, были покрыты множеством белых и золотистых прядей, которые сплетались в толстые, фиброзные ковры. Очертания кораблей были скруглёнными, бесформенными, как у строений, засыпанных листвой. Канаты заползли на каждую поверхность, скрыв её настоящую форму. Даже белую баржу сейчас было трудно различить. Золотисто-белые заросли покрыли старый корабль, разветвляясь с устрашающей сложностью и протыкая её почти невидимый корпус в сотнях мест. Люк, через который я вышла, был одним из немногих чистых мест; его окружал широкий забор золотистых канатов, которые оттесняли белые и образовывали как бы плетёный туннель, проход через пол леса.

— Я вижу, вы не сидели без дела, — сказала я.

— Надо было чем-то занять время.

Я вышла из баржи в грузовой отсек и подошла к ближайшей камере скольжения. Эта часть корабля сохранила свой вид — если не считать редких золотистых канатов, стенки и поверхности были прежними. Пульт управления показывал готовность. Я скомандовала перебросить меня вверх по кораблю, скользнула за мгновение ока, прошла из одного конца зала в другой по мосту рядом со многокилометровой шахтой, которая шла вертикально. Машины, похожие на наковальни, которые обычно ездили вверх-вниз по шахте, сейчас стояли, опутанные плотной золотисто-белой паутиной.

Я коснулась другого пульта и достигла мостика.

— Я позаботился об атмосфере, — сказал Геспер. — Вы можете снять шлем.

До этого момента я не была уверена, что он жив и что его голос, который я слышала, не был имитирован Каскадом.

Но Геспер всё ещё был жив — в некотором смысле. На мостике сидело два робота примерно друг напротив друга. Каскад находился слева от меня, его голова и туловище были соединены со стеной. Геспер аналогичным образом утвердился с другой стороны. Оба робота потеряли конечности — точнее, пустили столько отростков из своих тел, что конечности потеряли свою первоначальную форму и размножились. Каскад превратился в многоногую морскую звезду с человеческим телом и головой в центре, Геспер стал звездой, которая испускает золотые лучи во все стороны. Их конечности там, где выходили из тела, были по толщине как сустав руки или ноги и дальше утончались до диаметра канатов, которые я уже видела. Канаты расходились от роботов, сплетаясь вместе в тех местах, где соприкасались. Это было покрывало, сотканное из белых и золотых нитей. Я попробовала проследить глазами, куда идёт какой-то канат, но бросила — рисунок был слишком сложным. Однако, я не сомневалась, что большинство канатов, если не все, выходит из этой комнаты. Здесь находился нервный узел. Своими разросшимися телами роботы охватили все критичные системы «Серебряных крыльев» и груза. Похоже, они поглотили и преобразовали тысячи или даже миллионы тонн материала. Они переварили ткань корабля, чтобы использовать её для своих целей.

— Снимите шлем, — ещё раз посоветовал Геспер. — Опасности нет, а говорить без него легче.

Я послушалась. Скафандр не дал бы мне отсоединить шлем, если воздух не пригоден для дыхания, но слова Геспера придали мне уверенности.

— Долго вы живёте в таком состоянии?

— Некоторое время.

— С тех пор, как засунули меня в камеру?

Он улыбнулся — ещё не потерял этой способности.

— Нет, я пришёл в неподвижность намного позже, шестьсот лет назад. Длительное время я оставался в той форме, которую вы знали. Когда вы ушли в забытьё, я направил свою энергию на то, чтобы снова захватить управление кораблём. В течение многих лет это было единственным способом избегать боевых и следящих машин, которые искали меня по приказу Каскада. Однако, он боялся трогать баржу. Это навело меня на мысль о том, где находится открывалка. После этого найти её точное местоположение не составило труда — всего лишь несколько столетий спокойных поисков.

— Она всё время была здесь? Я могла на неё наткнуться?

— Её скрыли за камуфлирующим барьером. Издалека вы бы просто увидели пустой трюм. Вероятно, вы заглядывали туда не раз в далёком прошлом.

— Вероятно, — повторила я с сомнением.

С той же вероятностью моё подсознание, которое знало хранящийся в трюме секрет, заставляло меня избегать этого места.

— Я пытался обезвредить открывалку, но быстро понял, что она хорошо защищена. Кто-то вложил в защиту массу изобретательности и ресурсов. Прекрасная работа.

— Это была я? Да?

— Скорее всего.

Я отругала себя чуть слышно.

— Что вы пробовали?

— Всё, что можно придумать. Ничего не сработало. Как вы, возможно, заметили, я пытался вызвать перегрузку барьера с помощью концентрированного потока энергии. Шансы на успех не велики. Это было просто одним из вариантов. Я бился над этим триста семьдесят лет.

— Что с кораблём? — спросила я. — Кто им управляет сейчас?

— Никто. После столетий примитивного выживания я решил, что пришло время взять власть. Каскад был силён, но и я не простой человек-машина, которого он ожидал встретить. Постепенно я его измотал. Я вторгался в его разум, срывая слои интеллекта один за другим. В течение столетий я свёл его к машинному эквиваленту овоща, набору рефлексов. Я не смог бы добиться этого без даров Вальмика.

Я посмотрела на неподвижного белого робота в другом конце комнаты.

— Что происходит сейчас?

— Я сражаюсь с противником без разума. Но у него осталась сила и хитрость. До того, как я лишил его разума, он предпринял меры, которые я не могу отменить. Текущий курс корабля фиксирован, изменить его нельзя.

— Вы можете как-то перебороть его?

— Именно этим я занимался безуспешно сотни лет. Он оказался умнее среднего робота, Портулак. Скорее всего, он предвосхитил то, что я в конце концов овладею его разумом.

— Я могу взять энергетический пистолет и застрелить его прямо сейчас.

— Бесполезно. Даже после этого курс корабля останется фиксированным и мне придётся сражаться с оставшимся телом Каскада.

— Сколько до звёздной дамбы?

— Сейчас мы очень близко, расстояние меньше светового месяца. Я предполагаю, что открывалка скоро сработает. Вы можете наблюдать за дамбой, если желаете.

Не дожидаясь моего ответа, Геспер вызвал на главный дисплей изображение. Дисплей был опутан белыми и золотистыми верёвками, но его поверхность была чистой. Со стороны кормы я увидела рой звёзд, свет которых был смещён в голубую сторону, и большое круглое чёрное пятно в его центре. Сколько ни смещай изображение звёздной дамбы в голубую сторону, оно останется чёрным.

— Это она?

— Трансляция в реальном времени, — подтвердил Геспер.

Чёрный круг и россыпь красных значков вокруг него.

— Что это за штуки? Планеты?

— Корабли и оборонительные сооружения. Они ждут нас. Когда наши цель и намерение стали очевидными, линия Горечавки оповестила близлежащие цивилизации, что надо оборонять звёздную дамбу.

Меня больно кольнула обида, хотя я понимала, что у линии не было другого выхода.

— Сколько форы они получили?

— Чуть больше шестидесяти лет. Времени хватит, чтобы скоординировать ближайшие системы и вызвать корабли линии, находившиеся неподалёку. Это нас не остановит, Портулак.

— Насколько вы в этом уверены?

— Очень уверен. Сейчас я знаю, на что способен ваш корабль. Я видел, как он взорвал корабли Горчицы, Лебеды и Лабазника, потом врезал Ситовнику, чей корабль имел вооружение более мощное, чем остальные корабли, но ничего не добился. С тех пор нас преследовало три корабля: «Дальянс», «Ударный алмаз» и «Хроматическая аберрация». Сейчас остался только «Дальянс». Другие корабли пытались нас замедлить, но «Серебряные крылья» их легко перестреляли. Они причинили минимальный ущерб, который легко устранить. Согласно тому, что мне известно о линии обороны, вероятность, что они нанесут нам повреждения — не говоря о том, чтобы остановить, — очень мала. Будет бессмысленная бойня.

— Возможно, вы ошибаетесь и есть замаскированные корабли, которые ждут часа, чтобы прыгнуть на нас.

— Возможно, они есть. — Геспер колебался. — Я осмелился сделать кое-что, Портулак. Надеюсь, вы не рассердитесь.

— После того, как вы продержали меня в камере три тысячи лет? В самом деле, на что мне сердиться?

— Я послал сообщение обороняющимся. У меня достаточно власти над «Серебряными крыльями», чтобы это сделать. Я объяснил нашу ситуацию — что мы являемся невиновными заложниками и не можем влиять на курс и скорость нашего корабля или запретить ему отвечать на выстрелы. Я послал им графические доказательства. Я показал им, что никакая группировка их сил не способна остановить нас и что в лучшем случае они потеряют массу кораблей и разумных существ. Я предложил им увести все корабли с пилотами и использовать только автоматические огневые точки, чтобы свести к минимуму потери.

— Они приняли сообщение?

— Я не получил ответа. Также я не заметил изменений в расположении боевых единиц. Я уверен, что они получили моё сообщение, но решили не реагировать.

— Можно догадаться почему. Они считают, что сообщение послали Каденция или Каскад, пытаясь отговорить их от сражения, которое может быть успешным.

— Извините, Портулак. Это всё, что я мог сделать.

— Я могу поговорить с ними.

— Я не думаю, что это что-то изменит. Подделать ваш голос и лицо точно так же легко.

— Всё равно я хочу попытаться.

— Тогда говорите.

— Сейчас?

— Чем раньше они уйдут из зоны обстрела «Серебряных крыльев», тем меньше потеряют. Они не способны остановить нас. Хотя бы меньше крови будет на наших руках. — Он ободряюще улыбнулся. — Говорите, Портулак. Может быть, у вас получится то, что не получилось у меня.

— Я не знаю, с чего начать. Обычно, когда я обращаюсь к цивилизации, я сначала поверхностно знакомлюсь с ней. Например, ходят ли они на двух ногах, дышат ли воздухом, и тому подобное.

— Ну, в этот раз вам придётся обойтись без этих удобств. Самое большее, на что вы можете надеяться, — что они понимают Язык. Если бы не понимали, то не среагировали бы на оповещение Горечавки.

— Ну, ладно.

Я прочистила горло, потому что, несмотря на завтрак, чувствовала там сухость.

«Говорит Портулак. Я шаттерлинг линии Горечавки. Я полагаю, вы уже получили сообщение от моих братьев и сестёр. Возможно, вы уже получили сообщение от моего друга Геспера. Я хочу вас заверить, что всё, что вы слышали — правда. Этот корабль несёт открывалку на борту и нацелен на вашу звёздную дамбу. Если открывалка в рабочем состоянии, всем нам очень не повезло — людям, постлюдям, любой органической разумной жизни, входящей в метацивилизацию. Таковы обстоятельства. Вы правильно делаете, что пытаетесь остановить нас, — если бы я знала, как это сделать, я бы сама вам рассказала. Но это сражение вы не можете выиграть. Пожалуйста, поверьте тому, что сказал Геспер, — вы будете швырять машины и людей против объекта, который не возможно остановить. Если у вас есть какое-то мощное секретное оружие — десять тысяч кораблей линии, которые сбросят камуфляж и откроют огонь из гомункулярного оружия — тогда используйте это оружие. Если нет, я умоляю вас увести все корабли с пилотами от звёздной дамбы на безопасное расстояние».

Я замолчала. Геспер кивнул.

— Хорошо, Портулак. Вы выступили весьма убедительно.

— Но они вряд ли послушаются, да?

— Будем надеяться.

Я разгладила пальцами свои волосы, которые спутались под шлемом.

— В конце концов, какая разница? Если мы достигнем звёздной дамбы, количество людей, которых мы убьём, будет незначительным по сравнению с жертвами войны с первомашинами после того, как они вырвутся.

— Именно этот вопрос я считаю наиболее важным и хочу обсудить с вами в первую очередь.

— Я думала, вы хотите, чтобы я убедила защитников отступить.

— Это сражение будет лишь прелюдией к последующим ужасам. Как вы сказали, если мы откроем звёздную дамбу, если первомашины имеют враждебные намерения, то даже потеря целой цивилизации будет мелочью.

— У них должны быть враждебные намерения. Как вы поступили бы на их месте?

— Месть присуща биологическим существам, как я уже объяснял.

— Объясните это Каденции и Каскаду. Их намерения, насколько я могу судить, больше всего походили на месть.

— Не спорю.

— Что вы хотите мне сказать, Геспер?

— Что я могу остановить этот корабль в любой момент. — Он остановился, давая мне время переварить услышанное и обдумать последствия, наблюдая за мной своими опалово-бирюзовыми глазами, пока не решил, что я готова к продолжению. — Я не полностью управляю «Серебряными крыльями». Я не могу повернуть их или затормозить, прекратить огонь по дружеским объектам. Но я могу уничтожить их вместе с открывалкой. Я имею достаточный контроль над белой баржей, чтобы вызвать скачок мощности в её двигателе. Как мы уже обсуждали много столетий назад, «Серебряные крылья» не способны сдержать такой выброс энергии.

Я могла сосредоточиться только на технических деталях его предложения, но не на грубой эмоциональной сути.

— Открывалка защищена барьером. Она уцелеет?

— Сомнительно. Силы барьера хватит, чтобы отразить выстрел, но не энергию, которая выделяется при взрыве двигателя.

— Другого способа нет, правильно?

— Никакой внешний объект не может нас остановить. Только мы сами.

В моей голове промелькнули все варианты, которые мы уже попробовали или отбросили.

— Мы можем покинуть корабль и взорвать двигатель на расстоянии?

— Боюсь, я не в состоянии покинуть корабль. Нужно слишком много времени, чтобы изменить мою форму, а как раз времени у нас мало.

— Простите.

— К сожалению, вы тоже не можете покинуть корабль. Я не могу ни отключить ширму в грузовом отсеке, ни заставить дверь открыться. Вы можете выйти в скафандре через пассажирский шлюз, но без корабля долго не проживёте.

— Ничего. Всё равно я не бросила бы вас одного.

— Вы очень добры, Портулак.

— Что для этого нужно? Вы должны подготовить что-то?

— Нужно лишь ваше слово. Прикажите, и корабль перестанет существовать.

— Вам не следовало будить меня. Надо было просто взорвать корабль.

— Вы достойны того, чтобы решать свою судьбу.

Я замолкла, понимая, что он прав. Каждую дорогу в своей жизни, начиная с того момента, когда мадам Клейнфельтер убрала ингибитор роста из моего предплечья, я выбирала самостоятельно. Как ни глупо обижаться на то, что мне не дают выбрать смерть, именно обиду я бы почувствовала, если бы мне не дали права выбора.

— Надеюсь, я на вашем месте оказала бы ту же самую любезность вам. Мы разумные существа. Мы её достойны.

— Я чувствую, что вы приняли решение.

Я чувствовала скорее усталость, чем печаль.

— Какие у нас есть варианты? Всё просто. Мы перепробовали всё. Вы не можете нас замедлить. Оборонительная линия нас не остановит. Линия Горечавки нас не остановит. Шаттерлинги пытались и потерпели неудачу, хотя мы не в том положении, чтобы жертвовать хотя бы одним шаттерлингом. Я стану ещё одной жертвой, но ведь это малая цена, не так ли? Я не понимаю, зачем мы это обсуждаем. Жизнь одного человека и жизнь одного робота, чтобы предотвратить галактическую макровойну между механическими и органическими существами? Я не должна колебаться. Я должна была сразу согласиться, а не болтать попусту.

— Я думал, что вы захотите послать прощальное сообщение Лихнису. Его корабль будет хранить запись вашего сообщения до его пробуждения.

— Спасибо.

— Можете начать, когда хотите, Портулак.

Теперь от меня требовалось меньше, но слова выходили с ещё большим трудом.

«Это Портулак. Ты следовал за мной так далеко, и я не знаю, как выразить мою благодарность. Мне жаль Буквицу и других шаттерлингов. Мы сделали всё, что могли, но этого было недостаточно. Я собираюсь уничтожить «Серебряные крылья», это единственный выход, мгновенный и безболезненный. Прекрасная смерть, чистая и яркая. Поверни назад и найди линию, Лихнис. Скажи речь на моих похоронах, построй мне мемориал, а потом продолжай жить. Я люблю тебя и всегда буду любить».

Геспер опустил лицо.

— Выполнено. Сигнал отправлен. Вскоре «Дальянс» его получит.

— Вы уверены?

— На сто процентов.

Я снова посмотрела на дисплей, где был чёрный круг звёздной дамбы и белые значки бесполезной линии обороны, которую мы скоро пробьём. Не было смысла спрашивать, произошли ли изменения. Моё сообщение до них не дойдёт, а если дойдёт, то времени на подготовку будет в обрез.

— Я не думаю, что есть смысл оттягивать. Чем дольше мы ждём, тем больше вероятность, что открывалка сработает.

— Она может сработать. Но у меня есть предложение. Вероятность, что вы переживёте выброс энергии, не велика, но она увеличится, если вы войдёте в стаз. Если удача вам улыбнётся, ваша камера уцелеет.

— Старая добрая удача. Воодушевляет, ничего не скажешь.

— Я не хочу переоценивать ваши шансы.

— Я поняла, Геспер. А как вы оцениваете собственные?

— Мало обещающие, честно говоря. Но это ничего не меняет. Если бы мы поменялись местами, я верю, что вы бы потребовали от меня сделать всё, что в моих силах, чтобы выжить, даже если бы вероятность выживания была крохотной.

Я не могла с этим спорить.

— Я вернусь в баржу. Я сама могу настроить камеру стаза.

— В этом нет смысла. Чтобы увеличить вероятность выживания, вы должны находиться как можно дальше от баржи, то есть от двигателя «Серебряных крыльев». К счастью, есть подходящее место. Во время моих похождений я обнаружил потайное помещение с бронированной камерой стаза, защищённой несколькими барьерами. Оно весьма близко к носу и недалеко от нас. Скорее всего, вы устроили его именно к такому случаю, когда вы вынуждены оставаться на борту во время взрыва двигателя.

Я такого не помнила.

— Я устроила?

— Без сомнения, Портулак. Пусть я знаком с вами лишь малую долю вашей жизни, но я могу узнать вашу работу. Вы хорошо подготовились.

— М-да, так же хорошо я защитила открывалку.

— Не вините себя. Вы не могли знать, что сами захотите её уничтожить.

— Тогда расскажите мне, как попасть в то помещение.

— Я внёс его в систему скольжения. Введите «terminus» и попадёте туда.

— Потайной ход в дополнение к потайному помещению?

— В большом корабле есть место для сюрпризов.

— Спасибо вам, Геспер. Вряд ли это поможет, но вы дали мне повод надеяться. По крайней мере, в стазе на меня не будет давить неизбежность смерти. Луч света в тёмном царстве хотя бы для меня.

— Я много раз спасался чудом. Может, чудо случится и в этот раз? Идите, Портулак.

Я могла сказать ему тысячи слов, задать тысячи вопросов. Но открывалка в любой момент могла сработать и послать команду звёздной дамбе, которую будет невозможно отменить.

Я попрощалась, покинула мостик и добралась до камеры скольжения. Я собралась с духом и ввела команду, которую мне назвал Геспер. В последний момент я подумала, что возможно, он лгал, и никакого потайного помещения нет, и система скольжения отправит меня в небытие, расплющив о стену. Но поле включилось, система скольжения понесла меня, свернув на линию, о которой я не знала, и после мельтешения размытых пространств принесла… куда-то.

Я не узнала эту комнату. Когда я вышла из камеры, включился свет. Комната была меньше, чем даже мостик «Серебряных крыльев», — немного больше гостиной или кухни. Стены были квадратными, металлическими, с рёбрами жёсткости. В комнате было пусто, если не считать аварийной капсулы, о которой сказал Геспер.

Её я узнала.

Она была зелёным кубом, щедро украшенным рельефными изображениями замков, рыцарей и принцесс, пони, и драконов, и морских змеев. Перед мной стоял «Дворец» или хорошая копия этой древней игры. Видимо, я таскала его с собой на протяжении шести миллионов лет с тех пор, как покинула Золотой Час.

Он был в точности таким, как я его помнила.

Я вошла внутрь через портал в зелёной грани куба. Вместо сияющего голографического пейзажа Королевства, в центре которого располагался Облачный дворец, там была только камера стаза, окружённая генераторами барьера.

«Почему здесь?» — спросила я себя. Впрочем, если я не знала ответ, то вряд ли кто-то другой знал.

Я уселась в кресло. В случае аварии нет смысла выбирать коэффициент стаза меньше максимального. Я установила на миллион. Если «Серебряные крылья» погибнут, меня, возможно, спасут корабли защитников через несколько месяцев или лет планетарного времени. С другой стороны, возможно, я проплыву мимо них. Мне будет суждено лететь через космос десятки тысяч лет. В этот раз я, по крайней мере, подготовилась к длительному пребыванию. До того, как меня зафиксировали зажимы, я закапала синхронизатор в глаза. Сочетание синхронизатора, стаза и релятивистского замедления времени продержит меня в живых до другого конца галактики.

— Геспер? — позвала я, когда камера объявила, что скоро включит стаз. — Вы меня слышите?

— Разумеется, Портулак.

— Я собралась погрузиться. Я хотела сказать…

— Не нужно ничего говорить. Я был и буду вашим другом.

— Я надеюсь, что вы можете простить нам то, что мы сделали.

— Если нас постигнет неудача, машины смогут сотворить с органическими существами ещё более страшные вещи. Однажды нам обоим понадобится прощение. До тех пор вы имеете моё прощение и мою благодарность.

— Геспер? — воскликнула я.

Ответа не было. Зажимы начали затягиваться. Пока они не обездвижили меня полностью, я установила хронометр и запустила синхронизатор. Потом я погрузилась в стаз. В моей голове успели появиться всего лишь две отчётливые мысли.

Во-первых, что я жива.

Во-вторых, что мы, скорее всего, потерпели неудачу.

### Глава 41

Когда я вышел из забытья, то увидел сообщение от Геспера. Я собирался сделать это, когда «Серебряные крылья» будут на подходе к звёздной дамбе, сразу перед моментом, когда, по моим расчётам, должна сработать открывалка. Получилось так, что я пришёл в сознание как раз во время грандиозного космического боя, почти микровойны между оборонительной линией звёздной дамбы и кораблём, который они пытались остановить. Называть происходившее «боем» подразумевает соизмеримость сил, но на самом деле это было безжалостное одностороннее кровопролитие. «Серебряные крылья» разгромили врагов с такой небрежностью, как будто считали недостойным обращать на них внимание. Но защитники не сдались даже после того, как десятки кораблей погибли, пытаясь остановить неуязвимого противника. Они продолжали посылать людей и машины. Я смотрел на это, ощущая замораживающий ужас.

«Я потерпел неудачу», — сообщил мне Геспер после того, как я выслушал последнее послание Портулак, которое она записала перед погружением в забытьё. Он был на час впереди меня. Несмотря на творящиеся вокруг смерть и разрушение, он говорил спокойно. «Я сказал Портулак, что у нас есть один способ остановить корабль — уничтожить белую баржу. Я считал, что это в моей власти, но ошибался. К сожалению, я мог узнать точно, только дав окончательную команду. Не было другого способа оценить осуществимость моего плана».

Он рассказал мне всё, что произошло: как он и Портулак пришли к обоюдному решению уничтожить корабль, чтобы предотвратить убийство защищающих его людей и открытие звёздной дамбы. Он сказал, что убедил Портулак укрыться в кабине стаза, чтобы получить хоть и малый, но ненулевой шанс пережить уничтожение баржи, открывалки и большого корабля, в котором они пребывали.

«Убедившись, что я сделал всё зависящее от меня и защитил Портулак настолько, насколько в моих силах, я дал команду. Через секунду, обнаружив, что я всё ещё в сознании, я понял, что команда не была выполнена. Знаете, Лихнис, Портулак оказалась умнее нас обоих, то есть меня и себя в будущем. Так как она приняла меры против уничтожения открывалки, естественно, она предвидела и мой план. Команда была перехвачена и нейтрализована предохранительными экранами, которых я не видел до этого. Кроме того, произошло нечто худшее. Открывалка сработала — я почувствовал пучок гравитонов, который послали вперёд «Серебряные крылья». Я не знаю, это срабатывание было вызвано моими действиями или было запланировано… но у нас ничего не вышло». Геспер надолго замолчал, так что мне показалось, что сообщение кончилось. Потом он сказал: «Мы замедляемся. Вы должны были зарегистрировать это, но я подтверждаю на тот случай, если вы не доверяете вашим приборам. Теперь вам будет легче догнать нас. Однако, так как открывалка уже подействовала, уничтожать «Серебряные крылья» бесполезно. Конечно, вы можете считать данное сообщение ненадёжным. Я не виню вас за это. Я предлагаю вам обдумать последствия торможения. Если «Серебряные крылья» сохранят текущий курс — а мы не отклоняемся от него — то врежутся в звёздную дамбу всего лишь через несколько часов после того, как придёт сигнал открывалки. Если бы мы двигались с прежней скоростью, дамба не успела бы открыться настолько, чтобы обеспечить кораблю проход между мирами-кольцами. Однако, мы замедляемся, и это меняет всё. Хотя окно мало́, я уверен, что «Серебряные крылья» смогут войти внутрь дамбы. Корректировка скорости была заложена три тысячи лет назад по корабельному времени, Лихнис. Я уверен, что роботы знали об этом и хотели попасть внутрь звёздной дамбы и увидеть её содержимое. Их задачей было освободить первомашин, но намерение связаться с машинами в Туманности Андромеды, скорее всего, тоже было. Роботы собирались пройти по червоточине, и я уверен, что уже ничто не способно предотвратить это». Он снова молчал, давая мне возможность обдумать те крохи информации, которые мы получили от Ситовника перед тем, как отправить его на Невму в «ласковые» руки Волчник. Дверь, отверстие, вход — макроскопическая червоточина между нашей галактикой и Туманностью Андромеды.

Наконец я понял, зачем Геспер рассказывает всё это мне.

«Может быть, что звёздная дамба не останется открытой навсегда. Я не могу обещать, что «Серебряные крылья» выдержат переход — ни один человеческий корабль ещё не совершал подобное путешествие — однако, если вы не последуете за нами, то вряд ли получите вторую возможность. Альтернативный путь в Андромеду очень-очень длинный».

Я послал ответ: «Если меня пропустят через оборонительный рубеж, я буду лететь за вами».

Инструкции, которые наша линия составила для местных цивилизаций, точно и недвусмысленно описывали возможные угрозы. Хотя кораблям и оборонительным сооружениям крепко досталось, никто не пытался отыграться на «Дальянсе». Они понимали, что я преследовал «Серебряные крылья» шестьдесят две тысячи лет и не собираюсь причинять им вреда.

«Серебряные крылья» замедлились до восьмидесяти процентов скорости света, и я последовал их примеру, пока не очутился от них в пяти минутах. Оборона в последний раз попыталась остановить «Серебряные крылья», хотя открывалка уже сработала. Их выстрелы едва оцарапали корабль, несмотря на то, что он летел относительно медленно.

А перед нами скрытые, встроенные механизмы звёздной дамбы начали выполнять команду. Миры-кольца изменяли свою позицию. Процесс был медленным, как сдвиг тектонических плит, но наблюдательные устройства вокруг дамбы подтвердили, что это не обман зрения. Они не послали сигнал тревоги, так как команда пришла от аутентичной открывалки линии Горечавки. На периметре звёздной дамбы появилось линзообразное отверстие, словно шар открывал свой единственный ленивый глаз. Следующие несколько часов «Серебряные крылья» продолжали замедляться — пятьдесят процентов, одна треть. Летели они прямо в распахивающийся глаз.

Пожалуй, единственным утешением было то, что из щели не бил свет. Внутри дамбы не было сверхновой; хоть эта беда не грозила местным. Скорее всего, Ситовник сказал правду.

Я смотрел, как «Серебряные крылья утра» провалились в щель, в чёрный часовой механизм звёздной дамбы. Они держали курс несколько световых секунд, потом начали резко поворачивать и вышли из моего поля зрения. Через несколько минут пришёл многократно отражённый сигнал. «Дальянс» решил эту головоломку и восстановил правильное сообщение.

— Говорит Геспер. Я полагаю, что вы можете слышать меня, Лихнис. Мы начали маневрировать, чтобы пройти между внутренними мирами-кольцами. Наши манёвры настолько жёсткие, что инерциальная компенсация не справляется. Неэкранированные силы превышают пятьсот g и растут. Портулак в стазе, и ей ничего не угрожает, но в нормальном времени она бы не выжила. Я советую вам принять аналогичные меры. Я не могу управлять «Серебряными крыльями», но могу послать запись нашей траектории «Дальянсу», чтобы вы могли следовать за нами. Зная внутреннее устройство дамбы, вы сможете уменьшить нагрузку на ваш корабль.

— Благодарю, — сказал я. — Я войду в стаз. Удачи, Геспер. Я надеюсь, что вы доберётесь живыми.

— Увидимся на другой стороне, Лихнис. Думаю, у нас будет много чего обсудить.

— Согласен, — сказал я, гадая, почему он говорит, как человек.

«Дальянс» сообщил мне, что перешёл на траекторию «Серебряных крыльев». Он всё глубже и глубже проникал в дамбу, виляя и протискиваясь в щели, которые иногда были не шире нескольких тысяч километров. Хорошо, что Геспер посоветовал мне впасть в забытьё. «Дальянсу» было бы тяжело маневрировать даже без нежного человеческого груза.

У меня оставалось время отправить сообщение линии о моих планах. Я послал его приблизительно в направлении Невмы и копию ближайшему узлу внутренней сети, рассудив, что уже не имеет значения, что сеть взломана. Я не был уверен, что хоть одна Горечавка, кроме меня, жива. Мы летели так быстро, что нас смогли догнать только сообщения за несколько столетий.

Довольствуясь этим, я поручил «Дальянсу» идти по следу «Серебряных крыльев» и скользнул в камеру для забытья. Я настроил её на миллион, установил таймер на сто часов корабельного времени (очень приближённое время, так как я не знал, сколько понадобится, чтобы попасть в центр звёздной дамбы или выполнить переход через червоточину) и отдался во власть поля.

Через четыре субъективных секунды я вернулся в нормальное время.

Я вышел из камеры. Обстановка не изменилась, гравитация была нормальной, полёт мягким. В недрах корабля, где я сидел, было невозможно увидеть признаки каких-либо повреждений. На секунду мне показалось, что Геспер обманул меня и направил «Дальянс» на траекторию, которая обходит дамбу, потому что решил, что моя жизнь дороже его честности. Я быстро отбросил эту мысль: он знал, что я скорее умру, чем брошу Портулак. Согласно часам, которые были встроены в камеру рядом с моей головой, прошло десять дней нормального времени.

Я скользнул на мостик. Мне показалось, что я покинул его совсем недавно. Поверхностный осмотр говорил, что всё нормально и что «Дальянс» спокойно плывёт в обычном вакууме. Но дисплей работал с большой неохотой. Он не согласился показать вид снаружи, объявив, что не может получить когерентную картину окружающего пространства. Также он не отваживался вычислить текущее положение «Дальянса». Последние надёжные астронавигационные данные он получил перед входом в звёздную дамбу. Согласно собственным данным корабля о его движении, он должен был пройти через дамбу почти сто часов назад. Тем не менее, он не был способен обнаружить какие-либо навигационные пульсары, или маяки, или знакомые сочетания звёзд. Он вообще не видел никаких звёзд.

Следовательно, мы были в другом месте — не обязательно во Млечном Пути. Может быть, мы попали внутрь оболочки Отсутствия Андромеды и плавали в беззвёздной пустоте, которая когда-то была галактикой. Я устроился в кресле пилота и подтянул к себе парящую консоль. Я вбивал команды, которые принудят дисплей показать хоть что-то, даже если он считает это чепухой. «Дальянс» упрямо пытался оградить меня, как ребёнка, от данных, которые он считал сомнительными, искажёнными машинными галлюцинациями. Но в конце концов я победил.

И пожалел об этом.

Я не могу осмысленно описать то, что увидел. Я знал, что вижу результат перевода ощущений «Дальянса» в понятную мне форму, отражение отражения, но даже так данные были слишком невероятными, странными, чуждыми. Огромные сияющие структуры разбегались в таком множестве направлений, что я не мог охватить их всех, приближались и удалялись одновременно, постоянно перетекали из одной формы в другую, что навело меня на мысль, что это не механизм или природное явление, а существо, которое раз за разом выворачивает себя наизнанку, принимает разные облики, подобно Протею. У меня возникло ощущение пугающей скорости и пугающей неподвижности. Мне казалось, что «Дальянс» находится во власти шторма и в то же время сам создаёт этот шторм вокруг себя, сидя в покое в центре своего творения. Если я видел не внутренность Отсутствия, то единственным логичным объяснением было, что я лечу по червоточине.

«Это сделали приоры», — думал я. Мы пришли к выводу, что их наука более развита, чем наша, когда изучили их миры-кольца и древние машины, похожие на сфинксов, которые плавали вокруг центральной чёрной дыры Млечного Пути. На самом же деле мы не представляли, что они умели. Оказавшись перед подавляющей реальностью, моё сознание хотело свернуться калачиком внутри черепа и спать, пока вселенная не провалится куда-нибудь. За шесть миллионов лет мы не коснулись даже верхнего слоя возможного, мы даже не знали, что его можно коснуться.

Я подумал, что стоит вернуться в забытьё, но, поскольку я не знал, сколько ещё ждать, то назначил себе синхронизатор. Я установил коэффициент десять, чтобы достаточно чётко воспринимать нормальное время и реагировать на внешние события. Через три часа субъективного времени, тридцать часов корабельного времени, я получил сообщение из точки, которую «Дальянс» считал предположительно находящейся «по курсу».

Сообщение было от Геспера. Сигнал был сильно искажён эффектом Доплера, как будто «Серебряные крылья» несуразно быстро меняли скорость — то половина скорости света, то четверть. Мне оставалось предположить, что пространство-время между нашими кораблями очень эластично.

— Я надеюсь, что вы меня слышите, Лихнис. Я поймал позывные вашего корабля, что означает, что он как минимум способен выполнять основные функции. Задержка сигнала между нами меняется непредсказуемо, поэтому связь может прерваться в любой момент. Боюсь, на последнем участке прохода через звёздную дамбу и при входе в червоточину «Серебряные крылья» сильно потрепало. Я делаю всё возможное, чтобы стабилизировать корабль и консолидировать его основные функции, но я борюсь с системными блокадами, которые установил Каскад. Я не могу сказать, через сколько времени мы выйдем в обычное пространство, но я уверен, что выход будет не более жёстким, чем вход. Возможно, вам повезёт больше, так как ваш корабль имеет меньший размер и более гибок. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить Портулак, но не могу обещать, что перелёт будет успешным.

— Я цел, — сообщил я. — «Дальянс» не может ориентироваться, но в остальном он в полном порядке.

Его ответ пришёл через сорок минут.

— Рад слышать это, Лихнис. Тем не менее, я рекомендую вернуться в забытьё при первой возможности. Настройте ваш аппарат так, чтобы я мог вызвать вас, когда решу, что наши корабли в безопасности.

— Спасибо, Геспер, но мне и так хорошо.

В этот раз ответ пришёл через девяносто секунд.

— Решать вам, Лихнис. Как бы вы ни поступили, когда я зарегистрирую переход обратно в нормальное пространство, я пошлю предупреждение. У вас будет возможность обезопасить себя до того, как «Дальянс» столкнётся с трудностями.

— Вы не заметили объектов, которые летят в противоположную сторону?

— Трудно судить о «противоположной стороне» в нашем сумбурном окружении.

В этот раз мне пришлось ждать ответа одиннадцать минут, и он был смещён в красную сторону так, что почти не поддавался прочтению.

— Если я правильно вас понял, я не обнаружил других физических объектов, занимающих червоточину. Есть только два наших корабля. Несомненно, вас интересовали первомашины.

— Я подумал, что мы до сих пор не видели никаких признаков флотилий, которые, согласно нашим предположениям, должны рваться в нашу галактику.

Через пять секунд он сказал:

— Вы пропали на большое время, Лихнис, так что я начал беспокоиться. Я рад узнать, что вы живы. Насчёт вашего замечания, вы правы. Возможно, сейчас ещё рано делать окончательные выводы, но отсутствие транспорта, а тем более, следов существования первомашин… в самом деле озадачивает.

— Интересно, что сказали бы на это Каденция и Каскад.

— Думаю, им было бы… досадно, — сказал Геспер через два с половиной часа.

— Мы знаем, что первомашины существовали. Это не оспаривается, не так ли?

Через одиннадцать минут:

— Я встречал их, Лихнис. Очень давно, но я не думаю, что память меня обманывает.

— Я не знаю, как вы могли их встретить, но я знаю, что вы с Портулак вынуждены скрывать от меня многое. Меня переполняют вопросы, но главный из них: где они?

Через пятнадцать секунд:

— Возможно, мы получим какие-то сведения, когда выйдем из червоточины.

— Как вы думаете, что мы обнаружим в Туманности Андромеды? Мы сможем существовать внутри Отсутствия?

Через девятнадцать часов и двадцать две минуты:

— Очевидно, Каденция и Каскад полагали, что могут там существовать, поскольку направили «Серебряные крылья» по этому курсу. — Он добавил после паузы: — Конечно, они роботы. Возможно, они исходили из этого.

Я улыбнулся на этот не слишком приятный ответ.

— Как вы думаете, чего они добивались?

Через шесть часов:

— Они хотели встретиться с первомашинами, найти своего бога. Я знаю это, потому что заглянул в разум Каденции, Лихнис. Она считала, что совершает паломничество в святые места. — Потом Геспер добавил: — Я зарегистрировал изменение локальных условий. Вероятно, вы тоже. Я думаю, что мы приближаемся к выходу. Вам следует побыстрее уйти в забытьё, Лихнис. Я не могу…

Сигнал от него оборвался резко и окончательно. Не приходил даже несущий сигнал «Серебряных крыльев».

— Геспер?

Ответа не было. Я подождал минуту, ещё десять минут, потом скользнул к камере стаза, установил её на сто часов с коэффициентом миллион и отдался на милость камеры.

Через небо протянулся звёздный хребет, окутанный светящейся дымкой миллиардов солнц, ни одно из которых не имело имени, данного человеком. Я вспомнил усиленный вид неба над миром кентавров, вкус крепкого вина на моих губах, когда мы с Портулак расположились ночью возле залива, следили за купанием доктора Менинкса и с тревогой ожидали, какой вердикт моей астротеке вынесет господин Небьюли. Тогда я видел Млечный Путь, густо размазанный по небу. Сейчас я тоже видел Млечный Путь, но другой, который был образован спиральными рукавами чужой галактики. Несмотря на то, что вид был до боли знакомый, я находился на расстоянии два с половиной миллиона световых лет от дома. Одна горсть звёзд бывает похожа на другую, но я был в совсем другом лесу.

Я знал, что переместился в другую галактику, а не просто в другое место своей галактики. Окружающая обстановка казалась знакомой, но отличалась в деталях. «Дальянс» искал биение тысячи известных пульсаров, но не находил ни одного. В галактическом диске были пульсары, но они вращались с другими частотами. Даже если допустить, что они замедлились в течение миллиона лет, да пусть десяти миллионов, всё равно их не было среди видимых в небе. То же самое можно было сказать про ярчайшие звёзды — те, которые мы окружали звёздными дамбами у себя дома. Ни одной из них не было на карте. Я был в терра инкогнита.

Не совсем. Понятно, что у нас была возможность изучить Туманность Андромеды за миллионы лет до появления Отсутствия. В астротеках были данные о её звёздных населениях, пульсарах, шаровых звёздных скоплениях, даже о положениях и классах отдельных звёзд. Со временем навигационная система «Дальянса», возможно, разберётся в этих древних данных, экстраполирует их в будущее, соотнесёт с результатами текущих наблюдений и придёт к какой-нибудь грубой оценке нашего положения.

Рано или поздно я узнал бы своё положение даже без ближних галактических ориентиров. В конце концов, я находился в Местной группе галактик. Я скомандовал «Дальянсу» найти Млечный Путь и другие галактики Местной группы, какие у него получится, и триангулировать наше текущее положение. Мне достаточно было знать, в каком спиральном рукаве я нахожусь, — погрешность в несколько тысяч световых лет меня устраивала.

«Дальянс» принялся за работу. Пока он вычислял, я начал исследовать ближайшее окружение. Я не обнаружил вообще никаких признаков существования Геспера и «Серебряных крыльев». Я не знал, следует радоваться этому или горевать — это лучше, чем обнаружить обломки, но не намного. Я посылал всенаправленные позывные, но отклика не было даже через сотни часов. Небо было безмолвным, только завывали и насвистывали безмозглые радиозвёзды и квазары. В галактике, которую я знал, стоял незатихающий человеческий галдёж. Тут был мавзолей.

«Дальянс» всё ещё думал.

Позади меня была планета. Она улетала на скорости одна третья световой. Планета не принадлежала никакому солнцу — или её преднамеренно переместили в межзвёздное пространство, или её оторвала от солнечной системы какая-то древняя катастрофа. Это была безвоздушная, покрытая кратерами скорлупка, которую освещал только свет звёзд, но вокруг неё вращалось нечто — пятно искажения пространства, открытое устье червоточины, которая доставила меня сюда. Аппаратура приоров, которая поддерживала устье открытым, была настолько хитроумной, что не присутствовала в видимых измерениях макроскопического пространства. Я дал задание «Дальянсу» определить точный курс планеты, чтобы мы могли найти её позже. Потом я спросил, почему расчёт нашего положения относительно Местной группы идёт так долго.

Он сказал, что не может найти галактику, в которой я родился. В том направлении, где она должна находиться, (определённом из положения остальных галактик Группы), был виден чёрный овал, обсыпанный звёздами, которые лежали сразу за его границей.

Второе Отсутствие.

От понимания, что это значит, у меня закружилась голова, базовые представления о жизни полетели к чертям. Тем не менее, я приказал «Дальянсу» триангулировать, считая, что второе Отсутствие является старой галактикой. Это заняло совсем немного времени.

Я находился в Андромеде, точнее, в некотором кубическом участке со стороной тысяча световых лет. Теперь «Дальянс» мог попробовать идентифицировать некоторые небесные ориентиры, которые нас окружали. В шести тысячах лет в направлении галактического центра располагался инкубатор, до сих пор рождавший солнца и миры. Запись о нём была в астротеке. Ещё через тридцать тысяч световых лет была экзотическая звёздная система, близкая родственница нашей SS433.

Я не мог понять, почему всё выглядит совершенно обычно. Везде я видел совершенно обычные на вид звёзды и их ассоциации, которые летели по нормальным орбитам. Дальше я видел шаровые звёздные скопления, галактики-спутники Андромеды и другие, более далёкие галактики. Местную группу галактик охватывало разрежённое величие Местного сверхскопления галактик. Дальше я видел грандиозную архитектуру вселенной — пустоты и галактические сверхскопления. За самыми дальними сверхскоплениями я слышал трели квазаров с сильным красным сдвигом и звон космического фонового излучения. Всё было на месте. Всё было нормальным.

Я не обнаружил никакого следа отсутствия, ни чёрного тумана в пространстве, ни чёрной ширмы вокруг галактики, которая заслоняла её от остальной вселенной.

Тогда я понял, что все наши гипотезы об Отсутствии ложны. Мы даже близко не подошли к разгадке. Похоже, насчёт первомашин мы тоже ошибались. Их нигде не было.

Но кто-то же включил червоточину снова, напомнил я себе.

Скоро я поймал сигнал Горечавки. Он был страшно слабым, но, так как он был единственным рукотворным сигналом в случайных космических вскриках и шипении, выделить его было просто. Если верить его направлению, он шёл из солнечной системы более чем в трёх тысячах световых лет от меня. Пока я не успел обрадоваться, я сказал себе, что его не могла послать Портулак. Если она не вышла из другого отверстия червоточины, то она не могла улететь на такое расстояние так быстро.

Но поскольку делать мне было нечего и других маяков не было, я приказал «Дальянсу» лететь на этот сигнал.

Стаз сжал сто пятьдесят лет полёта по корабельному времени до нескольких минут бодрствования, ради которых вряд ли стоило принимать синхронизатор. По мере приближения сигнал усиливался и оставался стабильным, за исключением циклического блуждания частоты из-за обращения планеты вокруг солнца. Иногда сигнал затухал, видимо, заслонённый каким-то объектом. Тот, кто генерировал сигнал, двигался вместе с планетой на её поверхности или на космическом корабле по той же орбите. Раз за разом я подавлял надежду, что это Портулак, и при этом раздумывал, каким образом сигнал Горечавки мог попасть в Андромеду. Я отбросил гипотезу, что кто-то в глубоком прошлом поймал нашу передачу в межгалактическое пространство, так как протокол сигнала был слишком свежим.

До сих пор я не заметил признаков пребывания здесь первомашин, а признаки деятельности приоров Андромеды были косвенными.

На подходе к солнечной системе, когда я ещё не начал снижать скорость, «Дальянс» различил великолепную конструкцию, которая висела в космосе рядом со звездой. Она была огромной, как задокументированные в астротеке артефакты приоров. Благоразумие требовало приближаться к системе медленно. Я снизил скорость, когда был в половине светового года от источника сигнала, предчувствуя спектакль, который меня ожидает. Я не знал, что это было, работа машин или органики. Но я сознавал, что по сравнению с ней величайшее творение нашей линии выглядит как примитивная поделка пещерных людей. Мы гордились нашими звёздными дамбами, но они были смонтированы из чужих деталей — мы просто складывали компоненты. Мы гордились своими червоточинами, а на самом деле еле-еле понимали основы их функционирования.

Солнечная система перед мной была монументом богоподобных интеллектов и богоподобных способностей. Она раздавила горделивые амбиции линий. Она насмешливо намекала зайти в другой раз, когда у нас будет, что показать.

Она была моделью трёхмерных тел космоса Платона. Каждый из пяти правильных многогранников — восьмигранник, двадцатигранник, двенадцатигранник, четырёхгранник, куб — был вписан и описан вокруг кружевной сферы. Балки этой гигантской конструкции были толще солнца, в сто раз толще планеты. Их длина была много световых минут, поэтому внешняя сфера была больше любой звёздной дамбы линии Горечавки. Многогранники вращались, причём направления соседних слоёв были противоположными. Одинокая планета этой системы почти затерялась в этом тёмном, гигантском механизме. Замедлившись сильнее, я заметил, что планета проходит в щели в балках, не меняя своей орбиты. Конструкция была достаточно плотной, чтобы скрывать планету и поглощать сигналы с её поверхности, но весила, должно быть, почти ничего. Я подумал, что её сделали из стабильной формы язвенного вещества, которое оставляет гомункулярное оружие.

Я снизил скорость «Дальянса» до двадцати процентов световой, потом до десяти, потом до пяти. Я посылал ответный идентификатор Горечавки с начала полёта, предупреждая о своём прибытии, но ответа не было. За шесть тысяч лет содержание передачи не изменилось.

На скорости одна сотая скорости света «Дальянс» прошёл оболочку внешней сферы. Я ожидал какой-то реакции на нарушение границ, но ни конструкция, ни планета, ни исходящий с неё сигнал никак не изменились. К этому моменту я установил, что источник находится в атмосфере мира близко к поверхности. На планете была голубая вода, зелёная жизнь, кислород в атмосфере. С некоторыми оговорками, «Дальянс» заверил меня, что я могу жить на поверхности.

Я пролетел через куб, через четырёхгранник в слой двенадцатигранника. Именно там сквозь распорки, как проволока сквозь дерево, проходила орбита планеты. Солнце находилось в шести световых минутах впереди, спрятавшись внутри двух самых маленьких многогранников и их оболочек. Летающие вокруг него тёмные бруски проецировали в космическое пространство спектакль театра теней.

Я сосредоточился на планете, ещё немного замедлив «Дальянс» до скорости тысяча километров в секунду. Уже из межзвёздного пространства я заметил на ней континенты и моря. Сейчас я мог составить подробную карту. Когда планета сделала полный оборот — он занял ровно двадцать четыре часа, что означало связь с человечеством, — «Дальянс» уточнил свои карты и начал искать признаки технологической активности.

Тогда-то он обнаружил разбитый корабль «Серебряные крылья утра», который был на орбите самую малость выше той, где трение об атмосферу приведёт к падению.

Моё сердце замерло. Я узнал этот красивый корабль, который дефилировал перед межзвёздными цивилизациями, едва снисходя, чтобы заметить их пушки. Я с трудом следовал за ним, когда он нырнул в звёздную дамбу, не ведая, насколько трудным будет это путешествие. Я видел, как он взлетал и опускался над горизонтами тысячи миров. Я настолько соединил в своих мыслях этот корабль и женщину, которую любил, что вид разрушенного корабля был невыносим.

Должно быть, доставка Портулак в лежащий внизу мир стала его последней операцией. Повреждения были настолько серьёзными, что он мог лететь не быстрее мизерной доли скорости света. Части корабля размером в километры были оторваны, включая большую часть корпуса вокруг двигателя. Изгибающиеся крылья были погнуты с одной стороны и оторваны с другой. Тусклое серебро её корпуса стало почти чёрным, кроме участков, где проглядывали ранее спрятанные механизмы. «Дальянс» обнюхивал его, но видел только мёртвый остов, лишённый энергии. Я мог послать зонды на этот труп длиной двадцать пять километров, но был уверен, что они не найдут жизни. Может быть, Портулак пряталась глубоко внутри, укрытая забытьём, но я инстинктивно сомневался. Из добросовестности я был обязан обыскать остов, но я не был уверен, что мне хватит силы воли дождаться результата.

Я снова попробовал. «Геспер. Геспер или Портулак. Это Лихнис. Ответьте».

Ответа не было. Я повторял это десять часов.

Наконец я обратил внимание на поверхность планеты и источник сигнала Горечавки. Дело не в том, что я забыл про него. «Дальянс» уже исследовал фокус передачи и не нашёл признаков организованной деятельности. Это было можно объяснить тем, что «Серебряные крылья» перед смертью сбросили один из наших маяков, чтобы застолбить этот безымянный мир за нашей линией.

Тем не менее, я считал себя обязанным пойти на разведку.

Я двинул «Дальянс» вниз. Он первый раз коснулся атмосферы, пригодной для дыхания, после мира кентавров. Я падал сквозь вздымающиеся тропические облака, пока не увидел лоскутное одеяло плотных зелёных джунглей, растянувшееся от горизонта до горизонта на тысячи километров. Я думал об истории этой одинокой планетки. Возможно, она была единственной избежавшей переплавки в геометрические тела Платона. Возможно, она родилась вообще возле другого солнца этой пустынной галактики. Я размышлял, кто скейпил её до биологического плодородия, сколько миллионов или миллиардов лет прошло с тех пор.

Источник сигнала Горечавки находился на участке площадью в несколько квадратных километров, и уточнить его местоположение не удавалось, как будто передатчик занимал всю площадь, хотя соответствующей аппаратуры я не видел. Я уменьшил скорость «Дальянса» до километра в секунду и начал кружить над участком в поисках объектов, которые не видны из космоса. Джунгли поредели, пейзаж превратился в череду плоских, каменистых плато, разрезанных крутыми ущельями. Плато поднимались из густых, тёмных джунглей, но стены их были отвесными, каменистыми и лишёнными растительности. На горизонтальной поверхности некоторых плато были миниатюрные биосистемы, которые получали воду из озёр, которые питались дождями и отдавали избыток через тонкие, продетые в радуги водопады. Другие плато были безводными и, по-видимому, безжизненными. Насколько я мог определить, сигнал Горечавки шёл с поверхности одного из этих бесплодных плато.

Я приказал «Дальянсу» парить на высоте сто метров над ровной, как стол, поверхностью геологической формации. Мой корабль был слишком большим, чтобы приземлиться; опасно полагаться на такую маленькую опору. Я решил отказаться от скафандра и поверить заключению корабля, что атмосфера не убьёт меня быстро или необратимо. Я выдвинул трап и спустился, одетый только в чёрный траурный наряд Горечавки. Как только я сошёл, «Дальянс» втянул трап и взмыл вверх, став фигуркой размером с ладонь в небе. Тёплый и ароматный воздух хлестал меня по лицу. Он был насыщен пыльцой и микроорганизмами, которые подстёгивали древнюю иммунную систему моего организма. Я вытер нос рукавом и пошёл к обрыву. Когда до края оставался один шаг, я остановился. Плато заканчивалось крошащимся козырьком. Я вспомнил падение Минуарции. До земли было очень далеко, и «Дальянс» не успеет спасти меня, если я оступлюсь. Когда горячий, как дыхание, ветер изменил направление и стал подталкивать меня к обрыву, я поспешно сделал малодушный шаг назад.

— Посидите со мной немного, Лихнис.

Голос ошарашил меня по двум причинам: я не ожидал найти обитателей, ещё меньше я ожидал услышать незнакомый человеческий голос, говорящий на трансе. Он не принадлежал ни Гесперу, ни Портулак. Я медленно повернулся кругом, так как говорящий подошёл сзади из пространства, которое я считал совершенно пустым. Я был рад, что не захватил с собой энергетический пистолет, так как, если бы он у меня был, я бы воспользовался им без колебаний.

Это был человек и не человек. Ко мне спокойным шагом, без угрожающих движений, приближалась фигура, подняв одну руку в приветствии. Она материализовывалась из воздуха на моих глазах, приобретая форму и плотность. Когда она подошла ближе, я увидел, что она состоит из тысяч стеклянных шариков, таких же по размеру, как те, с которыми я играл в детстве, когда был Абигайль. Шарики слетались со всех сторон и складывались в грубое подобие идущего человека. Они и раньше там были, но невидимые, если не считать сигнала, который, я полагаю, они передавали. Ассоциация машин, как Дух Воздуха.

— Кто вы?

— Я же сказал, посидите со мной немного.

Фигура подошла к самому краю пропасти и уселась так, что её ноги свисали с обрыва. Она сидела слева, в нескольких метрах от меня. Она похлопала рукой по каменистой земле, приглашая меня присоединиться; раздалось цоканье стекла о камень.

— Давайте, — снова пригласил он, компанейски и дружелюбно, хотя за этим слишком человеческим, слишком добродушным голосом чувствовалось нечто такое, что требовало абсолютного подчинения.

— Вам ведь всё равно нечего делать, шаттерлинг, не так ли?

Стеклянный человек был прав. Я прилетел в поисках Портулак и ответов. Если нет Портулак, мне хватит ответов. Я осторожно присел и свесил ноги. Мне не давала покоя мысль, насколько тонко моё каменное сиденье.

— Спрошу ещё раз. Кто вы?

— Вы сами знаете. Вы рассчитывали обнаружить нас в галактике, но, когда вы прибыли, нас уже не было. Остался только я, последняя первомашина.

— Только Портулак называла их так.

— Но она сказала Гесперу, и Геспер это запомнил, — поправил меня стеклянный человек.

— Значит, вы говорили с Геспером.

— Не совсем. После прибытия он был очень повреждён. Полёт был тяжёлым. Вы видели корабль.

— А Геспер?

— Он упал на поверхность. Он успел реконфигурировать себя в более компактную форму, но от его мозга мало что осталось, когда я до него добрался. Я скопировал его память. Его личности я не мог помочь. Большую часть её он выбросил по своей воле до этого.

Стеклянный человек замолчал, как будто считал нужным почтить минутой молчания смерть другой машины. Я смотрел через пропасть, которая отделяла нас от отвесной стены соседнего плато, и ждал продолжения. Туман покрывал лесистую местность, заглушая звук далёкого водопада.

— Печально, — наконец проговорил мой компаньон, — ведь нам надо было так много сказать друг другу. Поделиться новостями за всё это время. Я всегда считал его приятным собеседником.

— Вы не могли знать Геспера раньше. Он человек-машина. Он появился через миллионы лет после того. как вы вымерли.

— Вы ошибаетесь, шаттерлинг, но не ваша вина, что вы не знаете всех фактов. Когда-то Геспер был человеком. Его звали Абрахам Вальмик. Он был человеком, рождённым в Золотом Часе. Когда появились первомашины, Вальмик стал нашим добрым другом. Мы называли его Интерцессором. Мы очень уважали его и надеялись, что он поможет установить доверительные отношения между двумя нашими видами. Мы ошиблись, но виноват в этом не Вальмик. Он сделал для нас всё, что мог, и мы навеки ему благодарны.

— Это правда, что мы убили первомашин?

— Вы искали возможность убить нас, держать кинжал возле нашего горла. К несчастью, кинжал соскользнул. Случайно, но это не делает кинжал менее отвратительным. — Стеклянный человек коснулся рукой своей грудной клетки. — Некоторым повезло. Они оказались достаточно далеко от сердца цивилизации первомашин, чтобы убежать или адаптироваться так, чтобы стать неуязвимыми. Я убежал. Мы нашли приют в Туманности Андромеды, рассудив, что органические существа оставят нас в покое, если мы без боя отдадим им галактику.

— Мы забыли об этом преступлении, — сказал я. — Потом возник машинный народ.

— Да. Перспективный вид. Как вы думаете, из них выйдет толк? — спросил он так доверительно, как будто серьёзно интересовался моим мнением. — Мы надеемся и боимся одновременно.

— Я думаю, они были бы рады уничтожить всех нас.

— А вы будете их обвинять за это? Нужно сказать, что вы продемонстрировали уникальную склонность к уничтожению машинного интеллекта. Машинный народ имеет полное право защищать себя. Вы так не думаете?

— Я не знаю. Линии совершили резню и замели следы. Должны ли все остальные культуры метацивилизации нести ответственность за то, в чём они не принимали участия и о чём они не знали?

— Вот в чём вопрос.

— Мы думали, что через червоточину хлынут первомашины, чтобы помогать машинному народу. На это рассчитывали Каденция и Каскад.

— Да, Каденция и Каскад, — сказал он с оттенком брезгливости. — Я знаю о них из памяти Геспера. Ну, что вы думаете, шаттерлинг? Видите ли вы полчища первомашин, готовых штурмовать червоточину, чтобы вернуть кровавый должок, зуб за зуб, око за око? Слышите ли вы наши воинственные призывы к мести — наиболее бесцельной биологической деятельности?

— Если не считать эту систему, я вообще ничего не видел и не слышал. Андромеда похожа на пустыню.

— Не то, что вы ожидали, значит?

— Мы полагали, что Отсутствие возникло в результате организованной деятельности приоров Андромеды. Когда я узнал о первомашинах, я предположил, что это их работа. Но здесь ничего нет. Есть только миллионы пустых систем. Возможно, вы замаскировались, прячетесь, но если это так, то вы сделали это идеально. Кроме того, теперь я запутался насчёт Отсутствия. Мы в Андромеде, вычисления «Дальянса» подтверждают это. Однако, всё выглядит абсолютно нормально. Я вижу всё абсолютно ясно вплоть до границ Вселенной. Но когда я смотрю в направлении нашей галактики, там вижу только другое Отсутствие.

— Один ваш вывод правильный, — сказал стеклянный человек. — Вывод о том, что Отсутствие возникло в результате организованной деятельности. Когда первомашины убегали, их последним действием была реактивация прохода через червоточину.

— Всё равно не понимаю.

— Чтобы сохранить причинность. То, что вы считали Отсутствием Андромеды, было всего лишь барьером, через который информация может проходить только в одном направлении. Он никуда не пропал. Когда вы смотрите на небо и объекты Вселенной, вы регистрируете фотоны, которые прошли в разрешённом направлении. По той же причине никакие фотоны или другие носители информации любого типа не могут покинуть Андромеду. Вы видите оболочку, которая не испускает света и которая окружает галактику почти целиком, кроме некоторых отдалённых звёзд. Гравитационное поле галактики проникает через барьер, но оно в основном статическое и не несёт информации.

— А наша галактика?

— С ней то же самое. Когда проход через червоточину был реактивирован и когда сверхсветовая передача информации между галактиками стала возможной, нужно было экранировать галактики от Вселенной. Вы видите Отсутствие Млечного Пути, потому что вы снаружи. Оно появилось тогда же, когда и Отсутствие Андромеды. Поскольку информация свободно проходит снаружи, вы не подозревали о его существовании.

— Но мы бы не смогли покинуть галактику. Корабль или сигнал не смог бы пройти барьер.

— А линии когда-нибудь отправляли послов в межгалактическое пространство, шаттерлинг?

— Ни один не прислал отчёта.

— Вы сами ответили на свой вопрос. Отсутствие — это барьер, который позволяет путешествовать быстрее света между двумя точками пространства на расстоянии миллионы световых лет, не нарушая принципа причинности. Остальная часть Вселенной не видит сверхсветовых путешествий.

— Вы сделали этот аппарат, или вы его просто включили?

— Смотрите шире, Лихнис. Машинный интеллект существует всего лишь пять миллионов лет. Приоры, которые создали аппарат для червоточины, манипулировали веществом и энергией в космических масштабах миллиарды лет. Но даже для них эта задача была трудной. Мы до сих пор не понимаем, как они его сделали. Мы только знаем, что он работает.

— Мы заплатили за путешествие между галактиками тем, что не можем путешествовать в другие места. Вы это хотите сказать?

— Я ничего подобного не говорил. Неужели вы полагаете, что прилетели по единственной червоточине? В Туманности Андромеды есть множество других. Мы долгое время искали их и гадали, куда они ведут. — Он вытянул руку к небу и указал направление, близкое к восточному, если судить по медленно опускавшемуся солнцу. — Ночью мы бы увидели Пустоту Волопаса, которая находится на расстоянии двести пятьдесят миллионов световых лет, другими словами, в сто раз дальше, чем вы пролетели до сих пор. Это одна из самых больших пустот видимой вселенной, область, свободная от галактик, первозданный вакуум. Однако, представьте себе, что на самом деле там есть много галактик, и каждая спрятана в своём Отсутствии и связана с соседней галактикой сверхсветовой червоточиной. Вообразите это, Лихнис, — громадную, похожую на лабиринт сеть из тысяч или десятков тысяч галактик, эквивалент целого сверхскопления.

— Тогда мы бы видели Отсутствия. Они не пропускают реликтовое излучение.

— Возможно. — Стеклянный человек махнул рукой, как будто считал моё замечание совершенно неинтересным. — Первомашины разработали другие теории, которые говорят, что сверхцивилизация могла при необходимости сделать Отсутствие как бы невидимым. Мы ещё не достигли такой степени понимания, но кто знает, что будет через миллион или миллиард лет? Червоточина долгое время не работала и всё ещё не стабилизировалась после включения. Вы должны были заметить непредсказуемость пространственно-временного носителя во время путешествия. Возможно, Отсутствие тоже всё ещё успокаивается. — Я начал говорить, но он прервал меня. — Суть в том, что вселенная здесь не заканчивается. Я сказал, что я последняя первомашина. Так получилось только потому, что я сам решил остаться, когда остальные улетали. Они покинули Андромеду через исходящую червоточину, чтобы идти по ним дальше, пока возможно. Я не сомневаюсь, что сейчас они далеко от Местной группы галактик, если ещё не в Пустоте Волопаса.

— Что они рассчитывают там обнаружить, когда доберутся?

— Найти более сильных и совершенных существ. Вы видели, что мы умеем делать с материей для потехи. Как вам понравилась модель Кеплера — Платона?

— Она напугала меня больше всего на свете.

— Такое же чувство у нас вызывает сверхцивилизация Пустоты Волопаса, если она существует.

Я смотрел, как из ущелий подымается туман.

— Вы отправитесь туда?

— После того, как я закончил дело здесь, почему бы и нет? Я достаточно насмотрелся на Андромеду.

— Что будет с нами? Нас накажут за преступление?

Стеклянный человек положил шариковую ладонь мне на спину между лопатками.

— Неужели вы и правда думаете, что это интересует нас хотя бы в малейшей степени?

— Мы чуть не убили всех вас.

— Верно, и простить это не возможно. Тем не менее, мы дарим вам наше прощение. Какой смысл быть высшей цивилизацией, если нельзя позволить себе милость время от времени? Я мог столкнуть вас с обрыва и смотреть, как вы падаете на дно. Зная, что вы совершили, я мог бы извлечь крохотное удовольствие из вашей смерти. Но разве она послужит какой-то высшей цели?

Он перестал давить на мою спину, и я смог немного откинуться назад.

— Я ожидал не этого.

— Неожиданности всегда радуют. Ради них мы живём. Разумные существа, как вы и я. — Он встал. — Полагаю, мы почти закончили, шаттерлинг. Можете забрать эту галактику себе. Я предлагаю вам не следовать за нами в лабиринт червоточин, по крайней мере, несколько миллионов лет. Наверное, пять или десять миллионов лет. К тому времени, возможно, ситуация будет подходящей для наших переговоров на уровне метацивилизаций. А пока что постарайтесь не профукать этот шанс. У вас есть такое явление, как его… текучка. Наверное, можно придумать что-то лучше, вам не кажется?

— Не знаю, — сказал я совершенно честно. — Мы всё ещё учимся жить по галактическим меркам.

— Вы правы. Ещё рано считать цыплят. Мне не следовало быть столь строгим.

— Будет ли война между нами? Я имею в виду, между людьми и машинным народом?

— Если будет, то, возможно, она уже началась. Вы были последним, кто вышел из червоточины, но, поскольку вы летели к этому миру на скорости лишь немного ниже световой, нельзя утверждать, что никто за вами не последовал. Может быть, они в пути, или задержались на тысячи лет, или звёздная дамба закрылась. Что бы ни произошло, можно с уверенность сказать, что вы будете жить в очень интересную эпоху.

— В эпоху макровойны, которая охватит весь Млечный Путь.

— Зачем же сразу так. Даже если война уже началась, может быть, удастся её сдержать. Без сомнения, в машинном народе есть ваши враги. Но есть и друзья и симпатизирующие, как Геспер. Он не один такой. Наилучшее решение — если прогрессивные элементы человеческой метацивилизации договорятся с единомышленниками в Машинном Пространстве. Линии тоже могут сыграть некоторую роль, и даже линия на грани вымирания, с руками в крови.

— Линия Горечавки?

— Точно.

— Нет, нам конец. Насколько мне известно, я последний выживший.

— Я так не думаю, шаттерлинг.

Его тело начало распадаться, шарики отрывались и улетали, исчезая в воздухе. Он рассеянно дотронулся истончившейся рукой к своему лбу.

— Мне следовало сказать это раньше. Вы вышли из червоточины чуть больше трёх тысяч лет назад, по вашим подсчётам?

Я беспокойно кивнул.

— Примерно.

— «Серебряные крылья утра» вышли гораздо раньше. Тот корабль был сильно повреждён при переходе и не мог лететь быстро. Он перешёл на орбиту вокруг этого мира семнадцать с половиной тысяч лет назад.

Мне показалось, что карниз, на котором я сидел, наконец откололся — я потерял всякую надежду. Она явилась мне на секунду, как проблеск солнечного света через дыру в облаке. Теперь тучи закрыли солнце и стали ещё плотнее и угрюмее, чем раньше.

— Я не понимаю.

— Как я уже сказал, червоточина всё ещё успокаивается. Такова жизнь. Вам придётся ждать, пока всё стабилизируется. Вы справитесь. Насколько мне известно, вы привыкли к длительным периодам времени.

— Вы сказали, что нашли Геспера. Что случилось с Портулак? Вы нашли её в стазе?

— Я нашёл робота. Он упал из космоса, бросив умирающий корабль. Никто больше не мог жить на его борту; из-за угрозы детонации двигателя даже пребывать в стазе было слишком опасно. Данные, которые я смог извлечь из его памяти, говорили, что ни приземлиться, ни улететь на шаттле было невозможно.

Должно быть, даже тогда Геспер не имел доступа к критичным функциям корабля. Я полагаю, что корабль, поскольку он не мог поймать сигнал Горечавки, направился к ближайшему объекту разумной деятельности, который обнаружил, то есть к модели Платона, к звезде, окружённой странными телами.

— Он взял с собой Портулак?

— Я покажу вам робота, шаттерлинг. Пожалуй, он вас заинтересует. Это потребует времени, так как он находится внизу, в джунглях, у основания нашего плато.

Стеклянный человек сделал призывный жест в сторону обрыва.

— Прыгайте.

— Что?

— Если вы не придумали другой способ спуститься. На вашем месте я бы не рассчитывал на корабль. Он туда ни за что не поместится. Не волнуйтесь, я подхвачу вас.

— Стоит ли вам доверять?

— Да, — ответил стеклянный человек, — и в этом суть. В будущем нам следует больше доверять друг другу, намного больше. Почему бы не начать прямо сейчас?

Я закрыл глаза. Мне показалось, что это — наказание, придуманное первомашинами: оставить здесь стеклянное существо, чтобы издеваться над одним человеком, а не над всей цивилизацией. И теперь он выместит злость на мне.

Но, как сказал Геспер, месть присуща биологическим существам. Машины действуют по-другому.

Я шагнул вперёд.

На мгновение я почувствовал невесомость и успел подумать, что меня обманули, как я и предполагал. Потом детали стеклянного человека догнали моё летящее тело и подхватили его, как делал Дух Воздуха на Невме. Стеклянные шарики подпирали мои руки, изгиб спины, ноги.

Меня опускали через туман к ревущему водопаду и полумраку под зелёным куполом джунглей. Там была жизнь, но не животная, не имеющая ни мозга, ни рта. Лес был нем, если не считать шелеста листьев, скрипа стволов старых деревьев и равномерного шума падающей воды, похожего на радиошипение миллионов квазаров. Всё ещё паря в воздухе, мы вышли к поляне возле основания утёса. Туман закрывал пространство, как белый потолок, который кое-где истончался, чтобы открыть ярко-голубое небо или обрывистую архитектуру плато.

Я мягко приземлился. Поляну укрывало что-то, напоминавшее траву. У него были толстые листья, и оно было влажным от росы. Трава была универсальным явлением, даже в Андромеде. На поляне не было ничего, кроме стеклянной сферы диаметром три метра, внутри которой висела золотистая фигура.

— Он до сих пор в стазе, — сказал мой проводник после того, как его детали собрались в человеческую форму, — и пробыл там семнадцать с половиной тысяч лет, но субъективно испытал меньше шести дней.

— Я не вижу аппарата, который генерирует стаз.

— И не увидите, — ответил стеклянный человек.

Он поднял руку и приказал пузырю стаза лопнуть. Фигура, в которой я с трудом узнал Геспера, медленно опустилась на траву спиной вниз.

— Есть намного более простой способ замедлять время. В конце концов вы его откроете и будете удивляться, зачем было так мучиться.

Тело Геспера было в плохом состоянии. Золотистый доспех оплавился и почернел, как будто его сильно нагревали. В одних местах он стал шершавым, как кожа, и полопался, как старинная картина; в других — блестящим и прозрачным, как янтарь. Он был больше, чем когда я видел его в последний раз, и смахивал на золотой саркофаг. Его руки приплавились к бокам туловища, ноги слились в цельный кусок. В его разбухшей голове я не видел никаких признаков жизни. Она расплавилась, и от лица осталось только грубое подобие. Глаза исчезли. Окошки в его черепе сгорели, и в проёмах не было огоньков.

— Вы сказали, что он мёртв, — проговорил я, — что его личность полностью уничтожена.

— Так и есть.

— Зачем же вы ввели его в стаз?

— Из-за его содержимого. Я сказал вам, что он пожертвовал своими высшими функциями и отбросил значительную часть своей личности. Этому была причина. Ему было нужно создать внутри себя полость, чтобы защитить объект, который был для него очень ценным. — Стеклянный человек кивнул, как будто угадал и подтвердил мои мысли. — Он стал капсулой, Лихнис, изменил себя так, чтобы защитить Портулак при падении на землю. Это было последним сознательным актом его как цельного разумного существа.

Силы оставили меня, и я опустился на колени возле золотистой глыбы.

— Она внутри него?

— За стенками находится человек женского пола. Он жив, хотя в коме. Я не специалист по людям, но думаю, что в остальном он здоров. Конечно, он может оказаться не Портулак, но, принимая во внимание все факты…

Я закрыл глаза и всхлипнул от невидимого внутреннего ливня, и все мои наихудшие страхи смыло серебристым потоком.

— Я должен снять броню, — сказал я, когда ко мне вернулась способность говорить. Меня терзали жалость к Гесперу и отчаянная, отравляющая благодарность за спасение груза.

— В таком случае я вам помогу, — сказал стеклянный человек, пока я царапал своими бесполезными ногтями заваренные швы золотистого лица. — После этого, к сожалению, я буду вынужден отбыть по своим делам.